Одна вещь

Эннео ничего не понял. Он был готов к встрече с госпожой Фаразмой. Кажется, он даже говорил с ней. А потом зачем-то открыл глаза. И увидел стрелу у самого носа. Молодая эльфийка — точная копия смрадного существа, за которым он охотился пятнадцать лет и готов был охотиться еще столько же, смотрела почти бесстрастно. — Только не надо удивляться. Тебя нам передала госпожа королева, и я готова убить тебя с тем же энтузиазмом, с которым выхаживала все эти месяцы. Я знаю, что это ты убил моих собратьев, чтобы натравить наше королевство на мою мать. Тебе удалось, и я благодарна. Она отринула дар Ургатоа и, надеюсь, обрела покой. — Что она сделала? — не поверил Эннео, и почувствовал, как все его тело вдруг расслабляется, как после бесконечного, тяжкого путешествия. — Я сказала, что благодарна тебе, — блеснула черными глазами эльфийка, прекрасная даже в своем чудовищном сходстве. — Но ты убил моих братьев и сестёр. Это был ты. Эннео медленно, покорно кивнул. Почти безмятежно. И это, кажется, выбило дочь Джейтал из колеи. Она опустила лук. — Её величество говорит, что любой имеет право на ответы. Теперь ответь и ты. … Вода уже остыла, а Ландер всё не мог заставить себя уйти. Семь дней подряд после своего воскрешения он отмокал в банной чаше до тех пор, пока вконец не опухали руки. Ему везде чудилась трупная синюшность. Его преследовал запах. Запах разложения. Запах падали. А когда отвращение к себе поугасло, он наконец решился на разговор с матерью. — Баронесса Оленьего Взгорья убила меня, — сказал он, всё ещё мертвецки бледный, глядя, как материнское отражение в зеркале пудрит острый нос. — Дом Лебеда имеет право на удовлетворение. — Удовлетворение чего? Твоей глупости? — матушка растянула в раздосадованной улыбке губы, тонкие морщинки вокруг её рта зашевелились, как лапки розовой многоножки. — Не нужно так удивляться, мальчик. Неужели ты думаешь, наш дом не был в курсе твоих маленьких делишек. Ты копошился в чужом краю, и копошился удачно, пока не задумал хитрость, которую без всякого изящества провалил. Жаль, очень жаль. А ведь мог бы сейчас ходить регентом при новой королеве. — Королеве? — бесцветно повторил Ландер. — Судя по всему, это с её руки нам тебя доставили. Тоже, нужно признать, не самый умный ход для восходящей на большой престол персоны. Она сделала это анонимно. А ведь могла навязать нам дружбу или потребовать выкуп… Ландер глубоко и нервно — почти до всхлипа — вдохнул воздух. И держал его в лёгких до рези в горле. Его матушка — глава дома — старательно подводила губы-многоножки и только приговаривала: — Какой же ты хлопотный, мальчик. Какой же ты… Ландер покинул её покои со скоростью взлетающего с воды лебедя. А потом снова бросал себя в воду, и снова тёр. И выл едва ли изящно — осознавая, что женщина, которую он предал, была ему даже ближе и заботилась о нём трижды сильнее, чем собственная мать. … И когда он много месяцев спустя прослышал о том, что Оленье Взгорье вдруг покатилось в Первый Мир… Когда вновь покинул дом стремительно и тихо… Никто не заметил. … Тристиан открыл глаза и ничего не увидел. Весь он теперь был — нити из ощущений. И всякий раз он первым делом — тянулся. Затаив дыхание, всегда немного страшась, слепо вёл ладонью по простыне и успокаивался только после того, как в его ладони оказывалась её рука, её плечо, локон волос. Иногда ему и вовсе непростительно везло. Сегодня Оура поймала его ладонь первой и прижалась к ней лицом, будто губы её снова нуждались в исцелении. Тристиан с трепетом улыбнулся. Сердцем он чувствовал её всегда. Даже на большом расстоянии. — Я думал, ты покинешь меня, едва покажется солнце. — Сегодня пасмурно, — играючи откупилась его королева. И даже заставила рассмеяться в изумлении. — Что? Не нужно так удивляться. Я уже говорила, что хочу проводить с тобой больше времени. Тристиан, не вставая, мотнул головой, по-новому разметав волосы по подушке. Нет уж, он продолжит удивляться — каждому новому дню рядом с ней, её нерушимости. Тому, с какой легкостью она отвергнет бессмертие, предложенное Сияющим Королем. Тому, с какой нежностью она сказала, что никогда не станет ему приказывать, когда он обещал сделать для неё что угодно — одно только слово… Тому, как ярок её свет, который, казалось, вот-вот можно было почти увидеть… Даже Саренрэй признавала её первенство. Даже она… Тристиан вновь легонько качнул головой. Затем мягко повернулся на одно плечо, увлекая её повторить движение, и, будто в поклоне, замер, прижавшись лбом меж её лопаток. Из-за туч пробивались лучи, и Оура поспешила закрыть глаза. Она простит себе этот трюк. Она многое может простить. Что угодно, если вы спросите у её приближенных. Лишь одного она не прощает — предательства. Но только своё. И только себе. Она — жрец и монах. Королева и аазимар. Она отлично распознаёт свои чувства. И, что бы ни случилось, остаётся им верна. Такой уж у неё стержень.