Блэкстоун

О чём можно думать, когда тебя везут в тюрьму? О том, какой унылый серый пейзаж вокруг. Или о том, что тебя ожидает в ближайшем времени. О том, какие порядки царят в твоём будущем жилище и правда ли, что там даже нет решёток и запоров, как говорят... Джеймс Колдуэлл думал не об этом. Он привык жить сегодняшним днём. К чему думать о том, чего ещё не случилось, и огорчаться заранее? Ведь может статься, что прямо в следующую секунду на их повозку упадёт метеорит, и тогда все огорчения будут прожиты зря. Другое дело — сокрушаться об ошибках прошлого. Тоже не совсем продуктивное занятие, но тут уж Джеймс ничего не мог поделать, в сотый раз прокручивая в голове свои злоключения и ругая себя последними словами. Как можно было так глупо попасться? Всю свою жизнь заниматься тем, в чём ты действительно хорош, что умеешь лучше всего на свете; всякий раз ловко ускользать от полицейских — даже когда ещё был сопливым малявкой, только-только оставшимся без надзора и крова над головой. А теперь вдруг взять и засыпаться. На сущей ерунде! Маленькая ошибка стоила ему свободы — следующие несколько лет он проведёт в какой-то помойке в окружении таких же отбросов общества, как и он сам. Да, он признавал, что тоже не высший сорт, какой бы смысл ни вкладывался в это понятие. Он — обычный бродяга и вор, его место на улице, там его друзья, промышляющие, как и он, воровством, мошенничеством и другими неприглядными вещами. В личных делах таких помечают скупым и безликим «трудный подросток», но Джеймс знал, что отморозки — всегда отморозки, как ни назови. Все эти холёные строгие дамы и хмурые мужики из всяких там «комиссий по делам» на самом деле понятия не имеют, что значит настоящий трудный подросток. Они верят, что их можно воспитать и переделать, ведут бесконечные беседы, а потом направляют «куда следует» с искренней верой, что там их подопечные обязательно встанут на путь исправления. Эти заведения даже называются соответственно — исправительные. Правда, при этом они ещё и трудовые — исправительно-трудовые интернаты. А по сути — обычные тюрьмы. Публика там обитает самая разношёрстная, да и возрастной разброс обычно сильный, и единственное, что объединяет воспитанников — они все «трудные». На улице, где Джеймс до этого жил, всё то же самое и такие же «трудные», а может, ещё и похуже, но всё же он считал эту компанию почти семьёй. Там было привычно и понятно. Он был там одним из самых старших и верховодил на пару с Сэмом и Эдди. Но Сэма закрыли в какой-то мутной лечебнице, Эдди сгинул, испарившись в неизвестном направлении, а сам Джеймс, хоть и не сдал подельников, отправился как раз «куда следует» — в Блэкстоун, исправительно-трудовой интернат для трудных подростков на берегу Чёрного озера. Про это жуткое место ходили самые разные слухи, им пугали всех детей страны. Говорили: «Угодил в Блэкстоун — считай, совсем пропащий». Джеймс никогда этому не верил. Ведая о жизни таких «пропащих» не со стороны, он с уверенностью мог утверждать, что далеко не все из них действительно пропащие. Некоторым — в редких случаях! — просто не повезло. Или так сложились обстоятельства. Тем не менее о Блэкстоуне он был наслышан. А когда ему исполнится двадцать один, его, наверное, просто переведут оттуда во взрослую тюрьму. Если он раньше не загнётся и не сдохнет, хотя последнее — вряд ли, столько лет бродяжничества и выживания не могли пропасть даром, и Джеймс не представлял, насколько паршивыми должны стать условия существования, чтобы он не выдержал. — Заснул, что ли?! — рявкнул вдруг над ухом раздражённый голос, и на затылок обрушилась тяжёлая ладонь, отвешивая крепкий тумак. — На выход! Вздрогнув, Джеймс очнулся от пассивно-сонного состояния. Сжал губы в линию и вскинул злобный взгляд исподлобья на сопровождающего. — Ты мне тут не зыркай! — немедленно окрысился тот, схватил жёсткими пальцами за плечо и толкнул вперёд. — Шагай давай. И Джеймс пошагал — через широкую утоптанную тропу, покрытую грязью вперемешку с жухлыми коричневыми листьями от давно облетевших деревьев, сквозь глухие массивные ворота, за которыми оказался прямоугольный интернатский двор. Во дворе выстроилась шеренга парней, одетых в слишком лёгкие, не по погоде, синие робы. Короткие стрижки, одинаковые уныло-послушные выражения на лицах — все воспитанники стояли очень прямо, вытянув руки по швам и смотря строго перед собой, и даже на его появление не повернули голов. Перед строем ходил туда-сюда высокий плотный мужчина в фуражке и сером полувоенном костюме, перетянутом кожаным ремнём, и о чём-то говорил, поглядывая в раскрытую на руках толстую книгу. О чём тот вещает, Джеймс не расслышал — в спину вновь прилетел тычок, и надсмотрщик, проворчав что-то нелестное, указал рукой вправо. Джеймс оглядел серое здание из стекла и бетона, расположенное поодаль. Интернат. Тоска на миг проткнула сердце горячей острой иглой, но он усилием воли задавил её. Он прекрасно понимал, что должен держаться и ни в коем случае — никогда, ни при каких обстоятельствах — не выказывать даже малейший признак слабости, иначе ему тут не выжить. Иначе нигде не выжить. Тайком сглотнув плотный ком, застрявший в горле, Джеймс медленно выдохнул и поднялся по узким ступеням, вступая в здание. Теперь его новый дом здесь, и главная задача — вытерпеть хотя бы первое время. А там, может, он вообще сбежит. Поговаривали, из Блэкстоуна невозможно сбежать, но мало ли кто и что языком чешет. У него имелись свои планы. * * * Внутри интернат оказался ничуть не лучше, чем снаружи, — всё та же унылая безысходность, сквозившая буквально в каждом квадратном дюйме пространства, от обшарпанного пола до осыпавшегося, давно не беленого потолка. Сверху свисала на шнуре пыльная лампочка, тускло освещая небольшой холл, из которого в разные стороны углублялось несколько тёмных ходов. Невдалеке хлопнула дверь, и из коридора справа навстречу прибывшим шагнул высокий худой мужчина. Тонкие рыжеватые усики, редкие, гладко прилизанные волосы, слегка мешковатый коричневый сюртук... Всё это производило впечатление какой-то неопрятности, будто их обладатель спал в одежде. — Новенький? — спросил мужчина, обращаясь к конвоиру. — Да, мистер Фоул, — отрапортовал тот, снова вцепился Джеймсу в многострадальное плечо как клещами, заставляя поморщиться от боли, и выдвинул его вперёд. Потом протянул мистеру Фоулу папку с документами. — Очередной оборванец на ваши головы. — Хм-м... — тот открыл папку, бегло просматривая страницы. — Джеймс Колдуэлл, восемнадцать лет... нет, почти уже девятнадцать. Воровство, бродяжничество... сопротивление полиции при задержании... Да. Это наш подопечный. — Он перевёл внимательный взгляд на новоявленного подопечного. Маленькие чёрные глазки впились в Джеймса, как два буравчика. В них не было уже давно ставшего привычным осуждения, отвращения или презрения, они только изучали, будто просвечивая насквозь и выворачивая наизнанку нутро. Невольно поёжившись, Джеймс едва не отшатнулся — так стало неуютно. — Ясно, — задумчиво заключил мистер Фоул, и непонятно было, что именно ему ясно. — Что ж, Джеймс Колдуэлл, следуй за мной. — Кивнув конвоиру, он без лишней резкости, но властно взял Джеймса за руку и настойчиво потянул за собой. Пройдя длинный коридор, они свернули налево, в какой-то закуток без окон, еле освещённый такой же мутной и грязной лампочкой, как и в холле (и, судя по всему, везде в этом проклятом, забытом всеми богами интернате). Фоул остановился и расцепил хватку. — Раздевайся и клади всю одежду сюда, — он указал на обшарпанную кушетку у стены. — Больше она тебе не понадобится. Сейчас пройдёшь личный досмотр, а после я отведу тебя на санпроцедуры. Джеймс поколебался, недовольно морщась. Он уже проходил досмотр в полиции, неужели всё заново? Опять надо будет стоять перед каким-то козлом в чём мать родила и трясти яйцами. Позволить глазеть на себя, а потом ещё удержаться и не дать в рожу, когда примутся щупать и вертеть туда-сюда, высматривая изъяны и оценивая, словно диковинного зверя на выставке. Фу, извращение. Но делать было нечего, и он принялся неохотно разоблачаться. Замешкался, не решаясь спустить трусы. — Живее, — поторопил его Фоул и снова впился своими глазками-буравчиками. — До конца. Всё? Теперь иди туда, — он приблизился к двери со старой облупившейся краской, стукнул по ней костяшками пальцев, приоткрыл: — Макрейп, ты там? Принимай ещё одного, — и подтолкнул Джеймса под локоть. * * * Ёжась от холода и неловко прикрывая пах ладонями, Джеймс шагнул в мрачную комнату, настороженно оглядываясь. Навстречу тотчас вышел плотный мужик в белом халате. — Новенький? — прозвучало в который раз за сегодня. Зачем они все задают один и тот же бессмысленный вопрос? Будто бы сами не знают ответа. Джеймс едва подавил желание огрызнуться, но удержался. — Да, — сказал нейтрально. — Да, сэр, — строго поправил его врач. — Да, сэр, — равнодушно повторил Джеймс, поднял голову и чуть не споткнулся, напоровшись на чужой липкий взгляд: цепкие прозрачно-голубые глаза почти неприкрыто скользили по его обнажённому телу, осматривая с ног до головы рослую фигуру. Насупившись, Джеймс упрямо поджал губы. Врач неприятно — как-то понимающе — улыбнулся, натягивая резиновые перчатки. — Руки по швам, — велел тихо. — Встань ровно. Чувствуя себя беззащитным, тот распрямился, медленно вытягивая руки вдоль тела и глядя мимо. Колоссальным усилием воли он заставил себя не опускать глаза, а просто смотреть в сторону и представлять, будто здесь никого нет. О том, что его ждёт буквально через несколько минут, он старался не думать, но в желудке противно заныло от нехороших предчувствий. Дальше всё шло, как он и опасался — его снова болтали туда-сюда, заставляя то наклоняться, то выпрямляться, то приседать несколько раз подряд. Вдоволь наизмывавшись, гадкий врач сделал отмашку, отошёл в сторону. Решив, что весь этот позор наконец-то позади, Джеймс выдохнул с облегчением и направился к выходу. — Куда собрался? — остановил его холодный вопрос. Он повернулся, непонимающе глядя. В полиции унизительный досмотр как раз на этом и заканчивался, так чего же ещё? Врач качнул головой и чуть усмехнулся. — Туда иди, — он кивнул, указывая подбородком на стол посередине комнаты. — Нагнись и расставь ноги. — Зачем это? — Джеймс нахмурился, бледнея. Врач поднял на него тяжёлый взгляд. — Не надо вопросов, — сказал странным тоном. — Просто делай, что тебе говорят, если не хочешь проблем, — и посмотрел так, что кишки подвело. Нехорошие предчувствия взвыли в полную силу, побуждая подхватиться и бежать — голым по снегу, куда угодно, только подальше отсюда. Набычившись, Джеймс поиграл желваками, но сдержался и, не видя смысла упираться — всё равно ведь скрутят и заставят, лучше уж самому, — прошёл куда велели. Задержал на секунду дыхание, как перед прыжком в воду, и наклонился, неуверенно упираясь ладонями в щербатую столешницу. Сглотнул, слыша за спиной жадное сопение и чувствуя, как сводит судорогой все мышцы. — Ниже, — на поясницу легла твёрдая рука, неумолимо надавливая до тех пор, пока Джеймс не распластался животом на столе. — Шире! — по голым щиколоткам двумя лёгкими пинками прошёлся чужой ботинок. Давление с поясницы исчезло, послышался скрип, звяканье стекла и ругательства. Джеймс украдкой скосил глаза — толстый ублюдок возился в ящиках шкафа в углу. Потом, видимо найдя искомое, сунул что-то в карман и направился обратно. — Руки на стол, ладонями вниз, — прозвучал короткий приказ. — Вот так и стой. И не смей пошевелиться или издать хоть звук. Недоверчиво моргнув — что, его ещё и там разглядывать будут? — Джеймс напрягся, непроизвольно сжимаясь и задерживая дыхание. Ничего, недолго осталось, сейчас этот урод посмотрит — и отпустит наконец... Между ягодиц мазнуло чем-то холодным, а потом в анус бесцеремонно вторгся грубый мясистый палец. Это было так больно и неожиданно, что Джеймс охнул, вытаращил глаза, глотая мгновенно выступившие слёзы. Задышал через нос, жмурясь изо всех сил, и отчаянно дёрнулся, неосознанно пытаясь уйти от истязания. И тут же получил болезненный шлепок. — Не ёрзай, — процедил его мучитель, садистски задвигая палец ещё глубже, а потом обратно, и так несколько раз — почти насухую. У Джеймса перед глазами вспыхнули трескучие искры. Сзади так жгло, резало и саднило, что дыхание перехватило. — Сволочь, — выдавил он и прикусил губу, стараясь не шевелиться — не потому что так велели, просто любое движение отзывалось резкой болью. — Ты поговори мне ещё, — отбрил тот. — Не успел прибыть, уже в карцер хочешь? Вас, крысят, только так и учить. Замри, я кому сказал. В полной оторопи, Джеймс стиснул зубы и постарался просто отрешиться от всего. Конечно, он не маленький наивный мальчик и от проживания в тюрьме ожидал соответствующих условий — холода, несъедобных помоев вместо еды, жестоких наказаний за малейшие проступки, но к такому не был готов. Это же издевательство! Изврат в чистом виде! Зачем это... К чему такое... — Колдуэлл! Оглох, что ли? — раздался из далёкого далёка раздражённый окрик. — Вставай, чего разлёгся. На выход! * * * За дверью ожидал Фоул и препроводил ошарашенного, совершенно деморализованного Джеймса в прачечную, где того сначала обрили, а потом, выдав кусок едкого вонючего мыла и эмалированный тазик с едва тёплой водой, приказали «как следует соскрести с себя грязь, пока вшей не нанёс». Напоследок вручили стопку бесформенной одежды — точно в такие же робы были обряжены те ребята во дворе, которых Джеймс видел по прибытии в интернат. — Теперь к директору, — сообщил Фоул, снова крепко хватая Джеймса за руку. Тот заметил, что он нигде в коридорах не позволял ему идти самостоятельно. Боялся, что убежит? Смешно, в самом деле. Ощущать костлявые узловатые пальцы на себе было неприятно, но лучше уж так, чем холодный металл наручников. Визит к директору в памяти Джеймса почти совсем не отложился. Тот монотонным голосом зачитал ему что-то — кажется, устав или правила проживания, потом долго писал в книге его данные под диктовку Фоула. — Теперь ты «Эм-семнадцать», — объявил тот в конце концов и протянул ему маленький квадратик. — Вот нашивка, сегодня же приделаешь к рукаву куртки. Если завтра её там не будет — получишь взыскание. А теперь пошёл: здесь принято жить по режиму, чем быстрее привыкнешь, тем лучше для тебя. Не узнавая сам себя, Джеймс лишь апатично кивнул и беспрекословно послушался. Он был голоден и измучен, впервые в жизни хотелось куда-нибудь спрятаться, отгородиться от мира и посидеть в одиночестве. Он встряхнулся, незаметно сжимая кулаки. Нет, его не согнуть какой-то кучке тюремных ублюдков. Сроду он никому не подчинялся. Напротив, из-за своей дерзкой натуры не раз нарывался на неприятности. Всякое бывало — сломанные кости и выбитые пальцы, обширные синяки и неделями не заживающие гематомы, но Джеймс, отнюдь не робкого десятка, обычно ничего не боялся и умел постоять за себя. Смог тогда, сможет и сейчас. Он справится, он всегда справлялся, нужно только немного отдохнуть и прийти в себя. Но пока придётся вести себя тихо и незаметно, временно — ровно столько, сколько понадобится, чтобы осмотреться. А дальше видно будет. * * * Вечером Джеймс лежал одетым на кровати, равнодушно смотря в потолок. Задница до сих пор ныла, и неприятные воспоминания, как он ни гнал их, снова и снова накатывали тошнотворными волнами, заставляя мучиться сожалениями. Он винил себя за то, что так растерялся. Надо было не сдаваться, двинуть старому потному извращенцу как следует, чтобы не лез! Наплевать, что случилось бы после, главное — он не подчинился бы обстоятельствам, не стал бы их жертвой. А он — слабак! Как он мог такое допустить, он, Джеймс Колдуэлл, а не безликий «Эм-семнадцать». Тело протряхнуло запоздалым омерзением. — Эй, отдай, это моё! — завопил совсем рядом звонкий, пронзительный голос, и Джеймс вздрогнул, ненадолго выныривая из своего оцепенения. По узкой и длинной, похожей на пенал, спальне сновала целая ватага разновозрастных воспитанников в длинных ночных рубашках: отряд «Эм» готовился ко сну, разбирая постели и складывая вещи. То и дело вспыхивали какие-то ссоры, вздорные мальчишки кучковались по группам, шумя и затевая спор, словно стайка воробьёв, не поделивших гусеницу. — Оставь его, Айра, и иди на своё место, Бойл скоро появится, — вмешался в очередную свару спокойный голос, и крик моментально утих. У соседней кровати возник высокий парень — кажется, это именно он только что разогнал спорщиков. В отличие от большинства находящихся здесь, парень не был побрит под ноль — светлые завитки волос складывались в аккуратную стрижку. И роба у него была куда более опрятная и не такая затрёпанная, как у многих, и в целом вид приличнее. «Директорский любимчик», — заключил Джеймс, покосившись на чистюлю с неприязнью. Тот между тем снял свою куртку, ловко свернул в идеально ровный квадрат и пристроил на стул. Поверх легли столь же бережно свёрнутые штаны. Он двигался вроде бы неторопливо и плавно, но во всех движениях сквозила чётко выверенная последовательность, оттого и управлялся он в результате куда быстрее бестолково суетящихся вокруг ребят. Оставшись в исподнем, парень присел на корточки, медленно потянул покрывало за края. — Что, нарвался на Макрейпа? — спросил вдруг, не поворачивая головы и продолжая заниматься своим делом. Джеймс даже не сразу понял, что вопрос адресован ему. — А тебе-то что? — огрызнулся он. Парень философски пожал плечами. — Ничего, — ответил без эмоций. Помолчал немного, деловито взбил подушку, пристраивая на постель. — Будь с ним начеку, — предупредил негромко. — Всё, что тебе про него показалось — тебе не показалось. Он ублюдок и псих. Со своего места Джеймс мог видеть своего собеседника только вполоборота и с интересом уставился на обтянутую белой невзрачной хламидой спину. Вот вам и «директорский любимчик». — Я так и понял, — отозвался он угрюмо и неохотно добавил: — Спасибо. Ничего больше не сказав, парень едва заметно склонил подбородок, обозначая лёгкий кивок, и начал столь же тщательно складывать своё покрывало. — А ну, заткнулись все! — заорал внезапно кто-то в коридоре, и в проёме возник дежурный воспитатель (видимо, упомянутый Бойл), скривил недовольное лицо. — Почему ещё не в кроватях? — гаркнул слегка визгливо. — Живо по местам, сколько можно возиться! Отбой! Несколько замешкавшихся воспитанников порскнули в разные стороны, торопливо ныряя под одеяла. Джеймсов светловолосый сосед тоже быстро вытянулся на своей койке, ровно и прямо, уставил взгляд в потолок. Не желая в первый же день нарываться, Джеймс поспешно стащил с себя одежду и растерянно замер, глядя на кучку барахла перед собой. — Под подушку или матрац, пока он не смотрит, — подсказал светловолосый, скосив глаза на воспитателя, который в данную минуту как раз распекал какого-то малолетку за порванную лямку штанов. — Может, не заметит. Потом сложишь как следует, только обязательно — каждое утро начинается с проверки. Благодарно кивнув, Джеймс торопливо запихнул ком одежды под матрац и бухнулся на кровать, натянул одеяло до носа. Как раз вовремя: закончив орать, воспитатель оглядел ровные ряды кроватей, проверяя, стукнул по выключателю, погружая комнату во тьму. — Только посмейте чего учудить и побеспокоить меня, — пригрозил напоследок и наконец-то убрался восвояси. Джеймс повернулся к своему пока единственному условно знакомому. А ничего парень оказался, с характером. Вовсе никакой не директорский любимчик. — Эй, — позвал он шёпотом. Тот не повернул головы. — Разговоры после отбоя запрещены, — произнёс ровным, тусклым тоном. — Спи. — Да я только... — Всё, что хочешь — можно спросить завтра. Джеймс усмехнулся — знатно же тут всем мозги промывают — и со вздохом откинулся обратно на подушку. — Ладно, понял. — Он подумал с секунду и всё же спросил: — Как тебя зовут? — Эм-один. — Очень смешно, — скривился тот. — А если серьёзно? Парень долго молчал, и Джеймс уже было решил, что тот спит или просто не собирается отвечать, как соседняя кровать легко скрипнула. — Шон, — послышался негромкий голос. — Меня зовут Шон. А тебя — Эм-семнадцать. — Вообще-то Джеймс. Шон пожал плечами. — Спи, Эм-семнадцать, — бесцветно посоветовал он. — Подъём ровно в шесть. А за нарушение правил наказывают. Я не хочу из-за тебя попасть под раздачу, — и повернулся спиной, исключая любую возможность продолжения беседы. Качнув головой, Джеймс извлёк из-под матраца примятую робу, пока не забыл, кое-как свернул её, а после решил последовать мудрому совету и закрыл глаза.