«Слишком поздно»

С трудом размыкаю глаза — в них будто насыпали песка. Мама уже приготовила завтрак: на тарелке высятся постные оладушки «от дрожжей толстеешь», в фарфоровой мисочке краснеет горка перетертой клубники без сахара. Аппетита нет, живот сводит при одном виде еды. Я размазываю клубнику по дну кровавой кашицей и сбегаю в школу. У раздевалки топчется Кэт, поправляя перед зеркалом прическу. Её смоляные волосы заплетены в косу, глаза подведены серым карандашом. Кэт одета в настолько рваные джинсы, что они скорее похожи на шорты с лоскутами ткани, висящими по краям. Другую бы в нашей школе давно отругали за внешний вид, но Кэт всё сходит с рук. — Макс, куда торопишься? Эй, постой! — Она ловит меня за рюкзак и, цокая каблуками, ведет к кабинету истории. — Я за тобой не успеваю. Прикинь, что вчера случилось... Нехотя замедляю шаг. Кэт рассказывает, что её парень, Дима, на вечерней тренировке сломал ногу, потому она не спала, не ела и вообще всячески переживала всю ночь, а утром извела полтюбика тонального крема на синяки под глазами. — Ты сам-то как? — Кэт переводит на меня взгляд, когда мы подходим к классу истории. — Нормально, — привычно откликаюсь, дернув за дверную ручку. Кэт пожимает плечами. Я её задание. В прямом смысле слова. На следующий день после того, как не стало Марины, классная руководительница пригласила Кэт к себе после урока и сказала что-то типа: — Катерина, ты самая популярная девочка в классе. К твоему мнению все прислушиваются, потому возьми Максима под своё крыло. Ему сейчас тяжело: он никому не нужен, у него нет друзей и подруг, а от его кислого выражения лица вянут не только фиалки. Ну и Кэт ответила что-нибудь в своем духе, цокнув языком: — Мне, что, изображать его подружку? На что классная руководительница повела густыми бровями. — Хочешь итоговую пятерку по алгебре? Кэт, которая в алгебре ни бум-бум, закивала. — Окей, раз уж вы просите. Разумеется, я не присутствовал при их разговоре. Но нетрудно догадаться, о чем они общались. Неспроста же Кэт сидит со мной и на уроках, и в столовой; терпеливо отвечает на любые вопросы, изображая подругу. Раньше здоровалась через раз, а теперь мы неразлучны. Ей хорошо дается новая роль — Кэт с первого класса играет во всех театральных постановках и даже ездила с драмкружком на фестиваль театрального искусства. Я ей почти верю. Но Кэт не хватает душевности. Мы разные, хоть она и старается вовлечь меня в свой — популярный — мир, где нет никаких забот, кроме шмоток и парней. Неделю назад она пинками привела меня в кафе с вкуснейшим bubble tea на свете. Я даже и не подозревал, что если в обычный чай добавить кусочки желе, получится так классно! Зато теперь хожу в Crazy Bubbl, а именно так называется кафе, почти каждый день. Там, действительно, крейзи! На белых обоях брызги красок, а стена у барной стойки утыкана распечатанными снимками из их «Инстаграма». Вместо столов и стульев — мягкие пуфики. Музыка бьет битом. Чай подают в пластиковых стаканчиках, на каждом из которых нарисован смайлик. Нет ни унылых официанток в передниках, ни подносов, ни керамических чайников — ничего из того, что превращает кофейню в банальность. Ценники там, конечно, — закачаешься. Кэт не видит в них ничего запредельного, а я всякий раз выскребаю последнюю мелочь и никогда не беру двойную порцию. А на выходных она затащила меня к своим друзьям на дачу, откуда я сбежал тем же вечером. Уехал на последней электричке после того, как хозяин дачи напился какой-то дряни и рыдал на кухне, а его друг лапал меня за коленку и лез целоваться. Когда я в спешке закидывал одежду в рюкзак, Кэт только пожала плечами — мол, сам не понимаешь, от чего отказываешься. У нас нет ни единого общего интереса, так откуда же взяться дружбе? — Ребят, а вы в курсе, что Макс завела инста-блог?! — во весь голос заявляет Кэт. — Ничего я не завел! — пытаюсь перебить, чтобы одноклассники не вздумали залезать ко мне и рассматривать то фото. Они же будут смеяться или изображать сострадание. Поздно. Кэт сбрасывает мой профиль в наш групповой чат. Ну вот на кой черт я ей отправлял ссылку? Телефон безостановочно вибрирует. Лайки растут. Класс добавляется ко мне в подписчики. Девочки говорят, что фото с кошкой шикарное, а мы с Мариной очень симпатичные. Даже парни помалкивают, хотя месяц назад назвали бы и меня, и Марину, и Машку Вторую швабрами. Никогда раньше одноклассники не проявляли к нам ничего, кроме равнодушия. Зачем лгать? К чему пытаться быть участливыми? Для них мы с Мариной были никем. От нелепой жалости тошнота подкатывает к горлу. Лицемерие — повсюду. В школьной газете тоже написали: «Горюем вместе с семьей Марины», а на следующей странице выложили статью о «комедиях, способных довести до икоты». Представляю, как смешно Марине наблюдать за всем этим оттуда. — Спасибо, — бурчу я, уткнувшись в учебник. — Обязательно ко всем добавлюсь. На мое счастье, в кабинет заходит историчка. Она нудит, что Перестройка сменила период «застоя», а в наших головах не откладывается ничего, кроме непонятных названий. Кэт под столом переписывается с Димой и изредка выдает ироничные замечания: — Зойка — единственный живой экспонат первобытнообщинного строя, — это она про историчку. — У нее и телефон с тех времен сохранился, — показывает на кнопочный мобильник Зои Павловны, лежащий на краю учительского стола. Я не улыбаюсь, а вот Ирка подобострастно хихикает с задней парты. Зоя Павловна учительница, незлая и справедливая, но старенькая, а потому совсем глухая; она расписывает на доске какие-то даты, а Кэт распаляется, не сдерживаясь. — Как вы думаете, Зойка застала динозавров? Не, она была причиной, почему те вымерли. — Её плечи трясутся от беззвучного хохота. — Мккс, ну и чего сидишь такой тухлый, будто это ты помер, а не Татарчук? — заявляет она, но тут же понимает, что именно ляпнула. — Ой, — глаза округляются, — прости. Я случайно. Случайно?! Во мне закипает ярость, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Поднимаюсь так резко, что стул валится на пол. Бах! Все, как назло, замолкают. Зато Зоя Павловна реагирует на громкий звук и оборачивается к нам, слепо сощурившись. — Максим! Что за вольности?! Ну-ка сядь на место! — Стучит указкой по доске, но я не реагирую. Как ей ответить? «Уж простите, что Кэт ржет над смертью моей лучшей подруги?» Хватаю рюкзак и сбегаю подальше от всех. Перед глазами всё расплывается пятнами, и мне кажется, что я запнусь о собственную ногу и непременно навернусь с лестницы. Не удержу равновесия. Разобьюсь вдребезги, как хрустальная ваза. И пусть. Так будет лучше для всех. Почти забегаю в гардероб, но у поворота меня ловит Наташка. — Давай-ка заглянем на минутку ко мне. Держи. — Протягивает носовой платок, но я уже стер слезы рукавом пуловера. — Мы плачем, приходя на свет, а все дальнейшее подтверждает, что плакали мы не напрасно[1], — вздыхает она горестно. Обычно Наташка держит дверь в свой кабинет нараспашку — «эта дверь открыта так же, как и я сама», — но теперь запирает её изнутри и садится напротив меня. Нас разделяет пустой письменный стол. Никогда не понимал, зачем в школе психолог? Неужели хоть кто-то в здравом уме пойдет делиться проблемами с взрослой теткой? Пожалуется на парня-неудачника или на безразличие родителей? На то, как напился дешевого пойла и не помнит, что творил после вечеринки? Не верю. Именно поэтому Наташка так воодушевилась, когда новость о Марине пробежалась шепотками по школьным коридорам. У неё появилась настоящая работа. С того дня она проводит с нами дополнительные занятия, требует честности, зазывает в свой кабинет на «непринужденную беседу» и просит заполнять тупые анкеты. Думали ли вы о самоубийстве? А. Думаю постоянно Б. Часто В. Редко Г. Никогда Д. Думаю прямо сейчас, потому что от идиотских вопросов хочется утопиться. Правильный ответ: «Г». Да-да, в анкете есть правильные или неправильные ответы! И вообще, как отвечать честно, когда анонимностью даже не пахнет — каждый бланк именной? Наташка не подозревает, насколько всем наплевать и на Марину, и на то, что она ушла дождливым пятничным вечером, перед самыми выходными. Написала свой последний статус в социальной сети, под которым сейчас плодятся однообразные соболезнования, и... всё. А я здесь — дышу, двигаюсь, разговариваю, но не живу, — и вынужден отвечать на наводящие вопросы. Как эта девица может называться психологом, если даже одевается по-дурацки: в темные блузки и бесформенные юбки длиной ниже колена? Если носит очки, моет голову раз в четыре дня и бубнит себе под нос что-то несуразное? — Макс, что с тобой? — Я немного сорвался. — Сцепляю пальцы в замок и рассматриваю клубок пыли, не выметенный уборщицей. — Неудивительно, ведь ты копишь всё в себе. Глубоко вдохни и резко выдохни. Расскажи, что скопилось на сердце. — О нет, она опять заводит знакомую песню! — До сегодняшнего дня нам не удавалось поговорить по душам. Знаешь, смерть Марины коснулась каждого в этой школе. «Не смерть — уход. Она просто ушла», — твержу себе. — Марина была светлой и невероятно талантливой девочкой. — Наташка качает головой. Меня распирает от негодования. Нет, нет и нет! Что за бред?! Марина ничем не выделялась: не умела готовить, вышивать, вязать, рисовать или петь. Да ей на ухо наступил не медведь, а целое стадо слонов. Марина не увлекалась никаким творчеством. Она была самой обычной. Чувствую, как закипаю, а Наташка продолжает, поправив дужку очков: — В этом кабинете мы частенько обсуждали её фотоснимки за чашечкой чая.

В смысле?..

Я поднимаю полный непонимания взгляд. — Она ходила к вам? — Да, — соглашается Наташка, радостная, что я поддался на её манипуляцию. — Не ежедневно, но несколько раз в месяц. Мне очень нравилось общаться с Мариной. — Вы лжете, — выдавливаю из себя и ощущаю, как щеки наливаются краской. — Марина бы сказала, что ходит к психологу. Она ни разу не заикалась про вас! Но психолог улыбается каким-то своим мыслям. — Мне незачем обманывать тебя. Марина была честна со мной, и она бы не хотела, чтобы её лучший друг сейчас страдал, убегал с уроков и плакал где-то совсем один. «Не лучший, а единственный», — хочу поправить, но прикусываю язык. Не может быть. Бред. Несуразица. Моя Марина — простая и понятная — не стала бы проводить время с этой унылой девицей, от которой пахнет не духами, а хозяйственным мылом. Впрочем, в последний год Марина оставалась после уроков на какие-то дополнительные занятия. Мне говорила, что по химии, а я не понимал, на кой ей химия, которую она знает в совершенстве? Неужели Марина скрывала от меня дружбу со школьным психологом? — Скажи, ты ведешь дневник? — спрашивает Наташка проникновенно. — Да, — отвечаю без особого энтузиазма. — Я завел инста-блог. Выкладываю туда свои снимки. Надеюсь, что её смутит незнакомое слово, но Наташка выставляет большой палец в знак одобрения. — Какая неординарная идея. Какого рода фотографии ты делаешь? Тебе нравится то, чем ты занимаешься? Наташка — первая, кто всерьез интересуется моим блогом. Не из жалости. Не чтобы проявить участие, а с неподдельным любопытством. В её взгляде загораются искорки, и внезапно меня прорывает: — Пока не уверен. Я только начал выкладывать фото, но уже есть несколько подписчиков. Правда, я буду скрывать записи от одноклассников, потому что не хочу делиться с ними личным. Мне не нужны лайки из жалости. — Согласна. Такие дневники лучше вести под вымышленным именем, чтобы никто из знакомых не лез в твое личное пространство. Да и чужих людей, по правде, незачем туда пускать. — Возможно, — обрываю её. — Не настаиваю на своей правоте. — Наташка поднимает руки ладонями ко мне. — Кстати, я тоже веду блог. Она добавляет очередную цитату, открывая на телефоне инста-профиль. Экран наполняется красками: цветы, вязание, озера и лесные просторы. У Наташки аж пять тысяч подписчиков, даже больше, чем у Кэт! — Между прочим, создала по совету Марины. Мы сошлись с ней на любви к фотографии. Если захочешь — добавляйся. — У Марины была страница? — не верю своим ушам. Кивает, но отказывается дать ссылку. Якобы запамятовала. Мы недолго обсуждаем учебу и планы на лето. Всё кажется безобидным, пока Наташка не произносит: — Макс, скажи, ты что-нибудь слышал о «группах смерти»? — О чем? — я недоуменно хмурюсь. — Ну, о группах в социальных сетях, куда заманивают подростков и принуждают их к суициду. — Она отводит взгляд в сторону. — Тебе не кажется, что Марина могла стать жертвой чьей-то расчетливой игры на смерть? Какая же бессмыслица! Мои брови ползут ко лбу, а губы кривятся в ироничной ухмылке. Сразу видно, что Наташка пускай и молодится, но внутри — старуха старухой, иначе бы даже не допустила мысль, что где-то в соцсетях есть группы, которые кого-то там убивают. Только у закостеневших взрослых во всем и всегда виноват интернет. Зрение испортилось — разумеется, из-за компьютера; проблемы в учебе — слишком много зависаешь в сети. Им невдомек, что в мировой паутине сконцентрирована целая жизнь, гигантская, вылезающая за рамки государств, возрастов и статусов. Здесь все равны, а запреты практически отсутствуют. Интернет не поддается контролю, не укладывается в рамки и стереотипы — а потому некоторые считают, что в нем скоплено всё зло на планете. — Нет, — отвечаю максимально резко и поднимаюсь, собираясь уйти. Наташка задерживает меня легким прикосновением к руке. — Я бы не спрашивала тебя об этом, но недавно вспомнила один разговор с Мариной. — Она жует губу, сомневаясь, надо ли продолжать. — В тот день она была такая окрыленная, всё рассказывала, как нашла единомышленников, как они делятся друг с другом наболевшим. Я очень обрадовалась и посоветовала почаще общаться с теми людьми, — Наташкин голос срывается, словно наша психолог по-настоящему переживает о случившемся. — А спустя несколько дней Марина…покончила с собой. Я даже не думала связывать произошедшее и тот её рассказ, пока не прочитала статью в газете о «группах смерти». Якобы там есть какие-то ужасные квесты, ради победы в которых участники платят своей жизнью. Её глаза блестят под толстыми линзами очков. — Ладно, — Наташка дергает плечом. — Вероятно, я себя накручиваю. Когда гимн бьет по ушам первыми нотами, она отпускает меня на все четыре стороны, даже не отругав за прогул урока. — Заходи, если будет свободная минутка, — предлагает вместо прощания. Выскочив из душного кабинета, я вливаюсь в пестрый поток старшеклассников, который тащит меня прямиком в столовую. Голова гудит. Незадолго до того, как уйти, Марина с кем-то познакомилась? Почему она хвасталась новыми друзьями перед Наташкой, а мне, своему лучшему другу, не сказала ни слова? Ревность — неоправданная, мелочная, глупая — терзает меня, рвет в клочья. Пока гомонящая очередь продвигается к кассе, я пытаюсь осмыслить разговор с Наташкой. Что-то не складывается. Как минимум, сами по себе «группы смерти» — даже звучит тупо. Разве способен какой-то паблик довести до самого края и столкнуть вниз? Разумеется, нет. Скорее всего, эти группы придумали какие-нибудь всезнайки-психологи, считающие, что если человек увлекался виртуальным миром — значит, тот его и прикончил. Надо же как-то оправдать собственное бессилие перед необъяснимым. Окончательно уверившись, что Наташка просто «разводила» меня, и вся её история про невероятно-таинственных-друзей — несуразная выдумка, я успокаиваюсь. Горячий чай и булочка с маком «в ней столько калорий, что проще съесть кусок сливочного масла» возвращают меня к реальности. Остаток учебного дня Кэт извиняется, причем так вычурно и красочно, что ни капли не верю в её раскаяние. Это набор красивых реплик, очередная роль, и ничего более. За её словами нет искренности, и глядит она куда угодно, только не на меня. «Не верь тем, кто много говорит и совсем не смотрит в твою сторону, — наставляла меня бабушка. — Легче врать, когда отводишь взгляд». Бабушка научила меня многому. Её хрипловатый, будто простуженный голос прочно отпечатался в памяти. Бабушка знала Хрущева, не лично, конечно, но видела его по телевизору, а потому я всегда считал её невероятно старой. Она любила рассказывать о Москве и Ленинграде — да-да, она называла Питер Ленинградом! — тех времен, о советских запретах и правилах, о тогдашней моде. — Наши девчушки носили точно такие же плиссированные юбочки, как твои одноклассницы, — уверяла она, а я сидел с открытым ртом и не верил, что в том мире было что-то современное. — Только у вас выбор больше, мы-то довольствовалась малым. Бабушка не застала Великую Отечественную войну, но делилась воспоминаниями тех, кто воевал и был в блокаде, кого забрали в эвакуацию. И я представлял войну как черно-белый фильм, где кадры молниеносно проносились, землю усыпали снаряды, а люди — худые до изнеможения — не сдавались и не отступали до самого конца. Потому что у них была цель — спасти Родину от фашизма. Бабушка очень любила меня, а я — её. Она приучила меня не говорить, а слушать. Не тратить слова попусту, смотреть вперед и никогда не унывать. Потому, когда она умерла, я ходил с приклеенной к губам улыбкой и заверял родителей твердым голосом: — Всё отлично. Иногда я думаю: может, потому папа и взбесился? Неспроста же он ушел от нас спустя три месяца после смерти бабушки? Не вытерпел моих гримас, оскорбился и развелся с мамой, чтобы только не видеть меня? Что, если он потому и называет меня полным именем, что терпеть не может?.. Вдруг во всем виноват именно я? Бесполезный Макс, от которого один только вред. Разумеется, папе я о своих тревогах не рассказываю — он до последнего будет отрицать очевидное. Иногда мне кажется, что взрослые считают подростков недалекими. Нас опекают как маленьких, но при этом требуют самостоятельности. От нас скрывают правду, но хотят, чтобы мы были честны. Наши проблемы считают незначительными, с нашими желаниями не считаются. Мамы-папы-учителя убеждены, что наши жизни можно — и нужно — контролировать. Потому мы молчим. Копим в себе страхи и переживания, чтобы в один день переполниться ими до краев. Разбиваем в кровь костяшки пальцев. Беззвучно кричим в подушку ночами. Мы становимся дикими от черноты, разрывающей изнутри, а родители недоумевают: что стряслось с их замечательными детьми? Ничего не стряслось, просто мы давно повзрослели. Изображение № 1: Прозрачный стакан с ярко-розовым чаем, на боку которого отпечатан плачущий смайлик. Подпись: Это мой новый профиль, где не будет реальных имен. Зовите меня Одиноким лисом, ладно? По-моему, очень симпатичный ник. Что нужно знать обо мне? Ну...Мне нравится Крейзи бабл за то, что здесь никто не обращает на тебя внимания. На соседнем пуфике целуется какая-то парочка, а я пью малиновый чай и листаю ленту. Иногда мне хочется, чтобы, кроме интернета, ничего не существовало. Пусть бы все друзья были нереальными. В смысле, реальными, но далекими. Сетевыми. Мы бы с ними переписывались вечерами, но никогда не виделись. Мне кажется, я не привязывался бы к ним так прочно, как когда-то к своей М. Не люблю теги, но поставлю парочку из тех, которые считаю уместными, а не популярными. Всем пока! #крейзибабл #мирбезинтернета #bubbletea

***

Поразительно, как одно зернышко-слово может разрастись в гигантское древо сомнений. До позднего вечера я слоняюсь по тесным улочкам, не находя себе места от чего-то, что кусает поджилки, впивается зубами-иглами в позвоночник. Почему-то слова Наташки, днем кажущиеся несусветной ерундой, приобретают новые — зловещие — оттенки с наступлением сумерек. В темных подворотнях и в молчаливом сквере, и в затихших проспектах мерещится опасность. Группы смерти всё ещё представляют мне аморфным злом, которое изобрели взрослые для того, чтобы обвинить во всех бедах интернет. Всё это не взаправду. Тогда почему я залезаю на страничку Марины и прокручиваю стену, вчитываясь в цитаты из фильмов и книг? Порою они переполнены грустью, но какого подростка не охватывает черная как туча депрессия?Моя подруга была увлечена мелодрамами, зачитывалась романами о настоящей любви, чаще всего трагичной — но в её статусах нет отчаяния. Хм, всё-таки одна запись выбивается из общего настроения. Раньше я не обращал на неё внимания, но теперь, перечитав трижды, напрягаюсь.

«Я готова играть»

Без смайлика, без какой-либо ясности, что скрывается за, казалось бы, непримечательной фразой. Три слова, за которыми может быть что угодно. Возможно, Марина собиралась на соревнования или участвовала в каком-то флешмобе? Вроде нет. Кажется, я спрашивал у нее про статус, но что она ответила?.. Я прокручиваю наш диалог, с даты на дату, с числа на число, когда телефон начинает вибрировать, и на экране высвечивается: «Маман». — Когда домой? — спрашивает она. — Уже иду. — Ты гуляешь с кем-то? — В мамином голосе появляется терпкая нотка тревоги. — Или один? Почему так долго? — Мам, я один. Не волнуйся, — отвечаю нетерпеливо. — Точно ничего не случилось? — Ничего! Всё, скоро буду. Первым нажимаю на сброс. Терпеть не могу, когда меня достают бессмысленными вопросами. Вот какая разница, с кем я хожу, чем занимаюсь? Если вдуматься, мама вырастила идеального ребенка: не пью, не курю, не ошиваюсь в сомнительных компаниях, в неприятности не влипаю. Что ещё надо? Вон, Кэт как-то набила на лопатке галочку-птичку, так её родители неделю хватались за сердце. Но в итоге смирились, даже одобрили. С другой стороны, меня начинает глодать совесть. Мама и так максимально не лезет ко мне — чего обижаться на разовый звонок? Не отлипая от телефона, я сворачиваю к дому. Переписка пестрит нашими эмоциями, стикерами и голосовыми сообщениями. Марина постоянно отправляла мне репосты из популярных групп, а я ей — песни. Мне не хватает нашего общения, иногда безумного, а иногда столь доверительного, что кажется — никого другого я не смог бы подпустить так близко, на расстояние удара. Нашел! Взгляд бежит по строчкам. Мой полный любопытства вопрос: «А что это означает?» и беззаботный ответ Марины: «Да ерунда, мысли вслух». Почему я удовлетворился этой отпиской? Не допросил, не усомнился — безропотно проглотил, как глотают нелепые отговорки. Нет, я зря себя накручиваю. Было бы что-то важное — подруга обязательно бы поделилась этим со мной. Чушь же, какие могут быть смертельные игры… Или не чушь? Марина не выглядела грустной и никогда не думала о том, чтобы свести счеты с жизнью. У неё был парень, она хотела поступить в институт на журналиста. А потом как в убыстренной перемотке: прощальный статус — прыжок — липовая аллея на кладбище и могильный камень без фотографии. Классной руководительнице сообщили на выходных, а в понедельник она собрала нас перед первым уроком и прошептала дрожащими губами: — Я не знаю, как сказать. Это немыслимо, но...Марины Татарчук больше нет. Меня тут же облепили взгляды одноклассников. Липкие, назойливые, неприятные взгляды, которые хотелось сбросить с себя как намокшую одежду. Помню, я кивнул и...улыбнулся. Потому что бабушка учила никогда не выворачивать душу наизнанку перед чужаками. Когда я вхожу в подъезд, и когда поднимаюсь по лестнице, и когда роюсь в сумке, чтобы найти связку ключей — читаю наш диалог. Ключ входит в замочную скважину, но я не проворачиваю его. Есть кое-что ещё. Одна-единственная картинка, отправленная Мариной каким-то тоскливым вечером. На ней изображено окровавленное запястье, бритвенное лезвие, зажатое в кулаке, и короткая подпись внизу: «Это мой выбор». Меня начинает подташнивать, как и в тот раз, когда я впервые посмотрел на картинку. Она была опубликована в группе «Слишком поздно». Марина скинула её без каких-либо комментариев, а я открыла и тут же закрыла. Порезы на запястье были реальными: глубокие рытвины сочились алой жидкостью. «Фу, мерзость какая», — написал я, а Марина ничего не ответила. Никогда мы не поднимали тему суицида: обсуждали парней и скорые экзамены, желание свалить прочь из города, переехать куда-нибудь, где нет назойливых учителей и родительского контроля. Подобных картинок Марина больше не скидывала. Всеми стремлениями, каждой мечтой о будущем она планировала жить. Это было за три недели до того, как случилось непоправимое. Ключ прокручивается в замке, и дверь, скрипя, открывается. Мой палец давит на название группы. Я перехожу по ссылке.

Доступ закрыт.

***

На город опускается ночь, темная и беззвездная. Такими ночами одиночество так сильно сдавливает горло когтистыми лапами, что дыхание перехватывает. Марина была подписана на сотню страниц, но все они открытые и совершенно непримечательные: картинки, посты, обсуждения, мнения, сплетни, слухи. «Слишком поздно» внешне ничем не отличается от других групп. Всё как у всех. Только вот в ней всего семьсот подписчиков, и она недоступна тем, кому не даст разрешения на вступление лично админ. Зачем закрывать обычную группу? Желание докопаться до правды оттеснило все мысли, но вполне вероятно, что никакой правды не будет. Марина просто сдалась под напором трудностей, а группа просто закрыта. Как одержимый, я навожу курсор на обложку, но после тянусь к крестику — закрыть вкладку. Во мне бурлят сомнения, скручиваются змеиным клубком меж ребер. Ладно, если это всё ерунда, то посмотрю и удалюсь. А если нет?.. Что тогда делать? Участники тоже вполне обычные: школьники и студенты, любители аниме и футбола, тяжелого рока и уличного рэпа. Тыкаю на одного, второго, третьего подписчика. Они никак не пересекаются друг с другом, кроме сущего пустяка. У всех них есть один общий друг. Марина. «Она была такая окрыленная, всё рассказывала, как нашла единомышленников». Эти люди из разных городов. С Мариной их не связывает ничего. Ничего, кроме закрытой страницы в социальной сети и таинственной дружбы. Подать заявку на вступление в группу. Заявка отправлена.