«Слишком поздно»

«Заявка отправлена», — издевательская надпись за ночь не сменяется ни отказом, ни одобрением, и мне остается лишь смириться с ней. Ненадолго отпустить из головы. Переключиться на что-то незначительное, что не скребется в животе неосознанным страхом. От недосыпа кружится голова, и все уроки я откровенно сачкую. Да и как можно углубляться в биологию или обществознание, когда на улице жарит почти летнее солнце, а в кабинетах так душно, что хочется стянуть с себя лишние слои одежды и уйти загорать в парк? Кэт с Иркой так и поступают. На них легкие платья, под которыми виднеются завязки купальника — девочки переоделись в туалете после уроков, иначе директор бы устроил истерию на тему неподобающего внешнего вида — одинаковые солнцезащитные очки скрывают половину лица. Ирка так умело копирует Кэт во всем, что издалека подружки неотличимы. — Пойдем с нами? — зазывает меня Кэт, когда мы выходим из школы. — Не, я просидел до утра в интернете. Меня жутко рубит, — честно признаюсь я и протяжно зеваю. — Развлекитесь сами. Ирка смеряет меня взглядом, означающим: «Ну и сиди один, неудачник», а Кэт издает протяжный вздох, мол, он опять за своё. Но в итоге от меня отстают, и на том спасибо. В надежде пообедать и завалиться спать, я спешу домой. Ага, как бы ни так! Мама затеяла генеральную уборку. Кошмар! Она носится по кухне, засучив рукава клетчатой рубашки. Из-под нелепой косынки выбивается прядка волос. У мамы вид совершенно ненормальный, как у Безумного Шляпника. Глаза горят азартом — так всегда, когда она берется за что-то всерьез. — Привет! — Взмахнув шваброй, мама чуть не сбивает с тумбочки вазу. — Как успехи? Я пожимаю плечами и, стянув кеды, заталкиваю их на обувную полку. Волочу за лямку отяжелевший рюкзак и запираюсь в комнате. — Твою спальню не трогала, — доносится до меня мамин голос. — Приберись. У мамы есть маленький, но весомый недостаток — она помешана на порядке. В нашей квартире так чисто, что можно есть с пола. Любое пятнышко — даже крошечное — будет обнаружено и стерто, пусть даже на его устранение потребуется весь день. Однажды я испачкал диван йодом, так мама не ложилась спать, пока не оттерла обивку дочиста. Это невыносимо. Мне хочется быть нормальным подростком: жить в бардаке, спотыкаться о горы одежды и изредка забывать, куда я подевал носки. — Может, завтра? — уныло вопрошаю я, заранее предугадав ответ. — Нет, сегодня. Чистые полки — чистые мысли. Спорить с мамой себе дороже, потому я вяло переставляю фоторамки, отряхиваю мягкие игрушки от кошачьей шерсти. Плюшевый заяц смотрит на меня с укором — я давно не сплю с ним в обнимку и достаю только затем, чтобы выбить из него пыль. Всякий раз мама просит избавиться от старых вещей, но я не могу заставить себя выбросить что-то из прошлого: мягкие игрушки, подаренные отцом, одежду, которую давным-давно купила мне бабушка, даже плакат с некогда любимым актером — потому что это всё напоминает мне о детстве. Вот и заяц когда-то был моим лучшим другом, а теперь всего лишь пылесборник, как выражается мама. Заглянув за шкаф, я обнаруживаю там паука размером с мой ноготь. Паук, словно учуяв опасность, забивается в самый угол. Крохотные лапки проворно перебираются по паутине. Я рассматриваю его, но не трогаю, не смахиваю метелкой. Пусть в спальне будет хоть частичка беспорядка. Вот бабушка не любила уборку. Она считала, что ценен человек, а не вымытая посуда. Наверное, из-за этой несхожести мама и не сошлась характерами с бабушкой, а за спиной называла её пренебрежительно «свекровью». Слово показалось мне оскорбительным, и однажды я наябедничал бабушке на маму, а та лишь рассмеялась: — Так я и есть свекровь. Я — мать твоего папы, тебе бабушка, а твоей маме — свекровь. Понятно? — Вроде бы. — Почесал в затылке. — Значит, другая моя бабушка, ну, мамина мама, для папы тоже свекровь? — Теща, — поправила бабушка, после чего нарисовала на тетрадном листочке кучу всяких семейных связей, непонятных и запутанных. Если по правде, слово «свекровь» нравится мне больше, чем «теща». Дело в том, что бабушку по папиной линии я обожал, а к маминой всегда относился с опаской. Вторая бабушка всех учит жизни. Маму называет бесхребетной, а меня — растяпой. Называет не со зла — она просто не умеет иначе. Даже когда хвастается мной перед соседками, говорит: «Неумеха-то мой вон чего учудил». После встреч с бабушкой мама всегда мрачнеет и замыкается в себе. Впрочем, бабушка живет за семьсот километров от нас, потому гостим у неё мы исключительно летом. Я люблю вторую бабушку, но не доверяю ей так безоговорочно, как папиной маме. Интересно, мне уже одобрили вступление в группу? Нет. Заявка всё ещё висит где-то в цифровом пространстве, непрочитанная администратором. Тот, кстати, в сети появился, но почему-то не спешит сделать меня частью «Слишком поздно» либо навсегда вычеркнуть из списка допущенных лиц. Неизвестность пугает. Что может быть внутри такого, что админ должен придирчиво рассматривать каждого кандидата на вступление? Может, у них ещё и отбор специальный? Типа закрытого клуба, куда допускают лишь избранных. Надо бы отвлечься, иначе точно свихнусь от незнания. Прибравшись и поужинав, я решаю найти профиль Наташки в «Инстаграме». О чем она может писать? Наверняка, о чем-то безмерно скучном. Долго просматриваю записи. Неплохо. Снимки четкие, симпатичные, а философские цитаты вставлены более-менее в тему. Оказывается, Наташка тоже ходит по кафе-барам, отдыхает на природе с друзьями и даже встречается с мужчиной! Она не похожа на унылого школьного психолога, когда переодевается в джинсы и клетчатые рубашки, распускает тугой хвостик и снимает очки. Залезаю в подписки Наташки, намереваясь обнаружить среди них Марину. Но тотчас нажимаю на кнопку «Назад». Поищу профиль Марины завтра, иначе опять не усну. Буду грызть себя изнутри. Вспоминать. Трудно побороть любопытство, но я справляюсь. Изображение № 2: Полумесяц покачивается на облаках, а под ним темную аллею освещает одинокий фонарь. Подпись: Мне нравится луна. В ней есть что-то загадочное и манящее. Вечерами хочется кому-то открыться, но у меня не так много виртуальных друзей (реальных вообще нет), чтобы болтать с ними ночами напролет. Что нужно знать обо мне ещё? Я не очень общительный, иногда угрюмый и резкий. Мой характер терпела только М. Но если вдруг захотите пообщаться — я всегда рад. Добрых снов. #одиночество #ночь Добавляю ещё несколько тегов, жму кнопку отправки. Моя запись появляется в ленте, и луна — без всяких фильтров — сияет с экрана мобильного телефона. Её отмечают комментариями и лайками. Приятно, что кому-то пришелся по вкусу мой текст, что кто-то, возможно, думает так же, как и я. Не самая плохая идея — вести онлайн-дневник.

***

Уведомление появляется ближе к полуночи: «Ваша заявка на вступление одобрена». Моё сердце на секунду останавливается, чтобы забиться чаще, сойдя с ритма. От волнения, едкого как кислота, трясутся руки. Я захожу на страницу и морщусь при виде закрепленной записи. Девушка улыбается, закусив лезвие. В глазах так и плещется бесконечное отчаяние, они настолько пропитаны болью, настолько лишены всякого смысла, что кажется — это кукла в оболочке живого человека. Она плачет — слезы в перемешку с черной тушью стекают по обеим щекам, — но почему-то продолжает тянуть эту неестественно жуткую улыбку, намертво приклеенную к губам. Ничего особенного, но мне становится не по себе. Я должен закрыть эту страницу и забыть о ней, но палец ведет по экрану, и лента новостей оживает, ползет вниз, открывая картинку за картинкой. На некоторых нет ничего, кроме черного фона и белого текста. Слова тяжелые, но понятные и знакомые почти каждому подростку.

Я отвергаю этот мир. Его смех мне заменят слезы. Ты тоже говорил, что счастлив, скрывая в душе черноту? Мы, дети заблудшего поколения, никому не нужны. Они будут скучать, если меня не станет?

Здесь много дельфинов и бабочек, китов, устремленных в небеса. Изображения разные: реалистичные и ненатуральные, почти карикатурные. С кладбищенских надгробий смотрят незнакомые люди. Безлюдные крыши на рассвете манят к себе. Тянущееся вдаль железнодорожное полотно приглашает балансировать по рельсам. Разрисованные запястья пульсируют. Плачущие люди спешат отвести взгляд от прицела фотоаппарата. Израненные судьбы повсюду. И кровь. Так много крови, что на губах становится солоно. Первые минуты меня трясет от отвращения, но чем глубже я закапываюсь, тем сильнее впускаю «Слишком поздно» в себя. Есть в ней что-то, что заставляет остаться ещё на секунду, а потом ещё на одну, и ещё. Здесь все свои. Участники анонимно и открыто делятся переживаниями, оставляют комментарии. Ежедневно кому-то разбивают сердце, а кто-то другой теряет смысл жизни. Тогда он пишет в группу, а ему отвечают другие, расколотые или сломленные, или учащиеся жить заново. Кажется, Наташка глубоко заблуждалась. Эта группа не толкает на самоубийство, а позволяет найти тех, кто подаст тебе руку помощи. Да, иногда тут выкладываются трагичные посты — но лишь потому, что каждый подросток знает, каково страдать. Я возвращаюсь к началу страницы и читаю новую запись, которая появилась только что: «Приветствуем нашего нового друга, Максим». Имя подсвечено ссылкой и ведет на мою страницу. На губах расплывается глупая улыбка, а в животе поселяется тепло, солнечное, живое. Впервые за долгое время меня кто-то выделил среди толпы. Следующий час ко мне в друзья добавляются самые разные люди. Из России и Беларуси, из Украины и Казахстана. Их так много, что я не успеваю запоминать имена. Они отправляют мне смайлы и многозначительно добавляют: «Круто, что ты с нами!» Мне хочется спросить: «Слушайте, а что это за группа?», но вопрос кажется тупым. Мол, а чего подписывался, если не знаешь. Ничего, я всё выведаю сам.

***

Субботнее утро наступает внезапно. В секунду темень сменяется ослепительным светом. Солнечные лучи поглаживают по волосам, настырно лезут в глаза. Я давно не сплю, но не нахожу в себе сил подняться с кровати. Слишком тяжело. Как только я встану, официально начнется день, и придется жить. На кухне мама готовит завтрак, напевая песенку из рекламы шампуня. Гремят кастрюли, шумит вода, пищит микроволновка. Перевернувшись на бок, накрываю голову подушкой. Звуки смолкают, и в ушах отдается биение сердца. Одиночество вновь давит на виски. Рывком стягиваю с себя одеяло. Чищу зубы — может, сделать фото ванной комнаты? — одеваюсь в шорты и футболку — или гардероба? — завтракаю вязкой овсяной кашей, которая прилипает к зубам. — Зайдешь сегодня к папе? — Мама сидит напротив, уперев подбородок в кулак. — А надо? — уточняю я, проглотив кашу, не жуя. Она равнодушно дергает плечом. Мамины глаза всегда пустеют, когда речь заходит об отце. Родители не общаются и никогда не вспоминают друг друга. Почему, расставшись, они оборвали любые контакты? Что послужило причиной? Я помню, как счастливы мы были раньше. Помню, как ходили в парк аттракционов, где взмывали ввысь на цепочных качелях, и мама заливисто смеялась, а папа называл меня трусишкой. Помню, как мама подкрадывалась к папе со спины и крепко обнимала его, а он целовал её в щеку. Неужели любовь может взять и иссякнуть? Лопнуть как мыльный пузырь? — Сходи, если хочешь. — Мама наливает мне зеленого — экологически чистого и полезного, а потому особенно гадкого — чая без сахара. — Папа, должно быть, соскучился. Сомневаюсь. Мой папа не умеет скучать, ведь у него маленький ребенок, тяжелая работа и любимая жена. Я — лишь пунктик в его списке важных дел. Ненужный такой пунктик, бесполезный, но от которого не избавиться. После завтрака я звоню отцу и, запинаясь, спрашиваю: — Можно зайти к вам на часик? — Не задавай глупых вопросов, Максим, — ворчит он в трубку, а у меня внутри обрывается струна. — Мы ждем тебя в любое время. В их квартире всегда шумно: болтает на своем языке Матюша, папина новая жена Юля безостановочно готовит то завтрак, то обед, то ужин. Скворчит масло на сковородке. Трясется, возмущаясь, кухонный комбайн. В телевизоре журналист восхваляет новомодный сериал про странных подростков. — В школе всё нормально? — спрашивает папа, дожидаясь, когда я переобуюсь в тапки и вымою руки с мылом. Водосток засорен рыжими волосами. Юлины. В этом доме проще относятся к чистоте — по правде, я опасаюсь ходить босиком, чтобы не вляпаться в пластилин или пюре. — Нормально. Рядом с отцом всегда хочется выпрямиться и отвечать по-военному коротко. Юля накрывает на стол. Каждое её движение отточено, как танец: поворот — захват вилок — движение рукой — поворот. Она управляется за секунду. Бряцают тарелки и ложки. В пузатом заварочном чайнике чернеет свежая заварка. С котлеты стекает подсолнечное масло. Я не голоден, но не могу отказаться под суровым взором отца. — Матюша научился говорить, — Он усаживает сына на колени. — Ну, скажи что-нибудь сводному брату, а? Матвей мурчит что-то себе под нос и пытается вылезти из отцовских объятий, а я давлю в себе зависть. Успехами какого-то-там-Максима папа не хвастается. Подозреваю, что он не помнит, в каком классе учится его сын — что уж говорить про мои скромные достижения. — Не верю, что Матюше вот-вот исполняется два годика, — торжественно добавляет Юля, целуя сына в нос. — Макс, ты придешь к нам на праздник? Вот что мне делать на дне рождения Матвея? Куча родственников будут умиляться его пухлым щечкам или редким зубам, болтать с ним, дарить подарки. А я, как в прошлом году, забьюсь в угол, где просижу до позднего вечера в гордом одиночестве. — Я бы очень хотел зайти, но в среду итоговая контрольная, боюсь, что не успею подготовиться, — вру, опустив взгляд. — Матвей не обидится? Масло растеклось по тарелке несимпатичным пятном. Макароны разварились и слиплись. Юля — неплохая женщина, искренняя и веселая. Но готовить она не умеет. Впрочем, папа с аппетитом уплетает неаппетитное месиво. Если счастье можно измерить в количестве съеденных макарон, то папа безмерно счастлив. — Конечно же, нет! — восклицает Юля. — Он даже не заметит. Ты учись. Это главное! — Очень жаль, — добавляет папа пасмурно. — Постарайся всё же выкроить часок по возможности. Мы — одна семья. Ой, да ладно. На мой день рождения ты, папа, не пришел, как и на мамин юбилей. Мы — одна семья только тогда, когда дело касается твоих новых родственников. Кто бы знал, как обидно быть запасным ребенком. Вроде бы и родной, но особых надежд на меня не возлагают, потому что есть младший сын, единственный и неповторимый. Короче говоря, день окончательно испорчен. Напоследок я тайком фотографирую спальню Матвея и ухожу, отказавшись от чая с тортом. Мама говорит, что сладкое вредит фигуре, и я небрежно бросаю эту фразу, когда Юля предлагает мне кусочек. Матвей весь измазан тортом, он черпает его пальцами прямо с коробки. Кусок, предназначавшийся мне, он тоже подъел: сколупнул взбитые сливки и мастику. Не хватало только доедать объедки за любимым папиным сыном. Поэтому я ссылаюсь на срочные дела («мама просила вернуться пораньше») и убегаю. Изображение № 3: На обоях детской спаленки танцуют овечки в комбинезонах. По потолку плывут нарисованные фосфорной краской звезды. Вся мебель белая-белая, и пол усыпан игрушками. Подпись: В этой волшебной комнате живет мой сводный брат. Ему скоро исполнится два годика, и родители обожают его. Даже мой бывший папа. Вообще-то он до сих пор мой папа, но после его ухода из семьи наши отношения испортились. Папа обожает сына, а ко мне относится... ну, как к дальнему родственнику, которого и не выгонишь, но и не вспоминаешь без надобности. Если честно, мне очень обидно, но я стараюсь не подавать вида. Иначе папа скажет, что я уже взрослый, а веду себя как ребенок. #одиночество #грустьтоска #семья Число подписчиков не меняется, зато я получаю первые осмысленные комментарии. Незнакомые люди советуют не обижаться на младшего брата, которому уделяют больше внимания. Предлагают подружиться с ним, найти общий язык. Уверяют, что папа любит меня так же сильно, как и раньше. Вот откуда им знать? Как могут они утверждать что-либо, не зная ни моей семьи, ни моего отца, ни меня самого? Разумеется, я не бегу домой, а бесцельно слоняюсь по парку. Сижу у озера, по зеркальной глади которого чинно плывут утки. Перечитываю комментарии к фото и отвечаю на некоторые. Интересно, а что будет, если я выложу этот же снимок в «Слишком поздно»? Первый комментарий прилетает от Риты Миропольской из Барнаула, у которой вместо фотографии — бескрайнее небо, а в статусе написано: душа насквозь пробита людским равнодушием. «Мои родители тоже завели себе нового ребенка и на меня забили. Сделай то, посиди с сестрой, зачем тебе куда-то ходить, лучше приберись или помой посуду. Якобы им тяжело, пока я развлекаюсь. Меня они не спросили, а хочу ли я сестру. Мне она нафиг не сдалась». О да, хоть где-то меня понимают! Мы переписываемся с Ритой и другими ребятами, которые не стараются найти тайный умысел в моих словах и не пишут тупых ответов, а искренне переживают. Некоторые из них грубы — оскорбления летят в адрес отца и Матвея, — а другие просто очаровательны. Никаких нравоучений, советов с припиской «уж поверь моему опыту», высокомерных фраз — ничего из того, что способно задеть меня за живое. Честное слово, взрослые раздражают своим всезнанием! Почему родители или учителя, или вообще незнакомые люди из интернета позволяют себе считать, будто понимают что-то в жизни подростков? Они разговаривают с нами так, словно мы не заслужили доверия: покровительственно, с ноткой надменности. Советуют, как поступить, да только это не советы — а требования. Здесь этого нет. Только общение. Настоящее. Чистое. Позитивное. Ко мне в «друзья» стучится та самая Рита. «Привет! — пишет она, дождавшись моего согласия. — Блин, меня аж взбесило поведение твоего отца! Если что, я с тобой». «Спасибо за поддержку», — отвечаю и добавляю несколько смайликов: смущение и алое сердце. «Да ерунда. Меня вот родители вообще не понимают. Они зациклены, знаешь, на всякой фигне. Типа, надо учиться, поступать в универ, ходить на самбо, с сестрой сидеть. А мое мнение их не волнует. Я для них — бесплатная сиделка. Знаешь, папаша иногда как глянет на меня искоса, я аж скукоживаюсь. Типа бездарность он вырастил. Ты, наверное, испытывала что-то такое?» Рита так откровенно жалуется на непонимание, не стесняясь меня, что внезапно мне тоже хочется открыться ей, сделать эту девушку из далекого города чуточку ближе. Мы общаемся как давние знакомые. С Ритой как-то легко, будто и нет между нами расстояния. Она заполняет пустоту собой, и одиночество потихоньку расцепляет пальцы, сползая с моих плеч. «А как ты нашла нашу группу?» — интересуется Рита через полчаса оживленного общения, когда мы обсудили и друзей, и врагов, и любимые фильмы. Мы с ней очень похожи. Когда я пишу, что обожаю английские сериалы, Рита запросто перечисляет самые классные, которые она пересматривала по несколько раз. «Да просто копалась в подписках подруги и обнаружил». «Круто! Тебе очень повезло. В СП добавляют немногих. Ты типа избранный, да. Я давно жду начала игры. Блин, может, и ты на неё попадешь! Или ты пока только смотришь?» «Какой игры?» — я стесняюсь своего незнания, но лучше расспросить обо всём нормальную Риту, чем незнамо кого. «О, ты не знаешь? — Она добавляет удивленный смайл. — Не, я не должна тебе говорить. Это приказ Кита. Если будет надо, то сама поймешь попозже. Не спрашивай ни о чем, ок?» Очень странно. Непонятная игра представляется мне чем-то завораживающим, но неопасным. Уж точно не смертельным квестом, как выражалась Наташка. Я не лезу с расспросами. Кит — это, видимо, админ группы. По крайней мере, того зовут Никитой. Ничего. Надо потерпеть. Я пишу Рите ответ — «всё нормально, тема закрыта», — но она уже вышла из сети, не прощаясь. Будто бы испугалась меня или нашей переписки и сбежала, чтобы не сболтнуть лишнего. Неужели я опять всё испортила? Купив в ларьке нарезной батон, кормлю уток, а те жадно поедают мякиш. Вообще-то у уток от хлеба может быть заворот кишок — так сказала биологичка, — но я вспоминаю об этом слишком поздно. — Пожалуйста, не умирайте от моего хлеба, — прошу их. Утки меня не слышат — плывут к другим кормильцам, загребая лапами воду. Погода стремительно портится. Небо, недавно синее до рези в глазах, заволокло черными тучами. Ещё не дождит, но воздух пахнет сыростью. Я качаюсь на качелях — один на всей детской площадке — и просматриваю подписки Наташки. Одну за другой. Чужие лица и фото. Незнакомые профили, среди которых с трудом нахожу Маринин — в нем нет ни одного портрета. Понимаю, что профиль принадлежит ей, а не кому-то другому, по фотке из окна её спальни: безлюдный сквер и усыпанная палыми листьями тропинка к дому. Я изучаю фотоснимки, читаю короткие подписи. У Марины была другая жизнь: за пределами школы и наших переписок. Нечто, чем она не делилась со мной. Оказывается, моя подруга любила фотографировать природу, особенно — зимнюю. Снега, метель, заиндевевшие ветви, красногрудые снегири. Так красиво, что перехватывает дыхание! Не удержавшись, ставлю «лайк» всем снимкам и добавляю Марину в подписки. Пусть она где-то там, но я тут, я всё вижу, и мне нравится то, чем увлекалась моя подруга. Почему она скрывала от меня свое хобби? У нас не было секретов друг от друга. Когда Марина впервые поцеловалась за школой с каким-то восьмиклассником, она тут же позвонила мне. Когда я пошел на первое в своей жизни свидание — отписался ей в кинотеатре, где мы смотрели ужасно скучный фильм с ужасно скучным парнем. Горести и радости мы делили пополам. То есть я делил, а она скрывала сеансы у школьного психолога, свой блог, любовь к фотосъемке. Много чего скрывала. Слезы вновь подступают к глазам, но я впиваюсь зубами в нижнюю губу, прокусив её до крови. Боль отрезвляет. Между тем, Кэт обрывает телефон сообщениями. Приглашает погулять или потусоваться где-нибудь вдвоем. Зазывает в Crazy Bubble или на вписку к старшекласснику Игнату, с которым она дружит по театральному кружку. Я не отвечаю. Вообще-то до одури хочется поговорить с кем-нибудь, но не с ней. Жалко, что Рита исчезла из сети. Скука съедает меня, когда я натыкаюсь на листовку. Её почти срывает с фонарного столба порыв ветра, но она держится на клею. Упрямая листовка. «Не будьте равнодушны к тем, кто всегда рядом с вами и кому особенно не хватает людского тепла и заботы. Фонд «Сострадание» приглашает всех желающих принять участие в волонтерской акции «Мы — рядом» и поделиться частичкой себя с брошенными домашними питомцами. Нам нужны лечебные корма, наполнители, лакомства для кошек и собак любых пород. Кроме того, ветеринарная клиника и приют «Малютка» примут любые денежные пожертвования. Не запирайте свое сердце на засов! Все подробности при личной встрече либо на нашем сайте». А снизу приписан адрес. Окрыленный внезапной идеей, я несусь домой, где достаю копилку — коробка из-под печенья — и вытряхиваю содержимое на кровать. Мама еженедельно выделяет мне немного денег на карманные расходы, а я стараюсь не тратить их. Мечтала ближе к осени купить новый мобильный телефон, но теперь понимаю — кажется, телефон подождет. Разве может быть что-то важнее помощи? Спустя неполный час я стучусь в дверь фонда «Сострадание», нагруженный четырьмя неподъемными пакетами. Мне открывают не сразу, а когда открывают, то долго не понимают, чего я хочу. Молоденькая девушка — позже я узнаю, что она координатор фонда, и зовут её Милой — переводит взгляд с меня на пакеты и обратно. — Ты к нам? — ласково спрашивает она. — Я хочу помочь. Возьмите, пожалуйста, я купил почти всё по списку из вашей листовки, — быстро-быстро шепчу я, а у самого щеки заливаются предательской краской. Прозвучало как-то глупо и надменно. Неестественно. Типа я такой щедрый и богатый, хотя потратил подчистую всё накопленное. Между тем, девушка, всплеснув руками, приглашает меня в фонд. Пакеты она помогает затащить внутрь и одобрительно хмыкает: — Тяжеленые! В первую минуту меня накрывает волна огорчения. Внутри фонд оказался унылым и непримечательным. Комната размером с нашу гостиную, забита стульями и стеллажами. Чем-то напоминает коморку за актовым залом, которая всегда завалена всякой всячиной. У дальней стены стоит письменный стол со стареньким — толстым-толстым — ноутбуком на нем. На полках валяются стопки бумажек. Из комнаты ведут какие-то двери. Я ожидала чего-то другого. Масштабного, красивого, волшебного. Но потом замечаю, что на северной стене нарисовано... дерево. Изображение № 4: Во всю стену черной краской прочерчен ствол, от которого тянутся голые ветви. К этим ветвям на кнопки прикреплены сотни листов самой обычной бумаги или бумаги в клеточку с отпечатками лап, маленькими и крупными. На каждом листе снизу подписано, кому принадлежит отпечаток. Подпись: Мила называет это Древом надежды. Когда собаку или кошку забирают домой из приюта, «Сострадание» делает отпечаток лапы на память и крепит к дереву новый листик. Для фонда это важнее любых денег. Мила говорит, что когда у нее опускаются руки, она смотрит на Древо и заставляет себя улыбаться. Фонду не хватает средств, чтобы обеспечить всех питомцев едой и лекарствами, а ведь многим необходимы дорогостоящие операции и особый уход. «Состраданию» помогают волонтеры. Я тоже решил стать частью фонда. #благотворительность #приют #давайтеделатьдобрыедела #фондСострадание #помогатьлегко Мы пьем сладкий чай с печеньем и долго-долго разговариваем. Так странно, что Мила не гонит меня, не отмахивается, не называет ребенком. Она говорит, и я узнаю о том, что многие животные когда-то были любимы, а потом от них попросту избавились за ненадобностью; над другими издевались живодеры, третьи никогда не знали людского тепла. Кто-то здоров, другие — больны. Множество разных судеб. Едино одно — в приютах не бывает счастливых зверей. Им всем нужен дом. Моё сердце стискивают стальные пальцы, когда я представляю печальные глаза-бусины, смотрящие вслед уходящему человеку. Для животных мы — весь мир, огромная вселенная. Они доверяют нам, а мы предаем их своим безразличием или жестокостью. — Кстати, — Мила обмакивает печенье в свою кружку и с наслаждением обсасывает его.— Почему ты решил нам помочь? Просто так? Она задает обычный вопрос, но мои внутренности скручивает узлом. Поймет ли меня Мила или покрутит пальцем у виска? Несуразное признание цепляется за язык, не желая отлепляться от губ. — Месяц назад моя подруга... уехала, и я остался совсем один. Всё как-то неправильно. Пусто. Мне хочется быть хоть кому-то нужным, иначе я сойду с ума. — Максим, это чудо какое-то. Я от лица фонда благодарю тебе за твою помощь. Она неоценима. Ты не представляешь, как порадуешь наших подопечных! Мила разбирает пакеты, раскладывая покупки стопочками, и всякий раз восхищенно присвистывает. — А... кроме вас, кто-нибудь в фонде работает? — тревожно оглядываюсь, словно нас могут подслушать чужаки. Она смеется. — Разумеется! Всего в фонде три координатора и несколько постоянных волонтеров. Но по выходным все проводят время с семьями. У меня здесь никого нет. Я приехала из Краснодара, где остались родители и брат. — Мила грустнеет, чтобы через мгновение улыбнуться шире прежнего. — Короче говоря, могу себе позволить безвылазно находиться в фонде, подбивать всякие отчеты. Как-то так. А у тебя есть братья или сестры? — Нет, — отвечаю без раздумий, но тотчас осекаюсь. — Есть сводный брат, только мы с ним редко видимся. Его и братом-то не назвать. Мила уточняет, почему мы не общаемся, далеко ли он живет, а я нехотя рассказываю о папиной жене Юле и пухлощеком Матвее. Она добрая, эта Мила, и не осуждает меня или моих родственников, не качает головой, только просит быть капельку снисходительнее к отцу и брату. Когда весь чай выпит, а пачка печенья опустела, настает время для прощания. Перед уходом я спрашиваю, могу ли зайти как-нибудь в приют, чтобы стать настоящим волонтером. Мила на секунду задумывается. — Попробую что-нибудь придумать. Этот ответ — ещё не согласие, но уже не отказ — согревает замерзшую душу. На улице совсем темно. Дождь молотит крупными каплями по одежде, заливает в глаза. Я накидываю на голову капюшон ветровки и спешу домой. Ненавижу дождь. Он всегда некстати. Холодный, мокрый. Облепляет кожу моросью или обрушивается ливнем. Смывает косметику. Оголяет. Дома мама кормит меня дико витаминным (и таким же дико невкусным) овощным рагу. Наливает зеленого чая, бледно-желтого и пахнущего травой. Как жаль, что у нас нет пакетированного чая и кускового сахара, который можно есть вприкуску, а можно растворять в обжигающе горячем чае. Дома мы не держим печенья и конфет, потому что мама больна здоровым образом жизни. Она ходит на фитнес-тренировки, утром обливается ледяной водой, а вечерами бегает по парку. Едим мы исключительно полезную пищу: никаких сосисок, никакого шашлыка. Сахар — белая смерть. Может, потому моя жизнь и горчит, что даже чай пью несладкий? На фото с Древом надежды пятьдесят лайков! Комментарии — душевные и теплые — я перечитываю шепотом. Мила добавляется ко мне в подписчики (нашла по тегу), а я — к ней. С Милой приятно дружить, пусть я и не планировала открывать эту страничку перед кем-то из реального мира. В воскресенье ровным счетом ничего не происходит. Весь день льет дождь, и гром барабанит где-то в отдалении. Сверкают серебром молнии, а я сижу, укутанный в плед, и смотрю сериалы. Машка Вторая греет бок теплом своей шерсти и мурчит как трактор. Мама предлагает вместе заняться йогой, но я отказываюсь. Изображение № 5: По окну стекают крупные капли, а за окном — пятиэтажка, в окнах которой горит свет. Подпись: Не-на-ви-жу дождь. Он такой мокрый и холодный. Неприятный. А вот М. любила непогоду. Говорила, что под шум дождя лучше думается. У нее есть фотоснимок: кленовый лист в луже. Это одновременно пронзительно и грустно. М. отлично фотографировала. Сегодня я пересмотрел свои фотки, сделанные ею. На них я получался красивым, а не как всегда. Жаль, что М. ушла. Думаю, ей бы понравилось помогать «Состраданию». #одиночество #дождь #непогода Осматриваю себя в зеркале. По носу рассыпались желтые веснушки. Волосы светлые, длинные, но отдают дешевой рыжиной. Мама не разрешает красить их, потому приходится вечно носить хвостик или кичку. Глаза зеленые, но какие-то невыразительные. Шея короткая, и я ношу свитера с высоким горлом, чтобы прикрыть её. Абсолютно несимпатичная внешность. Бабушка говорила, что не внешняя красота определяет человека. Она приводила в пример своего брата, умершего задолго до моего рождения, который заболел в детстве чем-то неизлечимым, от чего его позвоночник перекосило. Инвалидность не помешала дяде Максиму жить полной жизнью, любить и быть любимым. — Нет некрасивых людей, Максимушка, бывают безобразные внутри, — как мантру повторяла бабушка. Я безоговорочно верил ей, потому и себя называл не «некрасивым», а «несимпатичным». Но на фотографиях, сделанных Мариной, я словно свечусь. В «Слишком поздно» сегодня был выложен анонимный пост от девушки, которую бросил парень накануне дня рождения. Позвонил и сказал: «Извини, но мне без тебя проще». Омерзительный поступок, гадкий до невозможности! Он с себя груз ответственности снял, а девушка лезет на стену от собственной ущербности. Я вместе с другими сп-шниками — так мы себя называем, — поддерживаю её и прошу не отчаиваться. Эта группа становится всё ближе и понятнее. Здесь собрались вынужденные одиночки и те, кому проще в одиночестве. Нас не замечают или не хотят замечать. Наших имен не помнят. Мы — лишь серые пятна в разномастной людской толпе. Многие цитаты — белые на черном фоне — легко примерить на себя.

«Почему каждый считает, что в мою голову нужно влезть со своими советами? Знаете что? Идите к черту!».

Ну а разве это не так? Разве в наши души не лезут грязными ногами все, кому ни лень? Разве не навязывают будущее, которое нам чуждо? Все эти институты и колледжи, профессии, якобы престижные и необходимые. Зачем это всё? «Живите, как хотите», — твердят родители и ставят нам условия. «Вы прекрасны», — уверяет интернет, требуя равняться на худышек, с идеальной кожей, без черных точек и талией, которую можно обхватить двумя пальцами. Они одеваются модно и стильно, а всем остальным, приходится довольствоваться остатками и быть даже не вторыми, а десятыми, двадцатыми, сотыми. Кому нужны такие как я или эта девушка, брошенная любимым человеком, или другие сп-шники? Обычные, непримечательные. «Привет! — Рита появляется ближе к обеду. — Извини, что пропала. В жизни сплошные косяки, вообще везде всё плохо. Выслушаешь мое нытье?» Я так рад читать её сообщения, что не могу сдержать улыбку. «Конечно!» Ей тяжело. Друзья за спиной называют её страхолюдиной (поэтому Рита удалила со страницы все фотографии), мама с отцом полностью погружены в нового ребенка. У неё никогда не было парня, а мальчик, который ей понравился, при всем классе сказал: «Встречаться с этой жирухой? Да меня стошнит!» «Вот бы уехать подальше отсюда и жить там, где я стану кем-нибудь значительным. Только реально ли это? Иногда мне кажется, что всем было бы лучше, если бы меня не стало», — признается Рита, а я пытаюсь переубедить её. Каждой клеточкой тела, каждым нервным импульсом содрогаюсь, представив, как Рита, почти родная мне, захочет сдаться. Нет! Никому и никогда не станет проще от чьего-то ухода. Поколебавшись, я рассказываю ей о Марине. Не всю правду, но самое главное: после её ухода многие миры рухнули: родителей, друзей, даже школьного психолога. Да, приходится поделиться даже тем, как мы с Наташкой обсуждали некие «группы смерти», которые могли привести к гибели Марины. Нет ничего, за что стоило бы расплатиться жизнью. «Возможно, ты прав», — соглашается Рита, но я не чувствую облегчения. До позднего вечера мы обсуждаем сериалы («обязательно глянь «Убей меня, исцели меня»[1], это пронзительно до слез»), и, когда Рита прощается, я качаю весь первый сезон, чтобы завтра обсудить его с ней.

***

Понедельник тянется жвачкой, налипшей на подошву ботинка. Перед первым уроком Кэт рассказывает, как провела выходные с Димой, как расписала ему гипс узорами, и как они вместе смотрели психологический триллер, но сюжета не помнят, потому что весь фильм целовались. Ирка закатывает глаза то ли от зависти, то ли от восторга. А когда Кэт умолкает, я заполняю паузу собой: — В субботу я накупил корма для животных и отнес его в благотворительный фонд. — То есть? — не понимает Кэт, рассматривая меня так пристально, будто под фразой «накупил корма» я подразумевал «бегал голышом». — Зачем какому-то фонду корм? — Не самому фонду, а приюту. Девушки переглядываются. — Круто, — с сомнением изрекает Кэт. — Типа доброе дело, да? — Ирка морщит нос. — Типа того. — Круто, — повторяют Кэт и Ирка, одинаково растягивая гласные. Когда мы рассаживаемся за парты, девушки забывают и о фонде, и обо мне. А я не хочу что-то кому-то доказывать. Просто улыбаюсь уголками губ и вырисовываю на полях тетрадного листа дерево, тянущее ветви к солнечному свету. У его корней лежит собака неопределенной породы, а на ветке греется пушистая черная кошка. Кстати, «Убей меня, исцели меня» просто невероятен. Не терпится досмотреть его сегодня же ночью.

***

В полдень на странице Риты впервые за долгое время появляется новый статус.

«Я в игре».

Три слова способны вышибить дух. Три слова, на которые я однажды не отреагировал. Три слова, означающие что угодно: от нелепой шутки до полного поражения. «Что это значит?» — ледяными от тревоги пальцами набираю я. «Ничего особенного, но, возможно, всё скоро изменится к лучшему. Не переживай, я не совершу никакой глупости, только немного поиграю с Китом и другими», — отвечает мне Рита перед тем, как выйти в офлайн. Я ей верю, но этим же вечером устрою допрос с пристрастием.