Graduation

      За стенами туалета громко играет музыка, кто-то поет на сцене, кто-то плачет в сторонке. Выпускники весело ржут над шутками, иногда отделяясь от компании, чтобы перехватить еще пива или шампанского. Звенят стаканы, пенится алкоголь. Учителя давно ушли в учительскую отмечать, оставив буйный балаган старшеклассников в спортивном зале. Насчет выпивки никто не беспокоился — в этой стране слишком плохо с законами, чтобы бояться наказания или чего-то действительно весомого. Девушки расселись на матах, делая фотографии и обсуждая, куда лучше поехать встречать рассвет — куда-то за город, в сквер или же просто выйти на задний двор школы. Традиция, которую никто особо поддерживать не хочет. Дамы продолжают громко щебетать, правда, кто-то из прекрасного пола отсутствовал, ровно как не было и пары парней — тоже решили оторваться на пьяную голову, а потом жалеть. Или нет. Тут уж как решит Фортуна — найдёшь ты презерватив, или кто-то сопрёт его у тебя из кармана раньше, чем он пригодится кому-либо из вас.  — Эй, а где Колян и Федя?  — Да хуй знает, я их с начала не видел.       Достоевский слегка дёргается, стукаясь головой о крупную кафельную плитку, и стонет в поцелуй. Николай прижимает его с двух сторон руками, не выпуская из импровизированной клетки, и прикрывает глаза. Слишком хорошо. Алкоголь давно ударил в голову, от Гоголя несет спиртом и дешёвыми сигаретами (к счастью, Коля не дымит словно паровоз), а от Фёдора — каким-то дерьмовым шампанским. Тоже спиртом, в общем-то. Последний улыбается, сквозь приоткрытые веки глядит на своего парня. Какой же Николай все-таки красивый, когда снимает этот кошмарный маскарад. Свет выключен, только лампочка фонаря, светящего в туалет из окна, пытается разогнать тьму в туалете. Брюнет двигается ближе, позволяя Коле положить руки себе на талию, а самому обнять его за шею.  — Ты правда хочешь?  — Правда.       Федя немного морщится от того, что его подхватывают под задницу и упирают спиной к холодной стене, наваливаясь со стороны живота. Поцелуй разорван, губы слегка пульсируют — они точно сейчас краснющие, даже краснее горящих от алкоголя щек. У обоих парней взгляд мутный, но насколько сильно бы Николай ни был пьян, его светло-голубые глаза навсегда останутся такими же яркими и блестящими. Не находись Достоевский на выпускном, он бы подумал, что блондин трезв как никто из их одноклассников (которые, судя по всему, устроили караоке). Гоголь прерывает чужой поток мыслей поцелуем в шею, переходящим в легкий укус, и забирается руками под костюм, обводя выступающие ребра холодными пальцами, легко затрагивая соски. Приятно слышать раздавшийся сверху стон и тихий стук — брюнет запрокинул голову, жмурясь от удовольствия. Он сейчас сравним с довольным сытым котом, хотя на самом деле за этой маской скрывается голодный до похоти демон.       Коле на живот давит чужой вставший член, всё ещё скрытый под узкими брюками со стрелками — оба готовы проклясть эти неудобные одежды. Он и не думал, что Фёдор возбуждается настолько быстро от простых прелюдий. Николай медлит, продолжая оставлять на бледной коже парня россыпь алых засосов и укусов, неспешно наливающихся кровью, и заставляет брюнета стонать от каждого его действия. Хорошо, что музыка очень громкая. Достоевский резко вдыхает, хватаясь тонкими сухими пальцами за плечи парня и шепчет «Хватит уже тормозить». Гоголь расплывается в довольно-хищной улыбке — у самого член уже давно больно упирается в пряжку ремня. Давление усиливается, Николай убирает одну руку, начиная рыться в пиджаке. Фёдор помутневшим взглядом глядит на него, тяжело дышит, а потом недоверчиво косится на оттопыренные карманы, из которых выглядывает что-то блестящее в свете фонаря. Да быть не может…  — Сколько ты их уже таскаешь?  — С начала 9 класса.  — Придурок. Помятая фольга с презервативом Durex со смайликом-кроликом (господи, какая всё-таки хуйня эти акции ВКонтакте) и наполовину использованный (Достоевский готов сделать ставку, что Коля его у родителей спёр) тюбик лубриканта. Оба ремня звенят, брюки опускаются, сваливаясь на пол, а члены, у которых исчезла единственная преграда, встают сильнее. Фёдор наблюдает за тем, как Николай натягивает резинку, отбросив фольгу в сторону, и смазывает пальцы гелем из тюбика, вскоре вернувшегося обратно в карман.  — Поклянись, что будет не больно.  — Не могу ничего обещать~.       Старшеклассник прогибается в спине, как только первый палец легко проходит внутрь. Ноготь слегка царапает кожу изнутри. Парень тихо шипит, кусая губу и морщась. Но это ещё терпимая боль. Гоголь улыбается (ёбаный садист), толкая палец дальше и растягивая сжатые мышцы. Достоевский тихо мычит, Николай целует его. В поцелуе вместе со слюнями мешается солоноватый привкус крови.  — Расслабься.  — Тебе легко говорить! Фёдор язвит, но подчиняется, с трудом заставляя свое тело прекратить зажиматься и дать свободу действиям Николая-чтоб-его-черти-ебали-Гоголя. Тот двигается глубже, разводя уже два пальца на манер ножниц и ловя каждый стон из Достоевского. Брюнет закусывает губу и подается вперёд, жмурясь от боли. Тяжело держать на лице мину похуизма, когда тебя сейчас буквально трахают пальцами. Обмазав презерватив лубрикантом, Гоголь поудобнее устроился, подхватывая парня за бёдра и вдавливая его в стену своим телом. Блондин пьяно улыбается, а затем резко входит, выбивая из одноклассника всю душу одним только движением. Пиздец. Достоевский вскрикивает — опять же, спасибо дискотеке и колонкам — а после жмурится, едва сдерживая слезы на пушистых ресницах. Пара капель скатывается вниз, задерживаясь на подбородке. Больно, сука… На коже точно останутся красные синяки и укусы, причем не только на бедрах. Горячая головка давит на ноющие мышцы, хочется слезть. Но затем, когда Гоголь толкается еще раз — мразь, даже привыкнуть не дал — по всему телу пробегает дрожь, заставляющая резко дернуться, ударяясь головой о блядскую плитку.  — Легче, сволочь…  — Это я тут решаю. Глаза аж закатываются от удовольствия, когда Николай начинает двигаться резче, хоть и через боль. Каждый вход или выход просто выбивает нахер душу и кучу стонов. Гоголь почти что вдалбливается в него, тихо рычит, прикусывает оголённую на шее кожу. Укусы горят, а резкие движения по простате заставляют дёргаться. Достоевский смотрит в пустоту и сжимает плечи одноклассника. Очень душно и жарко, напряжение нарастает. Контраст от ледяной плитки и внутреннего огня, который разжигается еще сильнее благодаря чужому члену внутри, создает охуенное чувство. Федор стонет еще громче. Тело колотит крупный мандраж, а когда чужая рука обхватывает член поперек и начинает делать поступательные движения, хочется высунуть язык и тяжело дышать, словно какая-то собачка. Но старшеклассник терпит, скрещивая ноги на спине у парня и позволяя тому целовать его повсюду и куда хочет. Кончают они одновременно, хотя Федор это не замечает — в глазах звезды плывут от оргазма, а все как-то слишком потемнело.

***

Оба, пьяные, встречают рассвет не вместе с одноклассниками, а одни, на заросшем пляже у реки. Щебечут ранние пташки, солнце то скрывается, то выходит из-за туч. В прозрачной речке плавают рыбы, прячась в камышах, где ходят щуки. Парни смотрят на рассвет и молчат, не говоря ни слова. Одноклассники, наверное, потеряли бы их, если бы не были пьяны в стельку и не уснули бы прямо в спортивном зале, так и не встретив восход солнца в красивом месте. Достоевский, устав от ночных приключений, быстро засыпает на чужом плече, а Гоголь заботливо укрывает парня плащом и долго смотрит на голубое небо.