Деловое предложение

Леви проснулся от смутной тревоги. С тех пор, как они прилетели в Австрию, это чувство не оставляло его ни на миг, словно вокруг сгущались тучи, а опасность становилась все ближе. Эрвин метался по кровати, светлые волосы прилипли ко лбу, над верхней губой блестели бисеринки пота — его опять мучали фантомные боли в правой руке. Перелет в период реабилитации, смена климата — все это плохо сказалось на его здоровье. И если днем Эрвин всегда держал лицо, был как обычно уверен в себе и нередко подшучивал над своим положением “Три четверти мистера Смита к вашим услугам”, то ночью он терялся, позволяя лишь Леви увидеть свою слабость. Его грызли старые раны, и дело было не только в отнятой руке — он рассказывал про дни службы, операции в Афганистане, вспоминал людей, которых не смог спасти. Эрвин оказался огромной бездной, и Леви падал в нее, замирая от ужаса и восторга. Это чувство близости, прежде недоступное для обоих, стало опорой, костылем на который они могли опереться. Леви и представить не мог, что такое бывает. Рядом с Эрвином прошлое меркло: Фарлан, Изабель, детство в трущобах — все казалось неясным сном. Теперь он жил одним человеком, и этим человеком был Смит. Он дал бы разрезать себя по кусочку, чтобы хоть как-то облегчить его боль и залечить старые раны, но понимал, что единственное, что может для него сделать — просто быть рядом. Поступок Закклая, его презрительная холодность, которой тот одарил Эрвина в их последнюю встречу, словно сломали последний барьер. Теперь ему было абсолютно наплевать, что подумают люди. Он и раньше никогда не стеснялся Леви, но тут, в либеральной Европе, Эрвин открыто демонстрировал их отношения: мог невзначай поцеловать в висок, или слишком откровенно обнять на виду у всех. Глядя на них, ни у кого не оставалось сомнений в том, что они пара. Эрвин упивался незнакомым доселе чувством собственничества, ревности, которые он не испытывал прежде ни к кому. Леви словно был его частью, продолжением его самого, и он был готов перегрызть глотку любому, кто на него позарится. Поначалу Леви пугал этот напор: внезапные вспышки нежности, публичные объятия, но со временем он начал находить в этом изощренное удовольствие — вот так принадлежать кому-то. Целиком. Без остатка. Они сидели на веранде маленького ресторанчика в Санкт-Антон, на столе остывал кофе и яичный ликер, закатное солнце отбрасывало последние лучи, которые бликовали на еще заснеженных пиках, все дышало умиротворением и спокойствием. В Гонконге апрель означал проливные дожди, когда небо рушится на землю бесконечными потоками воды. Леви и не знал, что весна может быть такой прекрасной — прохладной, свежей, наполненной запахами пробуждающейся природы. Он смотрел на Эрвина, укутанного в теплый плед, с наслаждением смакующим свой кофе и внезапно его накрыло таким чувством тревоги и печали, что перехватило дыхание, а сердце словно замерло в груди. Этот вечер, это мгновение было катарсисом, пиком всего, словно ничего в жизни не было и не будет прекрасней. Его хотелось заморозить, превратить в драгоценный алмаз, навсегда запечатлев в памяти. Леви вглядывался в лицо Эрвина с такой жадностью, как будто боялся, что тот может раствориться, исчезнуть. Почувствовав эту перемену настроения, Смит притянул к себе Леви единственной рукой, неловко укутывая пледом: — Что с тобой? — Мне страшно. — Эрен прилетает завтра утром. Скоро все закончится, обещаю. Жуткое предчувствие засело в сердце тупой иглой, Леви оплел Эрвина руками, вжимаясь в того изо всех сил, посмотрел в глаза и тихо прошептал: — Трахни меня сегодня так, будто это наша последняя ночь. Уже потом, спустя недели, и даже месяцы Леви будет возвращаться в этот вечер в своих воспоминаниях снова и снова, с ужасом понимая как он был прав. Эта ночь, в маленьком альпийском шале, наполненная жадными поцелуями, страстными стонами и сводящей с ума нежностью, действительно стала последней, но в тот момент Леви еще не знал этого, и сейчас для него не существовало ничего, кроме синих глаз лучащихся нежностью, широкой груди, на которой, казалось можно спрятаться от всего мира, и такого родного, теплого запаха — апельсинов и дуба, с легкой ванильной сладостью. И даже если завтра для них не существовало, за это сегодня он был готов отдать целый мир.