Цветок Алмазного Совершенства. Свиток 1.

Цензор — Господин Гао, вам не здоровится? Цюань-Синь едва не вздрогнул, услышав свое официальное имя. Поднял глаза на сидящего напротив человека. Ответ заставлял себя ждать, крутился где-то рядом, не желал даваться ставшему вдруг неторопливым и неловким уму. Синь смотрел на собеседника — сознание вяло сортировало образ: пухлое, отечное лицо с высоким выпуклым лбом под уставной шапкой-гуань, острый маленький нос, усы — перепутанные мочала седых волос, над тонкими губами маленького рта, длинные уши, удобная просторная одежда из черной шерсти и шелка, пухлая рука с кистью над листом бумаги… Но вместе все это не собиралось!.. Узнавание вернулось подобно молнии — пронзило и связало разрозненное описание: Чень Шоу, луши — секретарь Собственного Отделения Террасы Державных Наблюдателей, неизменный и безотказный помощник, очень аккуратный, до мелочности, ум живой и острый, азартный и опасный. Тот, кто делает за молодого юйши половину работы… Гао Синь моргнул, облился холодным потом, с прежней ясностью осознав происходящее, и тут же понял, что сам виноват в этом. Последние недели отобрали слишком много сил: после памятного разговора поток документов вырос многократно, а к служебным обязанностям дядюшка вдруг добавил и ежедневные уроки фехтования… Однако, на вопрос требовалось ответить — пожилой чиновник уже увидел, что начальник пришел в себя. Смотрел со спокойным вниманием… И, кажется, сочувствием. Только сейчас Синь понял, что продолжает держать кисть над тушечницей. И тут же ощутил рождение дрожи в пальцах. «Говоря с человеком, будь искренним. Особенно с тем, от кого зависишь», — вспомнилась фраза учителя. Когда-то, в далекой, прошлой жизни ата говорил то же самое… Что ж, усталость, лишающая разума, разве не есть признак нездоровья? Еще и вопиющей глупости, но… Господин Чень Шоу успел моргнуть, прежде чем молодой вельможа склонил голову в неглубоком поклоне, паузой показав уважение. — Вы правы… Мне действительно нездоровится… Давайте заканчивать — я не хотел бы допустить ошибку при регистрации документов, — он кивнул на стопки тетрадей с отчетами. — Не беспокойтесь об этом, — секретарь поклонился так же коротко и одновременно почтительно. Улыбнулся: — Ваша самоотверженность внушает мне надежду на спокойное будущее… Я сдам все под свою печать… — Я должен… сделать это сам. Прошу Вас только проследить, чтобы я нигде не ошибся… И благодарю Вас за заботу. Луши довольно рассмеялся: — Вы образец добродетельного чиновника, господин Гао. В других службах предпочитают свалить все на младших… Но не будем затягивать дело разговорами. Вы переутомились, а Ваши охранники заспались ожидая Вас! В ответ Гао Синь лишь улыбнулся — пожилой секретарь впервые позволил себе искренность, признал своим. Терраса Державных Наблюдателей в ряду государственных служб стоит особняком. Если любой чиновник по своей природе наблюдатель и контролёр, и оттого стоит над обычными людьми, то наблюдатели наблюдателей и контролёры контролёров поднимаются уже над всеми служащими на опасную и соблазнительную высоту, приобретают власть чрезвычайную. Наверное, во искупление этой власти и ради усмирения соблазнов повелось издревле присваивать цензорам ранги относительно невысокие, партикулярное платье скромное, а сопровождение малочисленное. Оттого покидал службу шиюйши Гао Цюань-Синь верхом в сопровождении лишь двух конных спутников. То недолгое время, пока конюхи седлали коней молодой цензор успел повидать своего «дяюшку». Разговора не получилось, хмурый юйши дафу оценил состояние подопечного одним взглядом. Хмыкнул. — Завтра тебя здесь не жду. Отдохни… в уюте, — последние слова произнес тише. Дождался понимающего движения век и усмехнулся. — Твое, — выделил интонацией, — дело спешки не требует. Все, не отвлекай. Горькая усмешка родилась в душе, но так и не отразилась на губах: отдохнуть действительно стоило. Устала душа, мысль, внимание… И досадовать об этом не имело смысла. Должно было научиться «отстраняться», «следовать Пустоте»… «Играть», — говорил иногда учитель-дядюшка. И учил играть. В вей-ци, в карты, в кости, сян-ци… Но ученик прилежно оставался холодным и рациональным, или вживался в игру, забывая о себе… Ворота собственного особняка распахнулись перед ним заранее — посыльный успел предупредить домочадцев. И теперь во дворе маячили встревоженными лицами секретарь Ма Сюэ, исполнявший заодно обязанности телохранителя, дворецкий и две служанки. Хотя нет, первый был внешне спокоен — вид встревоженного телохранителя может напугать кого угодно. Спрыгивая с седла, Гао Синь кивнул секретарю, мановением руки отправил прочь служанок. — Горячую воду и постель, — бросил дворецкому коротко и тихо. Уже поднимаясь на крыльцо дома, обернулся к замедлившему секретарю (того прозвучавший приказ не касался), — Вы мне нужны. Секретарь кивнул и без спешки, но быстро последовал за ним. Дом цензора шестого ранга, не велик и подчеркнуто не богат. Зато изыскан и удобен. Даже узор дерева (никакого камня!) на столбах, не говоря об ажурной решетке дверей и перил или оттенках росписи стен, с высочайшим мастерством устроены для удовольствия хозяина. Однако, Гао Синя эта умиротворяющая красота сейчас раздражала. Он не вмещался в ней, словно в клетке. Спутник же был более сосредоточен на состоянии патрона и предстоящем разговоре. Будучи на шесть лет старше и обладая редким для людей его возраста опытом, он понимал молодого человека. И сейчас просчитывал ситуацию, как игрок в вей-ци. Они миновали привратный павильон, вышли на открытую веранду, в полутьму сада. Гао Синь быстро прошел по веранде и вступил на галерею, ведущую к восточному флигелю, в котором располагались его личные покои. И только здесь остановился и развернулся к своему спутнику, пряча лицо в тени — солнце по-вечернему низкое норовило уколоть глаза. — Я недолго пробуду дома… — замер, подыскивая слова. — Визит будет долгим? — мягко уточнил собеседник, давая понять, что уже все понял. — До послезавтра. Ма Сюэ кивнул, замер на несколько мгновений, размышляя. — Вы заболели. Не слишком серьезно. Об истинном положении дел будет знать только дворецкий и одна служанка, — он тактично не упомянул лицо, не известить которое не имел права. — Остальное, как я понимаю, вы организуете сами. «Да», — кивнул господин. — Хорошо. Вас никто не потревожит. И берегите себя, господин шиюйши, — секретарь поклонился. Он сказал все, и напомнил о главном долге. Осталось организовать «дверь» в охране усадьбы, не вызывая ненужных толков, и проинструктировать дворецкого со служанкой. Гао Синь кивнул в ответ. Долги он не забывал. Никогда. Даже когда очень хотел. До поста Цин-Лун Мэнь он добрался быстро. Основной поток служащих спешащих домой уже схлынул, а накатывающий вечерний сумрак разогнал обслугу по усадьбам… На воротах молодой человек молча сунул пропуск, удостоверенный собственной печатью. Караульный без лишних вопросов и попыток заглянуть под широкую коническую шляпу позвал офицера. Тот, глянув на печать, отдал приказ пропустить «подателя сего». Гао Синь шагнул под своды ворот и пропал — во Внешний Город вышел другой человек с другим именем. За стенами Императорского Города простирался мир чужой для придворного. Похожий на сошедший с ума улей, Внешний Чан’ань еще не спал. Только готовился к подступающей темноте, спеша втиснуться в ворота кварталов пестрыми потоками прохожих. Но уже горели фонари присутственных заведений с внешней стороны квартальных стен, через гул голосов и слитный шорох одежд и шагов звучала музыка… Человек по имени Лян, бывший недавно шиюйши из фамилии Гао прислушался, привыкая. Попытался выбросить из головы заботы последних дней, но перенапряженный разум все еще крутился вокруг увиденных лиц, передуманных мыслей, прочитанных документов, открывшихся тайн и намеков-интонаций… Лян помотал головой, прогоняя заботу. Заставил себя смотреть по сторонам — благо смотреть было на что. Чан’ань поразил его еще при первой встрече — мальчишка, привыкший к теряющимся в просторе степи скопищам юрт или стесненным склонами долин поселкам ханьцев, увидев громадный город, раскинувшийся до горизонта, застыл с открытым ртом и стоял столбом, пока дядюшка собственноручно не вернул отвисшую челюсть на место. Легким шлепком веера под подбородок. Потом были торжественные выезды в сопровождении эскорта, неспешные частные прогулки с охраной и стремительные вылазки под чужой личиной. Знакомство с историей, лицами, домами и путями огромного людского муравейника. Слишком большого, шумного, казалось бы незыблемого в своей громаде, но на самом деле вечного лишь в своей изменчивости и безалаберности. Эту изменчивость кое-как сдерживали стены Внешнего Города и кварталов, предназначенные в первую очередь именно для этого, чем для возможной обороны от внешнего врага. От последнего стены не спасали. Чан’ань брали много раз. Просто и грубо. Как дешевую государственную проститутку. И редко кто ревниво отстаивал право им обладать. Лишь дважды за всю историю город выдерживал недолгую осаду. Обескровленный, наполовину вымерший и отчаянный до злости… Умирал во время очередного потрясения, неспособный справиться с собственным дерьмом и блевотиной. Рождался вновь, укладываясь в строгие линии между магистральными улицами. До нового разорения. Вечный Покой в непрерывном изменении… Лян прошел до Второй Южной улицы, вышел на Третий Восточный проспект, а с него на Первую Южную. Прошел мимо ворот квартала, в которых теснились запозднившиеся прохожане, легко перебрался через стену района в нужном месте и темными узкими улицами добрался до знакомого забора — беленой глиняной стены с черепичным скатом, возвышавшейся на семь чи. Он мог без труда взобраться на нее, использовав как подставку меч — разрешение на ношение оружия в чехле было оговорено в паспорте… Но сыграла молодость — не чувствуя той вязкости, непослушания тела, каковое охватило его на рабочем месте, решил рискнуть. Бросил себя в разгон навстречу противоположной забору стене, заставляя мышцы вздуваться и почти рваться на каждом шагу, оттолкнулся на очередном шаге, прыгнул на преграду, принял тело на выброшенную вперед ногу, словно продолжая бежать по вертикали. И уже второй ногой выстрелил себя в направлении нужного двора. Ни связки, ни координация не подвели — он погасил движение, присев на коньке ската и… увидел стоящую на крыльце Хуань-Хуа. Девушка замерла в тени светлым неподвижным силуэтом. Лян спрыгнул с забора и медленно пошел к ней. — Ты ждала меня, — улыбнулся он, когда смог различить ее милое лицо, — Ты почувствовала, что я приду? Она протянула руку, пытаясь найти его, и, коснувшись пальцами его ладони, едва ощутимо дрогнула, улыбнулась смущенной и немного озорной улыбкой, привычно чуть склонив голову и глядя ему в лицо. Невидящими глазами. — Я знала, что ты придешь… Когда-нибудь… Тихо засмеялась, заставив его задохнуться от восхищения. Развернулась, удерживая его руку, и уверенно повела в темноту дома. Лян только кивнул мелькнувшему в тускло освещенной боковой комнате сторожу-слуге Ши Хао и успел увидеть ответный кивок. А потом была бочка горячей воды и мягкие, чуткие руки Хуань-Хуа, объятия полотенца и гостеприимная постель. И она. Он любовался ею, не видя ее. Губами. Руками. Телом… Пробовал ее на вкус и вдыхал ее запах… Как и она. И было ощущение единения, закончившееся маленькой смертью, которая и есть путь к новой жизни… И сон в ласковых объятиях — клинок успокоился в своих ножнах, увидел мирные сны. Наследница Темнота и темнота, смена густого черного и почти серого. Давит вязкой тяжестью, разлетается легкими тенями на галереях, пляшет уродливой фигурой на прозрачном полотне дверей и занавесов. Иногда Чжи узнает место, и тогда спешит знакомой дорогой прочь, к свету, к теплу — зябко плутать в безлюдной черной глухоте… Но одна комната, похожая на омут, другая, и опять место совсем незнакомое. Нет еще страха, но тревога холодной змейкой ползет к сердцу, шипит все громче: «С-страш-шно»… … В растянувшемся безвременье пустого дворца вдруг вспыхнула, словно изнутри подсвеченная фигура. Осветила проем двери голубоватым маревом. Что-то столь знакомое, дорогое было в этой фигуре, что Ветка метнулась к ней, не раздумывая. И почти сразу увидела лицо. Длинное, изящное, с миндалевидными глазами, очерченное глубокой синей тенью падающих на плечи волос… — Брат! Ты жив! Я знала!.. Слов не слышно, как будто неподвижность и темнота проглотили их. Но они прозвучали, отозвались движением глаз любимого старшего брата. Его руки раскрылись навстречу ей. А губы растянулись в радостной улыбке… — А-ань-Го-о… Ань-Го! Зов издалека, со спины, зацепил ее. Остановил… И Ветка только успела увидеть разочарование на лице Дай-Сыюаня, когда ее подхватило и понесло куда-то… куда-то. … — Госпожа Ань Го! Госпожа! Ветка! Очнитесь же! Она вскинулась оглушенная пробуждением. Села рывком на постели, едва заметив, как соскользнули с плеча чужие ладони. — Госпожа, вставайте! Голос был полон тревоги, подгонял, звал нетерпеливо. Девушка проморгалась, отгоняя сон. — Госпожа, пожар… Ветка вскинулась опять, проснувшись окончательно. Машинально запахнула спальный халат на груди. — Пожар? Лисичка — СяоЛи, единственная подруга оставшаяся от беззаботного детства, переселившаяся во Дворец Наследницы, такая же полуодетая, стояла на коленях перед постелью и стискивала угол одеяла. И ее кулачки, заострившиеся костяшками сжатых пальцев, напугали больше, чем напряжение в голосе. Чжи скатилась с низкой постели, больно ударившись пальцами ног о дощатый пол — спала в летней спальне, в зимней пол был выложен плиткой — и тут же забыла об этой боли. Приговаривая ответное, тревожное: «Бежим, скорее, скорее», — ринулась, стуча коленями, к столику у изголовья, ухватила, не раскрывая, золоченую шкатулку с диадемой, зеркальцем и печатью Наследницы. Прижимая ее, холодную и тяжелую, к груди, поднялась с колен и бросилась за служанкой вон из помещения. Ночь снаружи встретила свежестью и мягким светом фонарей. Откуда-то из-за крыш внешних строений доносились голоса. — Где пожар? — Ветка почти уронила тяжеленную шкатулку между ног и села на ступеньку. Тут же пожалела — камень за ночь остыл. И, девушка, не желая вставать, сунула ладошки под себя, устроилась на них как на сидении. — Ну? — спросила недовольно. СяоЛи, такая же раздетая, обняла себя руками, глянула куда-то вверх. Потом в сторону павильона отделявшего покои от ворот. — Севернее… Там. Вон отсветы. Ветка присмотрелась. Красновато-желтый, теплый свет фонарей ютился под крышами, а выше царила лунная ночь с ее резким холодным светом и темнотой. В которой не сразу, но стали угадываться едва заметные багровые блики… Совсем не страшные. Чжи зевнула. Запоздало прикрыла рот ладошкой — для этого пришлось привстать. И потом опять привстать, чтобы сунуть руку обратно под себя. — Я спать хочу… — Отец сказал ждать здесь. Ветка вздохнула. Отец Лисички — личный телохранитель принцессы, начальник ее охраны и учитель фехтования — не приказывал. Всегда только говорил. Коротко, четко, ясно. Не оставляя возможности непонимания. А значит — ставя перед выбором исполнить или не исполнить сказанное. Неисполнение обычно заканчивалось плохо. Опять зевнула. На этот раз — не прикрывая рта. — Я принесу платье, госпожа, — СяоЛи кинулась в спальню. Госпожа успела лишь кивнуть, когда из темноты противоположного здания вынырнула, оформилась фигура учителя. Высокий широкоплечий мужчина с тугим узлом волос, не скрытых шапкой, лишь стянутых широкой шелковой лентой, с острой бородкой и аккуратными усиками на сухощавом лице стремительно пересек двор и встал перед принцессой. Обычный в своем платье из хорошего шелка, но совсем лишенном украшений. С длинным мечом-цзянем в простых деревянных ножнах. — Госпожа, — личный телохранитель сложил руки в церемониальном приветствии, с удивительной сноровкой удержав в левой руке тяжелое оружие, склонил голову. Выпрямился, не дожидаясь ответного приветствия. — Госпожа, вам надлежит одеться просто и удобно, как для прогулки. И ждать здесь. В любой момент может возникнуть необходимость покинуть дворец. Опять поклонился, сделал шаг назад и, резко развернувшись, нырнул обратно в тень. Только тогда Чжи выдохнула и поняла, что стоит столбиком на ступенях спального павильона. Несмотря на свежесть ночи, ей вдруг стало жарко и холодно одновременно. И страшно. Она подняла взгляд вверх — багровые блики в тенях стали заметнее. Или глаз уже знал, что высматривать? А потом над крышей мелькнула черная тень. И еще одна. Дробно простучали по черепицам шаги. — СяоЛи! — испуг истончил голос почти до визга. — Госпожа! Служанка в один миг успела заслонить собой хозяйку, толкнуть ту в сторону спальни и удержать от падения на ступенях. Тени не спешили нападать, и девочки, медленно пятясь, отступили в темноту помещения. — Что происходит? — тут же выдохнула принцесса. — Не знаю, госпожа, — СяоЛи даже не обернулась, напряженно осматривая крыши. И после паузы добавила: — Это лучники из дворцовой охраны. — Лучники? — пискнула Чжи. И прижалась к наперснице. — Лисичка, что происходит? Мне страшно… Сказав это, она вдруг удивилась. Обычно робкая и мягкая служанка, сейчас вдруг стала… Жестче. Увереннее. И сильнее. Настолько, что вместо обычного покровительства Ветка сейчас сама цеплялась за нее. Принцесса отдернула руки от подружки. Спрятала их за спиной. И тут же поняла, почему это сделала — пальцы судорожно искали, за что схватиться. — Приходил твой отец, — голос звенел, но уже не пищал. — Сказал, чтобы мы были готовы… — Я слышала, госпожа. Новая СяоЛи пугала. Но все равно оставалась Лисичкой. — Хорошо… Тогда где платье? И… шкатулка осталась на лестнице, — глаза быстро нашли крышку ларца, торчащую над каменным краем. А потом успели заметить испуг на лице служанки. — Я сейчас, госпожа! Ветка едва успела ухватить ее за рукав. — Нет! Я сама! Этот мое, — обязательства принцессы придали сил, и девушка ощутила мгновенное удовольствие от собственной решимости и смелости. — Приготовь платье! А я заберу шкатулку. Идти к лестнице было совсем не страшно. Только неуютно — мешало знание о лучниках на крышах. «Небо! Что случилось?! Зачем лучники?!» А нести драгоценный груз оказалось совсем легко. И не далеко… Вскоре одетые и причесанные, как для охотничьего выезда, девочки устроились в тени входа. Им осталось только молча ждать — говорить совершенно не хотелось — и прислушиваться к звукам разбуженного в ночи дворца. А звуки… Редкие неясные возгласы похожие на команды. Какие-то удары и треск на переднем дворе, словно там ломали или собирали что-то. А еще был шум. Неясный, словно марево над крышами в летний день — невидимое, пока не переведешь взгляд на торчащие над дворцовыми постройками башенки и флаги. Шум проявлялся иначе — когда голоса и возня людей смолкали, он проявлялся в ночной тишине вместе со звуком дыхания замершей рядом подружки, вместе с гудением назойливого насекомого. Колыхался едва заметно. И рос. Как и багровые отсветы на коньках крыш… Крик раздался внезапно. Прорвался через голоса, через приглушенный расстоянием и домами лязг. Долгий. Невыносимый. Пронзающий душу болью. Чжи зажала уши ладонями. Зажмурилась. Сжалась. Стало легче. Особенно, когда руки Лисички обняли плечи… Но крик остался. Вернее, его след. «Мама! Как это больно!» — Госпожа! Госпожа! Ветка отняла руки от ушей и раскрыла глаза. Никто больше не кричал. А перед принцессой склонился телохранитель. — Цзишичжун Чжан Хуай, — произнес учитель и отступил в сторону, открывая взгляду высокого, облаченного в доспех, человека с растрепанными волосами и испачканным чем-то темным лицом. Тот шагнул вперед и, почти упав на одно колено, протянул длинный сверток и склонил голову: — Госпожа Наследная Принцесса, по приказу Сына Неба, передаю Вам… Договорить он не успел. С крыши заполошно завопили сразу несколько голосов. Им ответили с переднего двора. Туго хлестнула тетива. И одновременно с этими звуками телохранитель рывком поднял чиновника на ноги. — Быстрее, без церемоний! Девочки тоже вскочили. Во двор вбежал евнух из охраны с криком: «Они штурмуют ворота!». И тут императорский секретарь опять протянул принцессе сверток: — ПЕЧАТЬ и МЕЧ. Крик евнуха захлебнулся, оборвался кашлем. И без того длинное лицо учителя фехтования вытянулось еще больше и заострилось. Пальцы СяоЛи судорожно сжали плечо… «ПЕЧАТЬ и МЕЧ. Единственная ПЕЧАТЬ и единственный МЕЧ, о которых говорили с ТАКИМ… страхом и почтением. Императорские Сокровища. Неотлучные от Императора…» Ноги ослабели и попытались подогнуться, но служанка не дала упасть. А крик вокруг — на крышах, за домом — перед воротами нарастал. Почти над головой и справа кто-то быстро натягивал и отпускал тетиву. «Папа…» — Император был жив, когда отправлял меня, — торопливо проговорил вельможа. И замолк — сверху кто-то надсадно заорал: — Восточная ограда! Восточная ограда! Они уже во дворе! Ветка непонимающе завертела головой. Пропустила мимо ушей короткие реплики, которыми обменялись мужчины: — Пробьемся? — Нет. А потом сильные руки телохранителя подхватили девочку под колени, вздернули вверх, неудобно, даже больно, перебрасывая животом через плечо. — За мной! Ты тоже! — это относилось застрявшему во дворе евнуху. Сверху Ветка только успела увидеть, как СяоЛи сноровисто откинула крышку ларца и выдернула оттуда шелковую подстилку с драгоценностями наследницы — атласным мешочком с печатью, бронзовое зеркальце и диадему… — Быстрее! Плечо больно ударяло под ребра на каждом шагу, выбивая воздух из легких. И вынужденная думать о дыхании Ветка не успела упасть в страх или обиду. Страх замер где-то рядом, ожидая. Но не пленил. А девочка между тем успела приспособиться и даже додумалась уцепиться за пояс учителя, чтоб поменьше болтаться… А потом безумная тряска кончилась. Подошвы ударились о камень. Перед лицом на миг оказался халат пахнущий потом. Телохранитель отшагнул, открыв взгляду маленькую комнату заставленную большими бочками и кувшинами. Лунный свет из маленького окна перечеркнул помещение косым столбом. В дверях маячил евнух. Рядом искала что-то на полке СяоЛи. — Раздевайся, — тихо приказал учитель. И все рождавшиеся перед этим вопросы испуганно сбежали перед требовательной силой наполнявшей этот приказ. Секретарь отца отвернулся. А учитель, так же разоблачаясь, быстро заговорил: — Господин Чжан, Вы не сможете уйти отсюда. Лисичка развернула госпожу лицом к глухой стене. Быстро помогла избавиться от платья. — Да, я понимаю, — спокойно ответил вельможа. На плечи упала новая одежда, непривычно грубая. Запашная рубаха. Мужская. — Здесь порох. «Порох?» Вспомнился ясный день и слова сестрицы… Матерчатый пояс стянул талию. Пальцы служанки сунули под него жесткую бронзу зеркальца. — Да, — опять голос чиновника. СяоЛи стянула носки, и Чжи поджала пальцы босых ног на холодном камне. — Когда они ворвутся сюда… — за словами что-то громко стукнуло. Стопу обнял носок из грубой ткани. — Я просто суну туда лампу, — со странным весельем отозвался господин Чжан. Вторая нога в носке. Лисичка тут же помогла ступить в низкие туфли на деревянной подошве. И развернула к мужчинам. И к двери, шум за которой стал ближе. — Переодевайся, — кинул учитель дочери. Сам он уже успел переоблачиться в новую одежду. Тусклую и грубую. И устроить сверток с Драгоценностями на перевязи за спиной. Ветка оглянулась на подругу и краем глаза заметила движение у двери. Пока она опять поворачивала голову и присматривалась, все звуки заглушил скрежет стали о сталь, тупой удар… И дальше взгляд девушки только схватывал яркие, даже в оттенках серого, картинки первого в ее жизни настоящего боя. Падающее в дверной проем тело евнуха, взблеск меча Чжан Хуая и темная фигура на пороге. Исчезающий в ее груди лучик клинка, направленного рукой чиновника… Взмах руки пришельца, тусклый отблеск короткого и широкого дао, опускающегося на шею Чжана… Она моргнула, когда тяжелые теплые капли ударили в лицо. И потому пропустила часть событий, не увидела, как мятежник лишился головы, и как учитель переместился ближе к двери… Ладонь Лисички перехватила крик, затолкала его обратно, заставила поперхнуться… Стукнули о пол два тела, и на комнату упала тишина. Только грохот испуганного сердца и сдерживаемое, захлебывающееся дыхание девушек. Рядом кричали. Лязгала сталь. Гудел пожар… Ветка закрыла глаза. С невероятной, шокирующей ясностью почувствовала медленно сползающие по лбу и щеке капли. И, потеряв опору в ослабевших ногах, упала на четвереньки, согнулась в судороге жгуче кислой рвоты… Сильная рука ухватила волосы, рванула голову назад. А она жмурилась, отказываясь видеть. Только вздрогнула, когда клинок звонко прошуршал по волосам за спиной, и срезанные пряди с шорохом упали на пол. Сжималась, боялась смотреть, пока ее, больно сжав плечи, поднимали на ноги и толкали куда-то, по уходящему круто вниз полу, удерживая при этом от падения… И лишь, когда шорох сдвигаемого камня заглушил, отодвинул на грань слышимости полузадушенный всхлип Лисички, распахнула глаза и оглянулась. «Порох!». Рванулась к сужающейся полоске лунного света с отчаянным криком: — Нет! Нет! — и почувствовав увлекающую назад, в темноту, руку, — Пусти!.. СяоЛи-и! Крепкая затрещина сбила бы ее с ног, если бы не удерживающая рука. — Назад! Вниз! — хриплая ярость и боль в мужском голосе. Учитель подхватил, прижал к боку и понесся широкими скачками вниз в холодную темноту, гулко возвращавшую звук шагов и дыхания… А потом сзади ударило твердой стеной воздуха и пыли. Окатило мгновенной болью и вытолкнуло в Пустоту. Без ощущений, без мыслей, без звуков, без… Цюань-Чжун. Опальный министр «В древности, когда людей было мало, а земли много…» Фраза дразнит, заигрывает, мешая мыслям выстроиться в должную череду. Потому — вон ее! На шероховатую плотную бумагу! Черными жирными мазками иероглифов. И забыть, чтобы не отвлекала… Рядом, короткими вертикальными столбиками ложатся на лист новые записи. Света лампы вполне достаточно для ночной работы. Привычной с первых дней службы. «И учебы». «Ныне в центральных провинциях и округах крестьянам при переделе нарезают наделы в половину, а кое-где и в треть от нормы данной в уложениях Отца Династии». «Подданные несут повинности в полной мере, не взирая на размер надела». «Во многих провинциях после мора первых годов Великого Успокоения освободилось много земли. Не используется». «Поля «вечного пользования» в центральных округах занимают большие площади, чем крестьянские наделы». «В центральных провинциях много должников. Расплачиваются долей урожая или работой на поле кредитора». Лист заполнен. Рука отодвигает его и тянется за следующим. Бумаги хватит. На все. Бумага и тушь. Свитки личной библиотеки. Вот то, что доступно опальному чиновнику. И еще время — дни свободные от обязанностей семьи и службы. И лишенные радостей труда и сердечного общения. Испытание для деятельного ума и азартной натуры. Цюань-Чжун усмехнулся, вспомнив первые дни после злосчастного доклада и последовавшего за ним ареста. Справиться со страхами — вполне обоснованными, надо сказать — ему удалось блестяще. Хотя для этого и пришлось пережить собственную смерть в мыслях. И смириться с ней, как с неизбежной. «Все тленно». Даже любовь жены — искренняя, нежная, обоюдная. И тем более, преходяще преклонение немногих верных, не покинувших господина и в затворе. Значит, ярче и сильнее эти чувства в оставшейся, сколько бы ни длилась, жизни. Интереснее будущее, которое еще может быть — не всякий домашний арест при Старом Драконе заканчивается шелковым шнуром или «золотой таблеткой». А для успешности этого будущего надо использовать вынужденный «отпуск» с толком. Доказать свою нужность при личной аудиенции словами. Или текстом, при «подаче документов». «А если ничего не изменилось?» Цюань-Чжун закрывает глаза. Не спрашивает. Только проверяет себя. Это всегда любопытно. «Нет. Служить этому Наследнику я не буду». Теперь можно открыть глаза. Чтобы увидеть, как мельтешат пятна над дорожкой ведущей к павильону. Как мельтешение превращается в бегущего человека. Маленького, кривоногого, бесцветного. «Значит таков конец?» В том, что это убийца, сомнений почему-то не возникает — мысли не всегда формулируются в слова, когда делают свою работу. «Нет. Дракон прислал бы удавку». Человек взмахивает рукой. И Цюань-Чжун даже не видя, что вылетает из этой руки, делает то, что может сделать — толкнуть перед собой стол и опрокинуться назад. В дерево гулко, впиваясь, стучит. Трижды. «Сейчас он добежит и повторит». Упавшая на пол лампа медленно занимается огнем. Сброшенная рукавом тушечница. Единственный твердый предмет, который можно взять в руку. Слух ловит звуки, пытается узнать шаги приближающейся смерти. Но доносится лишь короткий вскрик и глухой удар упавшего тела. Пауза… — Господин. Вам придется повиноваться нам. Рядом стучит о дерево пола металлическая полоска с иероглифами — паочжао. Света хватает прочитать пока фигура, такая же серая, как и та, что на дорожке, выныривает из-за опрокинутого стола и затаптывает огонь. Второй человек в сером появляется мгновением позже, склоняется, протягивает руку. — Здесь опасно, следуйте за нами. Цюань-Чжун ухватил крепкую ладонь. Поднимаясь успел увидеть переносицу и спокойные глаза под надвинутым капюшоном. И груду тряпья на дорожке всего в десятке шагов от себя. «Кто покушался, если Император защищает? Наследник?» Староста квартала Ли Сун-Чжи — Просыпайся! Да просыпайся же, гусь брюхатый! Пожар! Полный сорокатрехлетний мужчина заворочался на постели, натягивая на голову одеяло, попытался отодвинуться от визгливого голоса женщины. Но последнее слово заставило его сесть и начать бестолковые поиски штанов. — Да где ты ищешь, глупый осел… на, одевайся. Женщина не поражала красотой. Маленькая и плотная, с сухим и сварливым личиком. Сунув мужу одежду, она довольно спокойно занялась прической. — О каком пожаре ты говоришь, дорогая? — осторожно начал мужчина, массируя заспанное лицо. И тут же получил в ответ: — Ты посмотри, какое зарево. Или это, по-твоему, закат повторяется? Сун-Чжи только сейчас заметил, что полумрак в комнате приобрел красноватый оттенок. Как на закате или при близком пожаре. Первое он сегодня уже видел. И потому, рывком натянув штаны и путаясь в рукавах просторного ночного халата, выскочил в притвор спальни, а оттуда на крыльцо… На западе, в ночном небе над Запретным Городом, громоздилось что-то невообразимое, медленно, почти неуловимо шевелящееся, светящееся снизу густым багровым светом… — Ты бы рот закрыл, — ворчливый голос госпожи Ли вернул его к действительности. Почтенный фанчжан закрыл рот, благодаря Небо за бессонницу женщины. Гаркнул, предупреждая ее новый окрик и призывая слуг: — Эр-фу! Сянь-фу! И рассерженным буйволом ринулся обратно, в дом, на ходу отдавая приказания: — Скажи, чтобы нашли доспехи и одежду попрочнее, только чтоб по уставу… — Да ты что?! Какие доспехи?! Староста отмахнулся, заставив женщину изумиться — такого отношения к себе она давно не помнила — и испугаться. Снимая со стены двуручный цзянь в украшенных серебром ножнах, почтенный СунЧжи услышал, как она устроила разгон слугам, срывая на них злость. Кисть, тушечница и бумага. Сокровища, атрибуты власти, даже если ты не имеешь табельного чина. Они оказались в руках раньше, чем он закончил облачаться. Быстрыми, четкими мазками легли черты иероглифов. Короткое письмо. «Явиться с оружием. Тихо». Скорый на ноги посыльный унес это письмо на подворье пожарной команды. Своим десятникам писать ничего не стал: «Дураков среди них нет. Сам повывел. Явятся без окрика. Что у меня еще есть? Что у нас вообще есть? Что мы вообще можем, когда горит Запретный Город?!» Ли скосил глаза на меч. Яростно потер лицо. «Надеяться на Небо…» Матушка Гун Слишком молод был Чан`Ань, чтобы помнить то, что пережили некоторые его здания и мостовые. Он родился совсем недавно, вместе с перестройкой старых домов, вместе с обновленными стенами кварталов, вместе с новыми людьми, населившими его… Очень много было нового. И все равно, город боялся. Боялся, передавая страх своим жителям. И уже тайная дрожь била стражу на воротах и мостах, хрипели на широких улицах кони гвардейцев, холодок трогал сердца жителей кварталов… Но у себя дома люди ощущали только смутную тревогу, которая терялась на фоне любопытства и потрясения, рожденных величественной картиной пожара. Зарево видели даже жители южного берега. Матушка Гун, только что выбралась из теплой постели, заполненной большим сопящим мужским телом. И теперь, стояла перед распахнутым окном и куталась в мягкий и тяжелый халат. Смотрела… Далеко на западе, над четко очерченными стенами Императорского Города, вырастало, устремлялось в звездное небо чудовищное багровое дерево. Шевелилось под неощутимым за далью ветром. Гун поежилась от внезапного озноба, когда далеко, наверное, в соседнем квартале, заплакал тонким звоном пожарный колокол. Память почему-то вернула к событиям почти годовой давности. Новое дело началось большими затратами и заботами. Она давно мечтала о таком. Избавиться от зависимости, от ненавязчивой, но непреклонной воли хозяйки. И стать хозяйкой самой. И то сказать, благодаря науке старого Баня и своим способностям, слишком быстро она стала самостоятельной. И уже трудно было ужиться под одной крышей с Матушкой Хао… Как повзрослевшему ребенку настало время уходить из дома родителей. Арендовать подходящий дом в подходящем месте оказалось дешевле, чем оплатить лицензию и… подарки тем, от кого зависело спокойствие и благополучие заведения. Почтенный староста Пинь Цзы-Лу, уважаемый и добрейший господин Юй… Эти двое едва не разорили ее, если бы не имя отца, которого помнил сам уважаемый господин цзисянь. Это помогло договориться миром с Матушкой Сиань, чье заведение давно обустроилось за стеной квартала… Гун усмехнулась, вспомнив их первую беседу — танец слов и жестов на лезвии бритвы. Остатки денег пошли на оплату врача, массажиста, парикмахера. И подъемные девочкам. Вот тогда-то она и почувствовала себя Матушкой. Главой семьи из шести своенравных, но дорогих дочерей. И с благодарностью вспомнила свою прежнюю «семью». Свою «маму» и «сестер», одна из которых стала сейчас ее «дочерью». Гун вздохнула. Поежилась — нескромный ветерок скользнул под ткань, к остывшему после недавнего соития телу. Стукнул ставень на втором этаже дома напротив, в темноте окна забелело круглое лицо соседки. Гун махнула ей рукой, успокаивая. И лицо исчезло. Но в доме уже зашевелились, осветились тусклым светом лампы. А дым на западе все так же колыхался и багровел, возносясь в черноту ночного неба. В начале улицы простучали торопливые шаги: — Не покидайте домов! Не выходите на улицу, до специального уведомления! Все, слушайте все!.. Двое стражников, люди старосты, повторили предупреждение и затопали по дощатой мостовой вдоль улицы. Все ближе к дому Гун. — Не покидайте домов!.. Из темной щели приоткрытых дверей одноэтажной хозяйственной пристройки высунулась голова. Блеснула серебром седины в лунном свете. Замерла, прислушиваясь и приглядываясь. И Гун подалась чуть назад. В тень окна. Показываться Баню сейчас почему-то не хотелось. Старый повар, бывший некогда воспитателем, был все еще сердит на нее. Впрочем, это было не важно. Важно было рассчитать существующие запасы продовольствия на завтра. Вряд ли придется просидеть взаперти больше одного дня. Но прокормить одиннадцать человек… Да еще позаботиться о запасах воды. Гун вздохнула опять. Зевнула, машинально прикрыв рот изящными пальчиками. И пошла к постели — надо было отоспаться…