Белые хлопья

      Я ушел из дома в Новый Год.       В ночь, когда все вокруг сияло разноцветными огоньками. В ночь, когда счастливые люди выбегали из домов и бросали друг в друга снежки. В ночь, когда небо сотрясалось грохотами фейерверков. В ту ночь я окончательно понял, что не нужен собственной семье.       Они наверняка уже забыли обо мне.       Я медленно брел вдоль освещенных огнями улиц и думал об их счастье. Каково им будет теперь — жить без ошибки, осквернявшей фамилию самих Винсмоков? Они будут счастливы. Отец, братья. Даже Рейджу. Только мама расстроилась бы, заметив, что меня нет за праздничным столом. Я поднял взгляд к небу, надеясь, что она не видит меня.       Пожалуйста, не расстраивайся.       Мой скромный узелок с немногими необходимыми мне вещами подпрыгивал на каждом шагу и бил меня по спине. Но от его ударов было куда приятнее, чем от кулаков Ниджи. Я зажмурился, когда узелок задел синяк под левой лопаткой. Его я получил каких-то несколько часов назад, когда передавал старшему брату его подарок.       — Не смей трогать его своими грязными руками, ты, отродье! — взревел Ниджи.       — Я нес его тебе, — пролепетал я, от неожиданности не удержав в руке подарок. Коробочка упала на пол, а лицо второго побелело от ярости.       — Не вздумай прикасаться к нашим, ублюдок, — хохотали Ичиджи и Йонджи, пока я лежал на полу, закрывая лицо, а Ниджи наказывал меня пинками. — Тебе-то ничего не досталось!       — Ненавижу тебя!       — Зачем ты появился на свет?!       — Ошибка Джермы. Ошибка нашей семьи!       — Позорище!       — Всем будет лучше без тебя!       Я всхлипнул, утирая непрошенные слезы, и накинул на голову капюшон. Не хватало только, чтобы кто-нибудь на улицах узнал во мне сына самого Джаджа Винсмока, главы крупной научной корпорации. Он бы меня убил.       Белые хлопья, кружась, опадали на тротуары. Я ощущал прикосновение снежинок и мне казалось, что теплее этого были только мамины поцелуи из далекого детства. Я брел по заснеженным тропинкам, мимо меня с криком проносились дети, но до меня не доносилось ни звука. Одинокая слеза пробежала по моей щеке, когда я взглянул на счастливую семью, уютно расположившуюся за столиком в кафе. Время полночь, а у них сна ни в одном глазу. Глядя на семейный ужин через стекло, я ощутил голод. В эту ночь я так ничего и не ел.       После смерти мамы для меня не осталось места в этом мире. Только сейчас, в эту новогоднюю ночь, будучи семнадцатилетним молодым человеком, я окончательно убедился в том, в чем следовало бы быть уверенным несколькими годами ранее. Я отличался от братьев, и этим вызывал гнев отца. На детище Джаджа — неповторимых научных разработках, объединенных в одну огромную корпорацию, именуемую «Джерма» — держалось едва ли не несколько мегаполисов. Такому влиятельному человеку, как мой отец, нужны были достойные наследники. И вот тут я облажался с рождения.       Я все шел и шел, мимо празднично украшенных магазинов, мимо запускаемых в небо фейерверков, мимо высоких новогодних елок, сам не зная конечного пункта. Я не задумывался о том, куда мне следует в итоге прийти, пока не наткнулся на выкрашенную черным чугунную изгородь. Подняв голову, я осмотрелся. Передо мной располагалось кладбище, совсем не пугающее в эту яркую, праздничную ночь. Я сделал шаг в сторону ворот. У меня в кармане было несколько монеток. Потратив их на небольшой букет красивых, искусственных цветов, я пожелал продавцу счастливого Нового года и шагнул в проем ворот. Становилось все холоднее.       — Привет, мам, — я улыбнулся, впервые за долгое время. Желтые цветки, перевязанные черной ленточкой, задрожали в моих руках. — Прости, что так давно не приходил.       Холодное надгробие ответило молчанием.       Я опустился на колени и смахнул снег с ее портрета. Руки обожгло холодом, пальцы покраснели. Только мама продолжала улыбаться. Она рада была бы меня видеть, я знаю.       — Ты знаешь, мне так грустно сейчас. Что ты чувствовала, живя с папой? Как он относился к тебе? Мам… Я понял, что… — слезы градом хлынули из моих глаз. — Я ему не нужен.       Снег усилился, поднялся ветер. Я сидел на коленях у ледяного мрамора и плакал. Осознание собственного ничтожества медленно проникало в меня. Детские воспоминания, мешаясь с недавними, кружили в воздухе, все равно что снежинки. С каждым новым открытием мне становилось все хуже. Новогодняя атмосфера для меня означала тогда конец моего мира.       Я пытался их оправдать, всегда. Я искренне верил, что уход мамы из жизни озлобил сердца моих близких, но не понимал того, что они всегда были такими. Даже когда меня обвиняли в гибели мамы, когда тыкали носом в мои недостатки, когда избивали до потери сознания, я пытался найти этому объяснение. Я не был сильным, как Ниджи, уверенным в себе, как Йонджи, умным, как Ичиджи. Я не был так полезен отцу, как братья и Рейджу. И я никогда не задавался этим вопросом, но сейчас…       Почему именно я?       Та новогодняя ночь навсегда осталась в моей памяти. Я помню, как сидел в снегу, не шевелясь, а слезы застывали на щеках и кололи кожу. Я помню, как сознание словно покинуло меня, показав реальность происходящего и оставив вот так, наедине с жестоким миром. Я помню, как осознал, что всю жизнь жил затворником, пока не сбежал из дома и не увидел счастье других.       — Куда ты денешься, крысеныш?       — Кому ты нужен в этом мире?       — Желаю тебе смерти там, за стенами этого дома!       — Не вздумай возвращаться!       Я помню, как спросил у себя: «Стоит ли бороться за жизнь, если я ни на что не годен?» Единственное, чего мне тогда хотелось — тепла. Но ледяной ветер швырял мне в лицо острые, как иглы хлопья снега. Мне было холодно.       Праздничная ночь подходила к концу. Людей на дорогах становилось все меньше, красочные залпы утихали, наступала блаженная тишина. Не знаю, сколько километров я намотал, бродя от улицы к улице, от площади к площади, но мои ботинки были промочены насквозь. Я замерз, устал и очень хотел есть. Огромный город лежал передо мной, но идти мне было некуда. Я боялся думать о том, что никто в здравом уме не приютит у себя потрепанного, грязного, болезненно выглядящего бродягу. Три семьи, у которых я попросил остаться, были ярким тому примером.       Я добрел до моста, перекинутого через невероятно широкую, глубокую и холодную реку, и нашел крошечную нишу на углу дома. Я повалился на землю без сил. Их хватило ровно на то, чтобы сесть и плотнее закутаться в те обноски, что я успел схватить, когда выбегал на улицу. Желудок требовал еды, а я не обращал внимания на его голодные завывания. Я смотрел прямо перед собой, на богато украшенную мостовую, маленькие елочки вдоль бордюра на берегу и чувствовал ледяные касания снежинок к коже. На том берегу располагался такой же город, что и здесь, но мне от этого не становилось легче. Я закрыл глаза.       Несколькими днями ранее отец закончил работу над последним в уходящим году изобретением. Я никогда не вдавался в подробности того, чем он занимался. Какие-то препараты, порошки, вещества, расходящиеся на рынках со скоростью выпущенных стрел. Мне всегда было нехорошо в местах, где хранились все эти колбочки и мензурки, и я держался от них подальше. Но не в этот раз.       Ниджи, почему-то не любивший меня сильнее остальных, стащил один из шприцов, напичканных этим самым новоизобретенным веществом, и решил, что нужно опробовать его немедленно. Дескать, отец будет только рад скорым результатам. И в качестве подопытной крысы решили использовать… Меня. Я испугался, увидев приближающихся братьев и попробовал скрыться в комнатушке на чердаке, но они вышибли дверь с нечеловеческой силой, достали меня из-за шкафа и вогнали иглу мне в предплечье по самое основание. Я закричал, отбивался от них как мог, но они не угомонились, пока вещество полностью не проникло в меня. Тогда братья ушли, смеясь, а я чуть было не выблевал собственные внутренности.       Мне до сих пор было плохо. Головокружение и тошнота только усилились из-за голода. Я с трудом открыл глаза. Ослабевшая ладонь потянулась к мешочку и вынула из него единственный «оставшийся в живых» пирожок. Я наготовил их на Новый год, чтобы порадовать всех, но семья напрочь отказалась их есть и спустили в мусорный бак. Один все же удалось сохранить. Я откусил небольшой кусочек и принялся медленно жевать, чтобы продлить ощущение сытости.       Сколько я себя помнил, я всегда питал интерес к готовке. Будучи совсем маленьким ребенком, читать я научился на кухне по кулинарным книгам и рецептам, а первыми игрушками были ножи и тарелки. Ни отцу, ни братьям, эти затеи не нравились. Повара в особняке пугались, завидев меня, потому что им здорово прилетало за попытки обучить меня хоть чему-нибудь. Джадж хотел, чтобы я занимался чем-то, действительно полезным, а не работой для прислуги. Но все тщетно. Любимым сыном я так и не стал.       Я съел около половины, когда услышал неподалеку шорох и тихое «Мяу». Обернувшись, я увидел тощего рыжего котенка, приближающегося ко мне на трясущихся лапках. Его привлек запах съестного, и теперь малыш шагал ко мне, безразличный к возможным пинкам и ударам. Голод заставлял его идти, пожирая глазами несчастный кусочек в моих руках. Кусок встал в горле, когда я понял, до чего же он похож на меня. Я кое-как проглотил и опустил ладонь с доброй половиной пирожка к земле. Улыбнулся ему.       — Возьми.       Котенок остановился в полушаге от меня. Вытянул шею, принюхался. Потом, когда опасность для него миновала, прыгнул и выхватил у меня из пальцев остатки. Мы сидели рядом: я и уминавший за обе щеки котенок. Мы были похожи — никому не нужные. Я ощущал слабость во всем теле. Холод проникал в меня через промокшие насквозь ботинки, замерзшие без перчаток пальцы и непокрытую голову. Ветер хлестал меня по щекам, но я смотрел вперед безразлично-пустым взглядом.       Может быть, я умру и встречусь с мамой? Ждет ли она меня?       Я понятия не имел, что чувствуешь, когда умираешь.       Котенок поел, облизнулся и посмотрел на меня. Он снова тихонько мяукнул, но мне было не до него. Я не мог открыть глаз, даже пошевелить пальцем. Плечо ныло, все полученные прежде удары словно вспылили наружу одновременно. Уже теряя сознание, я почувствовал прикосновение мокрого носа к тыльной стороне ладони. Котенок забрался мне на колени, залез под обтрепанную куртку и свернулся клубочком. В районе живота потянуло теплом.       Мутные картинки перед глазами служили мне ориентиром в пространстве. Я окончательно заплутал, метаясь от одного проявления любви к другому. Меня ласкали, гладили, целовали, обнимали. И было тепло, от каждого их прикосновения исходила сильная волна тепла. Впервые в жизни мне было так хорошо. Впервые со дня смерти мамы кто-то рядом говорил мне ласковые слова.       — Эй, парень.       Я увидел ее. Она стояла передо мной, такая прекрасная и добрая, и эти светлые голубые глаза смотрели только на меня. Я протянул было к ней руку, но мама только мотнула головой, сделала шаг назад и распростерла руки, словно хотела кого-то обнять. Я испугался. Неужели не меня?.. Но я так хотел вновь ее увидеть!       — Мам, это ты?       Через приоткрытые веки я продолжал видеть чей-то силуэт, что маячил туда-сюда. Чья-то теплая ладонь коснулась моей щеки, и где-то внутри стало очень приятно. Мне хотелось, чтобы он остановился, чтобы я наконец смог тщательно рассмотреть. Я протянул руку и слабой хваткой сжал грубую ткань.       — Мама, не уходи.       — Очнись, парень. Ты слышишь меня?       До сих пор помню испуг, который овладел мной, стоило пелене перед глазами рассеяться. Я тогда разглядел очень мало, но понял одно, самое важное — мама все еще мертва, а я все еще был жив. Чей-то мужской голос что-то спрашивал у меня, но я не слышал. Ткань, что я сжимал в ослабевшем кулаке, была рукавом куртки. Внезапно, посреди очередного какого-то вопроса подошедшего ко мне человека, я опустил взгляд вниз. Котенок лежал у меня на животе, его шерстка больше не грела. Я заплакал, как ребенок.       — Ты тоже ушел от меня…       Я снова потерял сознание. Я был слишком слаб, чтобы чувствовать боль, холод и голод. Я бы так и замерз в этой нише на мостовой в новогоднюю ночь с трупиком котенка на коленях, если бы не он. Иногда мне кажется, словно он был послан мне судьбой не просто так. Может быть, мама нашла этого человека и привела его ко мне, может быть, я чем-то заслужил. А может быть, я просто отчаянно нуждался хоть в ком-то, и Вселенная решила сжалиться надо мной. Как бы то ни было, я благодарен небесам за столь щедрый подарок.       Я очнулся в теплой, чистой постели в незнакомом доме. Едва я начал приходить в себя, как еще не открыв глаза, ощутил несколько перемешанных между собой ароматов. Запах живой елки, мандаринов, свежего постельного белья, дерева, собачьего корма, мужского одеколона. Но сильнее всех был запах алкоголя. Запах чужой жизни, чужого дома, совсем не знакомого мне. Испугавшись, я резко открыл глаза, подскочил в панике на кровати и тут же зажмурился от ноющей боли в руке. Я перевел взгляд на нее и удивленно округлил глаза.       На мне не было ничего, кроме нижнего белья. Несчастное предплечье, куда пришелся тот злополучный укол, было неумело перебинтовано, особенно саднящие ранки и синяки обработаны обеззараживающими препаратами. От резкого пробуждения меня затошнило и участилось сердцебиение. Я чуть опустился на подушки и, медленно и тяжело дыша, принялся разглядывать помещение, в котором находился.       Комната была довольно большой, с высоким потолком и огромным окном. Стены от пола до середины были обиты темным деревом, от середины до потолка — выкрашены в светло-коричневый, ореховый цвет. Ароматно пахнущая, живая елочка стояла у самого окна и единственным ее украшением было несколько бутылей отборного виски у нижних лап. Я лежал на просторной кровати, больше одноместной, но чуть меньше двух. Что-то среднее. Напротив меня трещали полыхающие дрова в камине, красивом своей простотой. Я заметил простоту линий этой комнаты, словно ее хозяин не любил излишние украшения. По обе стороны от камина стояли, чуть повернутые к нему, обитые чем-то мягким кресла, а между ними, уютно свернувшись, дремал большой, поджарый черный пес. Я сглотнул от страха, увидев его, и перевел взгляд чуть выше. На каминной полочке стояла одна фотография в рамке и снова, еще одна, бутылка. Довершали небогатое убранство помещения дверь, ведущая в коридор, узкий шкаф в углу и ковер в центре комнаты.       Я приподнялся на локтях, когда сердце прекратило попытки к бегству, и только тогда заметил сидящего в одном из кресел мужчину. Он спал, а я натянул одеяло до подбородка, боясь привлечь к себе его внимание. Обычно, если я мешал людям спать, ничего хорошего из этого не получалось. Я оглянулся в поисках своей одежды, пытаясь отогнать лезущие отовсюду вопросы. Голова сильно болела, я плохо себя чувствовал, и это мешало мне сосредоточиться на происходящем. Казалось, что я все еще спал. Только почему-то не просыпался.       Мужчина слегка шевельнулся в кресле, его нога задела спящего пса, и оба они что-то проворчали во сне. Я не мог отвести глаз от собаки. Когда я был маленьким, то читал книжку о разных породах собак и точно знал, что эта называется лабрадор. Все наперебой отзывались о них, как о самых добрых на свете существах, но, вопреки предрассудкам, в детстве я был до полусмерти закушен одним из них. Хотя, возможно, дело было в очередной игре моих братьев «Кто будет следующей крысой для опытов?». Только сейчас я начал это понимать.       Но этот лабрадор не казался разъяренным чудовищем. Он мирно посапывал, периодически приподнимая хвост и накрывая им ноги хозяина. Я медленно перевел взгляд с него на мужчину. Я видел его в полуоборот, со скрещенными ногами и опущенной на подлокотник кресла рукой. Черные, тщательно вычищенные туфли, зауженные к низу брюки и белоснежная рубашка, расстегнутая на манжетах и верхних пуговицах. У него была загорелая кожа и подтянутая фигура. На открытом участке руки были видны выступающие дорожки вен. Я не видел толком его лицо. Только левое ухо, украшенное тремя золотыми серьгами, и ярко-зеленые, коротко стриженные волосы, на которых плясали отблески пламени.       Я испугался его.       Я находился в чужом доме в компании незнакомого человека и огромной черной собаки. Мне захотелось сбежать немедленно. Оглядевшись снова, я нашел свои вещи на тумбочке в ногах кровати. Они выглядели сухими и чистыми, как и ботинки рядом на полу. Я дернулся к ним, и в этот самый момент грудь сдавило в наступающем кашле. Я схватил одежду и зарылся лицом в рубашку. В нос ударил запах стирального порошка с ароматом мяты. Я чихнул и закашлялся, как можно сильнее прижимая вещи к лицу. По щекам потекли непрошенные слезы. Я чувствовал себя ужасно.       Ничего не видя перед собой, на мгновение я забыл о том, что помимо меня в комнате находится кто-то еще. Пес поднялся на лапы и подал голос, до меня донеслось цоканье его когтей по ламинату. Я боялся отрывать рубашку от лица. Мне казалось, что она каким-то образом защищает меня, скрывает от того, что происходит там, за полем моего зрения. Я пожалел о мостовой, о снеге, что укрывал меня белым одеялом и уносил с собой в мои сны. Я хотел увидеть маму. Умереть было бы вполне достаточно.       Прикосновение горячей ладони обожгло плечо. Я вздрогнул, распахнул глаза и дернулся к стене, подальше от стоящего надо мной мужчины. Он смотрел на меня, скользя суровым взглядом по моему дрожащему телу, а я затаив дыхание видел шрам, пересекающий его левый глаз, и тем не менее красивое, вытянутое лицо с выделяющимися скулами. В руках он держал стакан воды.       — Выпей.       Короткая фраза, сорвавшаяся с его губ словно приказ. Как бы мне не хотелось, сбежать я не мог. Я протянул руку и принял стакан. Пока я вливал в себя теплую воду рваными глотками, мужчина присел на край кровати и не сводил с меня глаз. Точнее, взгляда единственного глаза. Мне становилось лучше, кашель унялся.       — Как ты, парень?       Я вернул ему стакан. Мне снова вспомнилась мостовая, теплая шерстка рыжего котенка, снег и мое пробуждение. Я вспомнил, как в неосознанном бреду спутал мужскую ладонь, коснувшуюся моей щеки, с рукой мамы. Мне стало стыдно.       — Я в порядке… — я пробормотал неуклюжие слова благодарности себе под нос и принялся судорожно одеваться. Он не прекращал смотреть на меня. Меня пугала его помощь, так внезапно пришедшая ко мне.       — Что с тобой случилось?       — Н-ничего особенного…       — Люди явно не просто так остаются замерзать на улице без единой теплой одежды на них.       Я успел одеться и теперь сидел, не зная, что делать дальше. Мужчина смотрел на меня, ожидая моего рассказа, а мне захотелось убежать.       — Как тебя зовут?       Я замялся, сомневаясь, стоит ли называться незнакомцу.       — Санджи.       Он слегка улыбнулся уголком губ и протянул мне широкую ладонь.       — Очень приятно. Зоро.       Я принял его рукопожатие. От приятного тепла, разлившегося по венам, на глаза навернулись слезы. Я отдернул руку и вылез из-под одеяла. Когда я спустил ноги с кровати, кашель снова застал меня.       — Я вызову врача, — Зоро поднялся с постели и прошел к камину.       — Нет, не надо… — прерываясь на кашель, выдавил я из себя. — Мне уже лучше. Правда. Не стоит. Мне пора идти, уже давно…       — Куда ты пойдешь в таком состоянии? — зажав телефон в опущенной руке, он обернулся ко мне. — Извини, но ты не похож на человека, которому есть, куда идти. Я предлагаю тебе остаться у меня. Хотя бы пока не поправишься.       Он говорил что-то еще, предлагая мне помощь, но я уверенно дотянулся до ботинок и поднялся на ноги. Перед глазами поплыли темные круги. Пес, о котором я успел позабыть под впечатлением от нового знакомства, подбежал ко мне и принялся тщательно обнюхивать.       — Не подходи! Прочь! — я дернулся к выходу. Детские страхи следовали по пятам, не отставая. Паника подступила к самому горлу. — Не трогай меня!       — Грайс, место.       Спокойный, но в то же время твердый, не терпящий сомнений, тон хозяина заставил собаку замереть на месте. Мое сбивчивое дыхание вырывалось из легких с кашлем и жутким хрипом. Я выбежал в коридор, бросил ботинки на пол и принялся обуваться. Нужно скорее покинуть это место, как можно быстрее. Я боялся оставаться здесь дольше.       — Постой, ты уверен, что не хочешь остаться?       Вздрогнув, я запутался в шнурках. Он предлагал мне остаться. Почему? Зачем я ему понадобился? В воспаленном мозгу пронеслась картинка возможного варианта будущего: он оставит меня у себя, а после будет издеваться так же, как моя семья. Мне нет места в этом мире. Однако у меня есть шанс выбраться и хотя бы попытаться найти его. Я распахнул дверь в жуткий холод.       Я не могу оставаться. Я не хочу, чтобы было больно.       — Прощайте.       Я ступил нетвердой походкой на ступень. Благо, их было всего ничего. Спиной я чувствовал его взгляд на себе. Он показался мне суровым и чертовски злым. Я всхлипнул и припустил бегом. Страх и боль придали мне сил. Я сбежал по крыльцу, а затем помчался по улице, с хрипом выдыхая воздух из легких. Стоял день, новогодняя ночь ушла, оставив пустынные переулки и минимум людей на тротуарах. Я завернул в первый же проулок и остановился, тяжело дыша. Перед глазами все плыло, желудок тянуло и его громкие завывания наверняка были слышны за несколько метров.       Ну здравствуй, новый день. Надеюсь, когда-нибудь я найду свое счастье.