Блэкстоун

Уснуть удалось только под утро. Всю ночь Джеймс ворочался с боку на бок, слушая сонное бормотание и невнятные всхлипы соседей. Холод пробирал до костей, в животе урчало. Произошедшее в медкабинете снова вставало перед глазами яркими картинками, и Джеймс непроизвольно вздрагивал и сжимался, обхватывая себя руками за плечи. Чтобы отвлечься, он решил придумать, как пираты сражаются с испанскими галеонами близ берегов Тортуги. Это была его тайна. Часто в минуты тоски, вдохновения или просто в свободное время он сочинял бесконечную повесть о морских приключениях одного мальчишки по имени Том, который совсем юным попал к пиратам, но те не убили его, а оставили на корабле. Том участвовал в опасных схватках, учился выживать и выбираться из любых переделок, но никогда не стонал и не хныкал, несмотря на все трудности, храбро преодолевал невзгоды, мечтая когда-нибудь вырваться из порочного круга и вернуться на родину. Жаль, что рассказывать это было некому, но в голове история всё равно жила, разрасталась, делилась на части и обзаводилась подробностями и деталями. Джеймс мечтал когда-нибудь записать всё это на бумагу и сделать книгу, но пока об этом нечего было и думать. Сегодняшнее сражение закончилось почти благополучно — пиратам удалось отбить атаки испанцев и защитить Тортугу. Правда, Том получил небольшое ранение, и в момент, когда корабельный лекарь штопал ему простреленное из мушкета плечо, Джеймс наконец-то задремал. Разбудили его громкий топот и ругань. — Вставайте, лентяи! — вопил кто-то, казалось, в самое лицо. — Подъём! Живо! Не то схлопочете у меня! Ты как форму складывал, мелкий паршивец? Почему штаны валяются под стулом?! Вот я тебе!.. Визгливый голос противно звенел в ушах, Джеймс морщился, но никак не мог до конца проснуться и разлепить ресницы. Плеча вдруг легко коснулись прохладные пальцы, потрясли осторожно, но твёрдо. — Эм-семнадцать, — позвал Шон, — просыпайся. — М-м-м, — мучительно промычал Джеймс, пытаясь сбросить с себя руку и укрыться тонким одеялом с головой. — Фоул уже идёт, — сообщил Шон терпеливо. — Не успеешь одеться — вытурят из спальни в чём есть, будешь стоять на построении полуголым, пока не кончатся перекличка и распределение на дневные работы. Джеймс мгновенно сел в кровати, сонливость как рукой сняло. — Что?! Шон развёл руками. — Так нас приучают к режиму и порядку, — объяснил он. — Проспал утром — пойдёшь без одежды, замешкался на обеде — ходи голодным до ужина. Так что не лови ворон: кормят здесь и без того погано, а гулять по холоду раздетым и босым — и вовсе приятного мало. Кстати, постарайся ни в коем случае не заболеть, потому что из Макрейпа врач... — Знаю, — буркнул Джеймс. — Спасибо, — поблагодарил на ходу: то и дело подавляя зевки, он судорожно принялся приводить в порядок себя и постель. Успел буквально в последнюю секунду — едва оправил край затёртого коричневого покрывала, как в комнату степенно ступил — иначе и не скажешь — сам Фоул собственной персоной. Воспитанники при его появлении построились в шеренгу вдоль кроватей, вытянулись свечками, глядя каждый перед собой. — Доброе утро, отряд «Эм», — оценив стройные ряды воспитанников, произнёс Фоул явно стандартную, предписанную регламентом фразу. — Доброе утро, господин Фоул, — также по уставу ответило ему хором два десятка голосов. — Так-так, — тот кивнул, окидывая помещение пристальным взглядом, словно просвечивая изнутри и безошибочно выискивая малейшие признаки беспорядка. И нашёл. — Эм-шесть. — Я, — пискнул тощий рыжеватый мальчишка лет десяти и робко шагнул вперёд. — Вчера я велел тебе выгладить форму. Ты это сделал? — Да, — тот втянул голову в плечи. — Да? — переспросил Фоул, ухватил его за воротник мятой куртки и поддёрнул вверх. — Посмотри мне в глаза, Эм-шесть, и повтори — да? Повинуясь приказу, тот поднял лицо, бледнея так, что на коже ярко выступили веснушки, беспомощно заморгал белесыми ресницами, теребя пальцами слишком длинные рукава своей робы. Было заметно, как его колотит от ужаса. — Д-да, — повторил он тише и съёжился в руках воспитателя. — Вот как? — тот впился в него своими глазками-буравчиками, укоряюще качнул головой. — Эм-один, — не поворачиваясь, обратился он, — что в Блэкстоуне положено за враньё? — Две смены поденной работы или шесть часов в карцере, — совершенно безучастно отозвался Шон, но Джеймс видел, как он хмуро закусил губу и потупился, скрывая жалость вперемежку с досадой. — Всё верно, — подтвердил Фоул, продолжая прожигать несчастного провинившегося мальчишку взглядом. Склонился над ним, заложив руки за спину. — Так что же ты выберешь, Эм-шесть? Работу или карцер? В комнате повисла оглушительная тишина. Одним своим видом, ледяным тоном — ровным как бритва, вроде бы тихим, но абсолютно невыносимым; а самое главное — колким, словно впивающимся в кожу взглядом Фоул наводил такой ужас, что все воспитанники, обомлев от страха, замерли и старались не дышать, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. — Карцер или поденная работа, Эм-шесть! — поторопил он штрафника, ощутимо тряхнув за шкирку. — Раб-бота, — выдохнул тот и пошатнулся, когда цепкие пальцы, наконец, отпустили его, легонько отталкивая. — Впредь будь благоразумнее, Эм-шесть, — наставительно произнёс Фоул и продолжил свой инспекционный обзор спальни. Не найдя более нарушений, кивнул и приказал всем шествовать на выход, во двор, где обычно и проходило утреннее построение. Джеймс пристроился в пару к Шону. — За что его так? — косясь на всё ещё трясущегося и беззвучно роняющего слёзы мальчишку, вполголоса спросил он. Шон только дёрнул плечом, смотря, как и все здесь, прямо перед собой, в стриженный затылок идущего впереди парня. — Ты сам всё видел, — ответил глухо. — За то, что не выполнил приказ старшего воспитателя, а потом попытался обмануть. — Разве это настолько серьёзный проступок, чтобы так сурово наказывать? — изумился Джеймс. — Он же совсем цыплёнок, сколько ему — девять, десять? — Тринадцать, — огорошил Шон, на секунду выбивая из колеи. Потом кинул на него быстрый взгляд и посоветовал с вымученной улыбкой: — Не бери в голову. Ты просто новичок, вот и всё. Здесь такое постоянно, скоро привыкнешь. И не переживай, ничего с ним не случится — отработает и вернётся обратно. — А что такое «поденная работа»? — Самая тяжёлая и грязная, в основном, — неохотно пояснил Шон. — Чистить выгребные ямы, таскать мешки или вёдра с отходами... — Ну, пусть тринадцать, — перебил Джеймс, по-прежнему недоумевая. — Всё равно этот Рыжий Веснушка чересчур хлипкий и хилый. Две смены тяжёлой работы — много для такого сопляка, хребет надорвёт. Почему он не выбрал карцер? Шон вздохнул. — Потому что каждый знает, что лучше надорваться, чем угодить в карцер. — А что в нём страшного? — не понял Джеймс. — Там бывают крысы. Изредка. Ходят легенды, что однажды там кого-то чуть не до костей загрызли. Я в это не верю, конечно, но тем не менее крысы там всё-таки бывают и вполне могут покусать. Нахохлившись, Джеймс умолк, переваривая информацию. Мотнул головой, шагая в ногу со всеми по лестнице и выходя на широкое прямоугольное пространство во дворе, где их уже ожидал тот самый высокий плотный мужик, которого Джеймс видел здесь вчера. — Рональд Стэйс, — шепнул Шон мимоходом. — Заведует физическим воспитанием и распределением работы, на которую нас посылают после занятий в классах. — Стройсь! — громко рявкнул Стэйс и уткнулся глазами в листок, который держал в руках. — Перекличка!.. * * * Через месяц Джеймс вполне мог сказать, что он освоился в Блэкстоуне. Такая уж человек тварь — привыкает и адаптируется к любым условиям, вот и он привык. Почти. Было и кое-что хорошее в этой серой жизни — например, Шон. Отношения с ним странным образом крепли изо дня в день, Джеймс не мог объяснить. Вроде они общались как всегда, внешне сдержанно и прохладно, и Шон упорно именовал его только «Эм-семнадцать», но рядом с этим спокойным парнем каждый раз будто светлело на душе. От него веяло надёжностью и чем-то родным, это сложно было понять, только почувствовать. И Джеймс чувствовал. — Эм-семнадцать, не спи, — раздался у уха знакомый голос, и в плечо привычно толкнули. Джеймс распахнул глаза, судорожно подхватывая чуть не выскользнувшую из пальцев рукоятку огромной двуручной пилы, и заморгал, соображая, где находится. Ах да, лесосека. Лес подступал к интернату почти вплотную и вблизи представлял собой чахлую рощу, но стоило лишь чуть-чуть продвинуться вглубь, как он превращался в непроходимый частокол могучих вековых деревьев, среди которых легко можно было заблудиться и сгинуть навсегда. В последние несколько суток все старшие из отряда «Эм» вкалывали здесь на заготовке дров на зиму. Работа была трудной и выматывающей, да вдобавок Джеймс, встревоженный кое-какими новостями, почти не спал предыдущую ночь, так что теперь кружилась голова и в ушах немного шумело. — Ты в порядке? — участливо спросил Шон — бросив пилу, он всё это время стоял рядом, внимательно наблюдая. Джеймс с усилием кивнул и упрямо взялся за рукоять. Шон покачал головой. — Оставь, отдохни, — разрешил он. — Нам осталось немного, успеем. — Ладно, — Джеймс благодарно кивнул, шагнул к дереву и устало упал на землю прямо под ним, прикрыл на секунду веки. Справа зашуршали сухие листья — Шон уселся рядом, прижался боком для тепла и вытянул ноги. — Будешь? — ноздрей достиг восхитительный запах еды, и Джеймс повёл носом, открывая глаза. Прямо перед лицом на протянутой ладони маячил кусок варёной рыбы на ломте серого хлеба. У Джеймса невольно приоткрылся рот. — Откуда? — только и смог спросить он, чувствуя, как желудок больно сжимается. Здесь всегда хотелось есть, это было нормой для всех, и он давно привык, стараясь просто не думать об этом. Но мечта о лишней порции чего-нибудь съестного подспудно преследовала каждого, кому довелось пожить в Блэкстоуне. — Бери, — не отвечая, Шон протянул кусок. Не в силах отказаться, Джеймс взял, но прежде, чем жадно запихать в рот и проглотить, поделил поровну и отдал вторую половину обратно. Шон не стал спорить, и вместе они в два укуса уничтожили заначку, стараясь жевать медленно и не уронить на землю ни крошки. — Так где взял? — облизнув губы, снова вернулся Джеймс к интересующему вопросу. Шон усмехнулся, но покачал головой. — Извини, не могу сказать, — признался честно. — Я дал слово, что не выдам, а иначе у кое-кого могут быть неприятности. И у меня тоже. — Ладно, — Джеймс понимающе хмыкнул и расслабленно откинулся спиной на ствол растущего позади дерева, ловя редкие секунды безмятежности и вслушиваясь в почти неслышное дыхание сидящего рядом Шона. Всё-таки удивительно, насколько противоречивые эмоции вызывал в нём этот немногословный парень. Он находился в Блэкстоуне уже без малого пять лет! Человек со сломанной, истерзанной судьбой, сам он при этом не сломался. Его хотелось обнять, просто дружески прижать к себе, закрыть руками и уберечь от всего. Это желание не было странным для Джеймса (он и в прежние, уличные, времена для многой беспризорной детворы являлся опорой и почти старшим братом), но всё равно ощущалось в диковинку. Шон — не беззащитный ребёнок, он его ровесник, и он сильный, раз смог выжить здесь и сохранить рассудок. Конечно, его здорово подавили, будто выкачали все чувства до единого, но внутри всё равно билось живое сердце. Никаких причин не было так думать, но Джеймсу почему-то казалось, что если придёт нужный момент, то вся броня, тщательно возведённая за эти годы, рухнет и обнажит душу, горячий вулкан, всё то, что Шон надёжно спрятал под своей маской безразличия. Ни от кого прежде Джеймс не ощущал ничего подобного. Шон притягивал неординарностью, и он был умным. С ним хотелось находиться рядом. — Когда я выберусь отсюда, попрошусь служить в морфлот, — нарушил вдруг Шон тишину. Застигнутый врасплох, Джеймс открыл глаза, покосился с недоумением — тот отрешённо смотрел куда-то вдаль, в просвет между густых крон деревьев, окружающих со всех сторон. — Морфлот? — переспросил Джеймс и ощутил, как ёкнуло сердце. — Любишь море? — Люблю, — кивнул тот. — Мне кажется, только на воде можно ощутить настоящую свободу. От всего. — Хм-м, — протянул Джеймс, не зная, что сказать. Странно было осознавать, что Шон поделился с ним своей мечтой. Это случилось впервые, обычно тот, слишком замкнутый, никогда не затрагивал личных тем. В груди невольно потеплело. — А я сочиняю рассказ, — ответил он откровенностью на откровенность и смешался под удивлённым взглядом. — Ну... о морских приключениях разных, о пиратах и испанцах... Взгляд из удивлённого превратился в заинтересованный. — Ты серьёзно? — уточнил Шон с острым любопытством в голосе. Джеймс слегка опешил — он никогда не наблюдал на бесстрастном лице своего приятеля столько эмоций и жадного азарта. Даже моргнул, проверяя, не почудилось ли. — Да. — Он слегка смутился. — Это история об одном парне, Томе, которого в детстве угораздило попасться пиратам. Его родных убили, а самого пощадили и оставили на пиратской шхуне. Он вырос среди разбойников, но не было ни одного дня, когда бы он не желал бросить всё, сбежать и вернуться домой, к своему старому полусумасшедшему дядюшке Френку, которого помнил ещё с детских лет. Шон слушал, затаив дыхание и не отрывая взгляда. — А что было дальше? — спросил он, едва стоило Джеймсу замолчать. Тот помедлил, немного растерявшись. — Это очень длинная история, — сказал, словно извиняясь, — её не передашь за один вечер. А нам пора снова приниматься за работу, не то Стэйс устроит трёпку. Шон с непривычным для него сожалением мотнул головой. — Верно, — согласился он, поднимаясь на ноги и берясь за рукоятку пилы со своей стороны. — Но ты можешь рассказать мне в свободное время? — проявил неожиданную настойчивость. — Ладно, — немного сбитый с толку таким напором, пообещал Джеймс. С того дня жизнь изменилась. Теперь они с Шоном каждый вечер убегали в старый, прогнивший насквозь амбар, и это было лучшее время за весь день! Запалив свечу, украденную тайком со склада, они долго разговаривали, поедая сухари, которые иной раз удавалось раздобыть на кухне. Джеймс излагал приключения Тома, а Шон записывал за ним, грызя от переживаний кончик карандаша. Джеймс без отрыва смотрел в его сосредоточенное лицо и чуть улыбался. Он не понимал, почему всё время пялится на него, просто нравилось наблюдать, как тот то хмурит брови, то морщит нос, то чуть прикусывает губу. И после Джеймс то и дело вспоминал эти моменты, с нетерпением торопя время ради пары часов покоя и уюта рядом с Шоном в покосившемся, продуваемом всеми ветрами амбаре. Это примиряло с жестокой действительностью. К сожалению, существовало в интернате и кое-что такое, с чем примириться Джеймс не мог и не хотел. И нет, вовсе не тяжёлые условия быта и помыкательство вечно орущих воспитателей. Проблема оказалась куда хуже. Тот чёртов врач, Макрейп, не забыл его и, похоже, что-то задумал. Что-то очень скверное, такое, о чём и думать не хотелось. Видимо, со Стэйсом, да и Фоулом тоже, он был на короткой ноге, потому что часто Джеймсу начали выпадать отработки именно в медчасти — то передвигать мебель, то делать уборку, то что-то ещё. Сам Макрейп во время его работы всегда находился в кабинете, молча наблюдая, как он ползает на карачках с тряпкой, надраивая затоптанный пол, или моет пыльное, засиженное мухами окно. Активных действий этот извращенец пока не предпринимал, но делал сальные намёки, и было ясно, что на воспитанника под номером Эм-семнадцать, Джеймса Колдуэлла, он положил глаз и уже не оставит в покое. Сейчас его наверняка сдерживало присутствие в интернате директора — несмотря ни на что, тот проявлял себя вполне нормально, не поощрял издевательств и прочего, и именно благодаря ему Блэкстоун до сих пор не превратился в совсем уж отвратительное место. Он не давал зверям растерять остатки человечности. Воспитатели его опасались, даже Фоул. И Макрейп, судя по всему, тоже. Но ясно было, что этот психованный извращенец не отступит и, как только подвернётся удобный случай — воспользуется им и сорвётся. Понимая, чем ему может грозить такой срыв, Джеймс старательно сохранял равновесие. Вычищал кабинет с каменным выражением лица, не реагировал ни на какие слова — вообще никак, словно истукан, а не живой человек, избегал смотреть в глаза и всегда пялился в точку за правым плечом. Каждый раз в такой ситуации он испытывал напряжение и страх, и даже не мог толком понять, почему: пусть он физически и не превосходил чокнутого докторишку, но был уж точно не слабее и знал, что в случае чего сумеет дать отпор. Да, но что потом? Если он и решится предать огласке инцидент (а он не решится, потому что противно, мерзко и жгуче-стыдно!), ему никто не поверит. Что такое его слова против слов Макрейпа? А тот наверняка вывернет всё в выгодном для себя свете, и что за жизнь тогда у Джеймса начнётся? Он с кристальной чёткостью осознавал, что этот ублюдок, если постарается, вполне способен устроить ему ад. Можно долго балансировать на грани, но однажды Джеймс всё равно не выдержит и сломается. Это как огромный набухший и болезненный нарыв — он рано или поздно лопнет и заляпает всё гноем. Если не позаботиться о гигиене заранее. И вот теперь, два дня назад, по интернату прополз слушок, что директор скоро уедет в город по каким-то делам. Макрейп подозрительно оживился, уже почти в открытую не давая прохода, и Джеймс понял: ему надо бежать. Вот только Шон, как быть с ним? Сначала Джеймс хотел предупредить его, но потом решил, что будет лучше, если тот останется в неведении — так для него безопаснее, в случае, если будут допрашивать воспитатели по поводу побега. Если тот ничего не знает — значит, он и ни при чём, никто ему не сможет ничего предъявить. Да, так, пожалуй, и впрямь лучше всего. * * * Но вышло по-иному. Шон дураком не был и быстро смекнул, что с Джеймсом что-то не так. Он не приставал с вопросами, но в серых глазах плескалась тревога. А однажды он застукал Джеймса, когда тот ковырялся в замке сарая для лодок, пытаясь изготовить примитивную отмычку. — Что ты делаешь? — раздался сзади холодный голос, и Джеймс подпрыгнул от неожиданности. Резко развернулся, увидел озадаченное лицо и отвёл взгляд. — Так надо, — только и смог выдавить. — Что надо? — переспросил Шон. — Кому и зачем?.. — И вскинулся, озарённый догадкой: — Только не говори, что... — Мне надо! — с нажимом повторил Джеймс, нарочно держась грубо, чтобы Шон разозлился на него и не смог отговорить. — Помнишь, я предупреждал, что надолго не задержусь, так что пришла пора... — Да? И что ты сделаешь? — Сбегу. Шон посмотрел в ответ с усталой снисходительностью взрослого, услышавшего от ребёнка явную глупость. Задумчиво склонил голову набок. — И как именно ты намерен это сделать? — спросил ровно. — Из Блэкстоуна ещё никому не удавалось сбежать. — Это уж моя забота, — буркнул Джеймс и двинулся прочь. Во рту осела едкая горечь, невыносимо было видеть, как Шон смотрит с обидой и разочарованием, ничего не понимая. Тот поймал его за рукав, дёрнул, разворачивая к себе, неожиданно жёстко взял за плечи. — Не вздумай, — произнёс, глядя в глаза. — Даже не вздумай, понял? Глупец. Ты не сможешь, только подставишься зря. И меня подставишь. Джеймс насупился. — Это ещё почему? Пусти, — он недовольно повёл плечом в попытке стряхнуть чужие цепкие пальцы. Шон послушно убрал руки. Помолчал, переступил с ноги на ногу, глядя в сторону. — Скоро здесь планируется ежегодная проверка, — сообщил после длинной паузы и снова перевёл взгляд на Джеймса. — От её результатов многое зависит. Если всё будет хорошо, то... то они разрешат досрочно освободить нескольких воспитанников, самых достойных, тех, кого порекомендует директор. — Ты — один из них? — перебил Джеймс, начиная догадываться. Шон кивнул, тщетно пытаясь скрыть охватившее волнение. — Да, — подтвердил осипшим голосом. — Я жду этого уже целый год, для меня нет ничего важнее. Я обязан отсюда выбраться. Но для этого в интернате всё должно идти безупречно. Я тебя очень... — он запнулся и, забывшись, снова ухватил Джеймса за руку, крепко сжал, смотря почти с мольбой, — очень прошу: не чуди. Хотя бы до проверки. Побег — это серьёзный проступок, наряду с воровством и драками. Если здесь отметят попытку побега, комиссия не сочтёт возможным ничьё освобождение, а уж самому виновнику и вовсе не поздоровится. Ты знаешь, что тебе за это светит? Выкинь ерунду из головы, не порти ещё больше жизнь ни себе, ни мне. Пожалуйста. Ну пожалуйста! Джеймс беспомощно замер, молча глядя на непривычно раскрасневшееся лицо и вспотевший от напряжения лоб в обрамлении коротких светлых прядей. Стиснул в ответ ладонь, потом аккуратно высвободил из судорожного захвата, отвернулся и пошёл, так ничего и не ответив. Мысли путались, сомнения раздирали на части. Он чувствовал непонятную злость, непонятную нежность, непонятно откуда вылезший и засевший в горле комок. Шон. Его единственный и самый лучший друг здесь. Подставлять его не хотелось. Но, с другой стороны... сколько ещё терпеть поползновения Макрейпа до проверки? Когда именно она состоится? Долго выкручиваться Джеймс даже при всём своём везении не сможет. У него два пути — либо покориться и добровольно терпеть насилие, либо... всё-таки бежать. Только как объяснить это Шону? Рассказывать о том, что его сексуально домогается извращенец-врач, в данном случае было не просто стыдно, это вообще не представлялось возможным, Джеймс скорее язык бы себе откусил. Он вздохнул, чувствуя себя загнанным в ловушку. А может, натворить что-нибудь этакое, чтобы его посадили в карцер? Туда даже Макрейп до него не дотянется, полномочий не хватит. Джеймс пересидит пару дней в относительной безопасности, а там, глядишь, и директор вернётся. А может, тот и вовсе никуда не собирался и это всё — слухи. А он уже запаниковал, бежать собрался, с Шоном поссорился. Вдруг директор не уедет? Вдруг ублюдок Макрейп всё же одумается и отстанет? Или его переведут куда-нибудь отсюда подальше. Или уволят. А лучше всего — если он сдохнет, желательно в муках, это стало бы наилучшим выходом и махом решило бы все проблемы. Джеймс горько усмехнулся, гоня несбыточные мечты, снова сосредоточенно нахмурился. Что ж, ладно, он пока не станет ничего предпринимать. Надо посмотреть, что будет дальше. Пока же следует всегда быть начеку и ходить с оглядкой. Так, на всякий случай. И тогда, может быть, всё ещё обойдётся.