Одна вещь

Медведь был огромен, а на этом светлом вместо дельного доспеха — только жреческая мантия. Конечно, его покромсало. Чудо, что жив остался; хвала Эрастилу… или кому он там служит? Амири плевать: ходил бы под Горумом, не зажимал бы сейчас свои раны и не магичил втихаря, а оставил бы нормальные шрамы на память. Глядишь, со шрамами и лицо этого светлого не казалось бы таким смазловатым. Она сплюнула и, всё ещё подколачиваемая адреналином минувшей битвы, бросила ему: — Ты, что ли, первый раз в леса сунулся? С голыми руками-то на зверюгу. — Ошибаешься, — вдруг проронила её вождь, и вышла из-за её плеча к тому, светлому. — Он настолько же безоружен, насколько безоружна я. Она наклонилась и протянула незнакомцу свою спасительную, свою убийственную ладонь: — Я видела твой свет. — Я видел — твой. Он поднимается на ноги и встречает взглядом — взгляд, а улыбку — улыбкой. — Ирори, — коротким кивком представляет свой свет жрица. — Саренрэй, — с тёплым трепетом выдыхает жрец. И только Регонгар, выковыривая саблей приглянувшуюся ветку на теле древня-медведя, куцо влыбливается: — Это у вас, блаженных, так знакомиться принято? Это у вас такое… ублажение? Хе-хе-хмм. Они не обращают на него особенного внимания и представляются уже по-человечески: — Моё имя Тристиан. — Оура, — сказала будущая баронесса. …и самое непредвиденное из явлений, которое ему когда-либо суждено повстречать. … — Мы похожи, ты и я. Тристиан встрепенулся и поднял голову. Он сделал вид, что не заметил её присутствия, хоть и прекрасно чувствовал, что она уже какое-то время стоит рядом. Смотрит, как Линдзи готовит оленью похлёбку. И как он подаёт ей пряные травы, предварительно смачивая каждый стебелек в плашке с чистой водой. — Оура! Ты пришла за своей порцией? — поприветствовала предводительницу Линдзи бодрым взмахом деревянной черпалки. — Подожди ещё минутку, и эта похлёбка будет достойна не только твоего желудка, но даже собственной песни! Оура кивнула и села. Всё так. Она оставила свой дозорный пост Регонгару; то есть, это он её прогнал и велел без ужина за поясом не возвращаться: её урчащий живот ставит под сомнение всю маскировку лагеря. Тристиан улыбнулся ей и не стал возражать, даже когда она потянула у него из рук одну тонкую травинку и прикусила её, как фермер соломинку. — Мне показалось, что ты как будто сказала… — Что мы с тобой очень похожи, — отозвалась та ровно, будто речь шла о чём-то простом и понятном. Дождь падает с неба вниз, после весны идёт лето, а мы с тобой очень похожи, Тристиан. — Это правда. Ты никогда не сможешь полюбить кого-то сильнее своей богини. Я никогда не смогу пойти против воли Владыки Владык. Когда эти двое заговаривали о божественном, весь отряд уходил далеко вперёд и только периодически поглядывали: убедиться, что ни один из жрецов не споткнулся в увлечении и не закатился в какую-нибудь канавку с многоножками. — Хочу, чтобы ты знал — я наслаждаюсь твоим обществом, — сказала Оура, пуская голос по травинке. — И твое благодушие, и твое милосердие делают тебя приятнейшим из собеседников. И твоя праведная страсть… я восхищаюсь всем этим. Мне бы хотелось проводить с тобой больше времени. Пальцы Тристиана замерли в воде и отчего-то стали горячими, как во время молитвы. Он был растерян, как птица, вылупившаяся на свет без крыльев, но не смог отвести от лица Оуры завороженного взгляда: — Я… — Это нужно где-то записать! — воскликнула Линдзи, едва не утопив в котелке черпак. — А я-то думала, за морем жрецов-монахов учат… как бы похудожественнее выразиться… сдерживать свои эмоции и… ну, возвышенные порывы. — Напротив, — улыбнулась жрец-монах из-за моря. — Если ты уверен в своих чувствах и принимаешь их все, твой долг — как можно скорее и в понятной форме сообщить о них. Разве у остальных людей не так? Линдзи, разрумянясь от жара костра, захихикала. Тристиан плавно, но, кажется, немного обеспокоенно опустил голову: — Мне тоже это неведомо. Как принято поступать… у людей. — О, не переживайте об этом! — покровительственно махнула на них черпаком радушная бардесса. — Могу посоветовать пару книг… Тристиан мотнул головой с благодарным смешком и надолго задумался. Она добра и упряма. Бесконечно отважна и свободна в проявлении своих чувств. И эта женщина, которая достойна не только жалкого клочка земли, а целого плана… Эта женщина, которая озарила его путь одним своим появлением… Она считает, что они похожи… Хотел бы он, чтобы всё действительно было так. … Из-за сдёрнутой кожи, её костяшки напоминали выступы кровавика на гладкой земле. На по-аазимарски шафрановых губах разошёлся кровоподтёк, больше похожий на влажную ржавчину. Тристиан не унимал попыток: ему невыносимо было на это смотреть. — Позволь мне. Она хотела в новый раз отказаться, но только неопределенно дернула головой. Сил на сопротивление больше не оставалось, а надежды на то, что целительный дар вдруг вернется к ней так же стремительно, как и пропал — только подгнивали душу. Тристиан бережно взял её ладонь в свои и восхитился тому, насколько легкой была эта разящая монстров рука. — Ирори покинул меня, — сказала Оура, глядя, как рваные ссадины стягиваются под его пальцами и обрастают новой кожицей от кромок к центру, будто лужицы корочкой льда в морозное утро. — Я больше не проводник его благодати. У меня даже примитивное благословение не выходит. Всё что я теперь могу — махать в бою кулаками, как деревенский мужик. Мой бог… Мой бог отвернулся от меня. — Не говори так. В мягкий голос Тристиана можно было кутаться, как в пастушью плащовку. Баронесса закрыла глаза. Он безмерно к ней добр, но она знает. Она прекрасно знает, чем разочаровала свое божество. Её далекое от идеала или хотя бы какого-то равновесия баронство… Её страдающие люди… Все эти бесконечные монстры — пятно несводимое с её земель ни магией, ни огнём. Гиблые семена Цветения — в невинных, в женщинах, в детях… И во всем этом она должна была держать стройный ряд духа и помыслов. Подавлять внутреннюю панику и желчь. Находить баланс. Не отступиться от мировоззрения. — Я вижу свои ошибки и буду работать над собой. Но… как больно не чувствовать отклика. Это… Ты словно ребёнок, выпавший из колыбели ночью и теперь бредущий куда-то в полной темноте. — Я понимаю твои чувства, — сказал Тристиан; его взгляд падал ей в ладони пожелтелыми от тоски листьями. — Как ты можешь понять, — коротко хмыкнула Оура, и пожалела: Тристиан болезненно дёрнулся, будто силы на миг вернулись к ней, и она невольно обожгла его своим огнём. Беспокойно оглядела руки. Нет. Ни искорки. На руках - только свет от свечей и новая кожа. — Прошу прощения, — вскоре он поднял к ней улыбчивое лицо, без единой тени ранее сказанного. — Я должен коснуться, чтобы зажило. Оура кивнула и, приподняв голову, подалась чуть вперёд. И отвела взгляд только после того, как пальцы Тристиана мягко накрыли её губы. — Клянусь. Я сделаю всё, чтобы остановить Цветение и спасти эти земли… — горячо вышептала она вслед уходящей боли. — Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я узнаю, кто делает это с нами. — Я буду рядом, когда ты узнаешь. … Она пришла в себя и заметила, что маска Безликой Сестры тлеет в её руке. Пустая, отдельная от тела. Кажется, пару мгновений назад Оура бросилась к ней, вдела горящие пальцы в вырезы глазниц и подняла её вверх за лицо. Тела не было. Был пепел. Регонгар смотрел восхищенно, Валери — слегка сторожась. Тристиан был рядом, но не смотрел вовсе. Теперь он уже никогда не сможет её увидеть. Никогда. — Прежде, чем ты решишь мою судьбу, я должен сказать… Он искалечен и внутри, и снаружи. Поломан, как жаворонок, клетку которого столкнули в пропасть. — Это я по приказу Нериссы снова и снова открывал портал для чудовищ, и мог лишь предупредить тебя о дне, когда это вновь произойдет. Это я начал Цветение, — он говорит, а слепые глаза его не смотрят; хотел бы он, чтобы они не видели — тогда, всех тех трагедий, которым пособничал, а сейчас ему необходимо было видеть её лицо, он должен был видеть, как она на него в этот момент смотрит, это было бы заслуженным, самым страшным ему наказанием. — Я помог ей спрятать Цветок в двух мирах. Я обманывал тебя… Я не человек. И уж точно не даэва. Он — чудовище. — Вот и всё. Поступай со мной так, как сочтёшь нужным. Оура дышит глубоко, точно только что вынырнула из воды, и тихо, будто не дышит вовсе. Её остроконечный нимб пламенеет, как подкова между наковальней и молотом. На каждой из костяшек позвонков сейчас можно было выковать по монетке. Она понимает, что в этот момент может спалить любого заживо, подойдя к нему всего на полшага, и поэтому она говорит. Дышит глубоко и тихо — и говорит. О Цветке, о Культе, о Нериссе. О том, кто он сам, и почему так легко ей поддался. И только после — когда тишина становится невыносимее любого огня, голос её наконец звенит закаленной сталью: — Я приняла решение.