The light on the bottom

Про Мин Юнги в университете ходят разные слухи. Кто-то утверждает, что он законченный псих и идиот, кто-то говорит, что он заядлый наркоман на игле, некоторые считают его причастным к террористическим группировкам, опасаясь едкого взгляда, остальным же и вовсе наплевать на то, кто он на самом деле. Самого Юнги эти слухи не заботят. Он лишь плотнее кутается в оверсайз толстовки, которые больше него на добрых пару размеров, натягивает капюшон и делает музыку в айподе погромче. Про Мина можно сказать одно - нелюдимый. Он предпочитает не заводить новых знакомств, хотя и старых то нет, проводит всё свободное время в одиночестве, словно скрываясь ото всех. Его излюбленное место это крыша старого ветхого здания в районе для бедных, где дверь на верх всегда нараспашку, где тихо, где нет посторонних. Он любит коротать время там, часто пропуская пары, оставаясь наедине с мыслями и музыкой. - Ненавижу, - тяжелый взгляд исподлобья в зеркало перед тем, как яростно натянуть безразмерное худи с воротником под горло. Мин Юнги ненавидит своё отражение от слова "совсем". Чрезмерная угловатость, тонкие щиколотки, словно у девчонки, хрупкая кожа с которой синяки и гематомы сходят чересчур долго, а образуются как по мановению волшебной палочки. На обоих запястьях у него поперечные белесые шрамы, напоминающие о последней попытке уйти из этой жизни. Тогда его нашла служанка, вызвавшая скорую. После выписки из частной клиники он получил хорошую взбучку от отца с обещаниями о лишении наследства, которое ему и без того не требуется. На животе над самым пупком уродливо затянувшийся рубец в виде буквы "Н", его хён постарался пару лет назад, словно желая заклеймить младшего брата. - Знай, сука, своё место, - выплюнул ему тогда в лицо Намджун, слизывая кровь с острого лезвия, довольно вслушиваясь в болезненный скулеж Юнги. На шее видны свежие следы чужих зубов вкупе с засосами, на худых бедрах синяки от сильных рук, а в заднице неприятный зуд. Неприятные картины вчерашнего вечера проносятся перед глазами, отчего подкатывает тошнота, что Мин дышать старается через раз. - Развлечемся? - голос у хёна вкрадчивый, будто проникает под кожу, отдаваясь нестерпимым жжением, от которого хочется сбежать скорее. Намджун застал его всрасплох, перехватив у порога, когда младший еще ботинки снять даже не успел. Цепкая хватка за плечи и хищный прищур глаз напротив. Юнги знает, что обычно за этим следует, как бывает больно после, научен горьким опытом еще со старшей школы. Горячее дыхание опаляет ухо, вынуждая вздрогнуть, а чужие руки смещаются вниз, в попытке задрать кофту. Ему бы заломить старшему брату руки, отпихнуть со всей силы, но он знает - будет только хуже. Внутри такое чувство безысходности, такой тоски по прошлым временам, где он просто неудачник, у которого не ладится с родными и учебой, а не вот это всё. Его разворачивают лицом к стене, заставляя чуть прогнуться в спине, когда младший чувствует, как смыкаются зубы на хрупкой коже шеи, вырывая первый крик. - Постарайся вести себя потише, может, тогда получишь хоть немного удовольствия, - с Юна сдергивают штаны вместе с бельем, расцарапывая кожу пряжкой ремня, вызывая тихое шипение и берут почти на сухую. Юнги торопливо подхватывает рюкзак, спускается вниз, опасливо озираясь по сторонам собственного дома, сетуя на его большие размеры, ожидая засады от брата. В столовой мать и отец о чем-то тихо беседуют, не удостаивая сына даже мимолетным кивком головы. Обычное начало дня, но младший ощущает накаленную атмосферу, искренне надеясь, что не является ей причиной, иначе громких разборок не избежать. Это странное чувство - везде искать подвох, понимать, что ни на кого нельзя положиться в жизни, быть одиноким, это всё тяжело. Он не уверен, сможет ли вывезти эту ношу. Не уверен, сможет ли каждый раз перешагивать через внутреннее "я", действовать наперекор чувствам и остаткам собственного достоинства. - Доброе утро, - бурчит Юн, утаскивая со стола пару тостов и яблоко, когда на него, наконец, обращают внимание. - Мне звонили из университета, - голос отца строг, а взгляд слишком жесткий, но Юнги стойко выдерживает его, упрямо смотря прямо в глаза. - С каких пор вам есть до меня дело? - голос предательски дрожит, да и кончики пальцев мелко подрагивают, отчего он торопливо убирает еду в сумку, пряча руки в карманы. Часто к побоям и изнасилованиям хёна присоединяются едкие замечания отца, пропитанные ненавистью, от которой мурашки по спине и противный озноб по телу. У родителя свои способы наказаний, они изощренней и разнообразней чем у брата. Однажды Нам по настоянию четы Мин высек его, следы на лопатках и голенях не сошли до сих пор. Пару раз его наказывали голодовкой, а после попытки суицида у него около месяца в комнате ничего кроме матраса и учебников не было. - Не вздумай еще хоть раз запятнать нашу фамилию и прекрати устраивать проблемы Намджуну, ясно? Так вот в чем дело. Лишь бы ничего плохо не коснулось их первенца, весельчака и отличника, который на людях надевает маску идеального сына, а дома творит такое... На него возложены все надежды, ему с рождения завещана компания, потому каждое действие Намджуна поощряется, ему позволено всё. Юнги всё ещё больно слышать это, чувствовать бездонную пропасть между ним и родными по сути людьми, которые жаждут вычеркнуть его из родословной, если бы его только тогда не нашла прислуга. На лице привычное безразличие, сильно бьющее поддых, что колени дрожат, а внутри столько злобы и растерянности, от которых слезы в глазах, которые от торопится скрыть, закусив губу. Коротко кивнув, Мин спешит покинуть дом, когда слышит голос матери: - С завтрашнего дня у тебя будет свой водитель, сопровождающий, называй, как хочешь, но больше никаких пропусков занятий. Университет - дом, твоё расписание на ближайшие пару лет. Не дай бог, партнёры узнают, что у нас сын бездарь неграмотная. Его лишают последней свободы, будто хотят чтобы он задохнулся, в пору молится, чтобы его придушил Намджун во время своих игр.