Имя им - Стая

Артем смотрит на Акинфеева непривычно внимательно и долго. Сидит в глубоком кресле и будто впервые изучает строгие черты лица. Скользит взглядом по острым скулам, спотыкается на привычной морщинке меж сведенных бровей, оглаживает тонкие губы. Отвлекается в какой-то момент на длинные пальцы, которыми тот перебирает целую кипу бумаг, а после вновь возвращается к серьезному лицу. Игорь не похож на того, кто умеет любить всем сердцем. В нем ни грамма романтики, всего щепотка мягкости и тщательно отмеренная доза нежности. Чаще всего он выглядит холодным, строгим, далеким - вроде руку протяни и дотронешься, а будто на самом Олимпе восседает. Дзюба знает, что это не так, не раз видел его преданность стае, его болезненную привязанность к каждому щенку, неприкрытую гордость за каждого из них, его душевную близость с Фернандесом... И все же, он и представить не может, чтобы Игорь однажды шагнул в костер за ним. Отвернулся бы от своих, поставил на первое место охотника, отчаянно выл от невозможности поступить иначе. Отдал бы всего себя за свою пару, наплевав на долг и все остальное. Акинфеев не похож на такого человека. Но загвоздка в том, что он им и не является. - Ты поступил бы так же? - Артем задает вопрос раньше, чем успевает себя притормозить. Сразу же ругается себе под нос, но отступить и неловко отшутиться не может. Смотрит цепко, ловя удивленный взгляд Игоря. - Прости, что? - голос у него хриплый, уставший, и все же альфа находит время на очередные глупости своего человека. Разминает затекшую шею и смотрит выжидающе и даже терпеливо. - Ты бы смог, как Марио? - глухо, но упрямо спрашивает, хотя ответ ему совершенно не нужен. Он уж точно никогда бы не предложил Игорю - сдохни вместе со мной, одному как-то стремно. Ему вообще стоило бы заткнуться, потому что при упоминании Фернандеса, Акинфеев будто сереет, взгляд мигом темнеет, выдавая всю запертую внутри тоску. Его снова душит одежда и человеческое тело, и Артем не удивится, если этой ночью альфа вновь обернется и исчезнет в ближайших лесах. - Марио был свободен в своем выборе, он не отвечал за всю стаю, - старательно отстраненно, тщательно взвешивая свои слова. - Прости, что не застрелюсь сразу же, если с тобой что-то произойдет. Дзюба хмыкает - он совсем не удивлен. Наоборот, ему кажется, что так даже лучше, что не должно и не может существовать жестокое правило про единственную пару. В этой жизни случается всякое, но время лечит всё - ему ли не знать. И иногда преподносит такие сюрпризы, что поверить до последнего не выходит. Ему... не хотелось бы быть чьей-то причиной не жизни, а существования. Ему неуютно от того, что кто-то мог любить его настолько, что был бы готов сдохнуть рядом, только не жить без. И это не просто первый порыв после тяжелой потери, не те первые недели и месяцы, когда даже дышать тяжело, и это точно не построено на истеричных всплесках собственных эмоций, когда какое-то время ты просто себя не контролируешь. Нет, это вполне себе осознанное и взвешенное решение, когда физическая смерть одного из пары становится началом конца другого. И вот это как раз - за гранью, это... - Но я определенно не оправлюсь, если подобное произойдет, - неожиданно добавляет Игорь, а после снова опускает взгляд к бумагам, будто говорит о чем-то простом и будничном, о чем-то… разумеющемся. Для него это простые правила мироздания, в этом нет ничего постыдного или неловкого, это не смущает, и это не прячется друг от друга, потому что и в слова облекать не требуется. - Ты моя пара, Артем. И несмотря на стаю, моя жизнь принадлежит тебе. Дзюба давится воздухом и смотрит с таким недоумением, что впору рассмеяться над его глупым лицом. Но альфа совершенно точно понимает, что этот разговор для его человека важен – тот вернулся с последней охоты сам не свой, будто и сам лишился части стаи, только сейчас в полной мере осознавая, насколько невосполнимой окажется потеря. Разумеется, дело было в чем-то другом, непонятом и необъяснимом для охотника. О чем он думал, что знал достаточно, но, столкнувшись лицом к лицу, вдруг оказался не совсем готов. Зачем-то проецировал на себя самого и свою пару, а теперь не знал, что с этим новым знанием делать. То есть… с этим же можно что-то сделать? Даже звучит глупо, но это откровенно напрягает, вызывает иррациональное желание вскочить и дать деру, потому что он на подобное не подписывался. Они же взрослые люди, к чему вся эта мелодраматичность? Такого не бывает на самом деле, и все это... случилось на его глазах и определенно не было исключением из правил. И вот глупо как раз было надеяться, что идеальный во всех смыслах оборотень Акинфеев вдруг таковым окажется. Артем выдыхает с громким "пффф" и потирает лицо. Наверное, он заморачивается на пустом месте. Наверное, любой человек на его месте чувствовал бы себя самым счастливым на земле, потому что подобная привязанность и верность - это ведь только из наивных книжек о любви до гроба. А нате вам, сидит напротив, зарывшись в наверняка важные документы, вещает о собственной слабости так, будто это ничего, будто в этом как раз и кроется секрет его непробиваемости. Дзюба растерян, он ведь подобного, как бы отвратительно сладенько не звучало - не достоин. Заведи Игорь тетрадку с минусами и плюсами своего охотника, недостатки определенно дали бы сто очков вперед его эфемерным достоинствам. И в зад еще сто семьдесят. Он это действительно понимает, давно не мальчик, чтобы считать счастливчиком того, кто заполучит такое сокровище. Признаться, он грешным делом думает, что лишь неписаный волчий закон о моногамии все еще держит Акинфеева рядом с ним. Иначе бы он уже давно избавился от двухметрового балласта. - Мне не нравится то, о чем ты думаешь, - Игорь с тихим вздохом откладывает ручку и вновь поднимает глаза. Считывает чужие мысли так просто, будто перед ним лежит раскрытая книга, которую он и так уже знает наизусть, так что и подглядывать не нужно. Поднимается неспешно, обманчиво лениво потягивается и ступает ближе. Подкрадывается мягко, смотрит по-волчьи пронзительно, и Артем застывает перед ним, глаз отвести не может. Проходится взглядом по ладной фигуре, подмечает, как осунулся вожак за последнее время, но даже эта худоба ему идет, придает обманчивой хрупкости, от которой у Артема аж кончики пальцев покалывает, как хочется коснуться. Строго говорит себе, что сейчас не самое подходящее время, чтобы переключаться на что-то другое, его все еще волнует вопрос чужой привязанности, но все же опускает взгляд ниже и цепляется за бедра, которые только вчера до синяков сжимал в собственных руках. Он обожает его ноги, к слову. Бесконечно длинные ноги, которые Альфа без стеснения... Дзюба с силой шлепает себя по лицу, не понимая, как он умудрился так быстро перескочить с личных страданий на вполне себе житейское и праздное. Может, он просто чем-то заразился от этого оборотня? И теперь его близость вполне себе сойдет за успокоительное? Игорь рядом тихо смеется, действительно продолжая его считывать, ведет носом, ощущая едва изменившийся запах своего человека. - Вот теперь твои мысли в нормальном русле, - со смешком замечает, обнимая его за шею и усаживаясь на теплые колени, прижимаясь сразу всем телом, стараясь заглянуть в чужое лицо. - Тем, ты делаешь неверные выводы. И беспокоишься не о том. В конце концов, ты ничего не можешь сделать с тем, что у волка сердце - одноразовое. Это природа, просто как дважды два. - Одноразовое, значит... - Тема тоже усмехается, все же отводя ладонь от лица и ловя мягкий взгляд карих глаз. - А у людей, получается, простирнешь и снова можно использовать? - Ты и сам знаешь ответ, - он пожимает плечами, не пытаясь выкрутиться или найти витиеватый дипломатический ответ. Все еще прямой как палка, точно знает, что люди умеют забывать и любить десятки раз за жизнь. Для него, наверное, это так же дико, как для Артема - всю жизнь смотреть в одну сторону. Люди слабы перед своими эмоциями, легко увлекаются и часто путают похоть с любовью, а порой не замечают, как подменяют понятие "секс" и "близость". Это очень просто, Артем и сам прекрасно знает - он захаживал налево и после свадебной клятвы быть примерным и верным супругом, искренне верил, что его большое сердце просто нуждается в вечном адреналине от новой влюбленности, а спустя столько лет после той самой ночи, когда, казалось, все потерял, он и вовсе смог очиститься. Начать все заново, построить свое странное счастье с нуля. Потому что сердце у человека, пользуясь Акинфеевской терминологией, многоразовое. И это тоже - просто природа. Просто как дважды два. - Когда ты такой задумчивый, это даже пугает, - Артем явно слышит иронию в чужом голосе. Невольно вопросительно изгибает бровь, выказывая свое недовольство, что ему не дали пострадать и вникнуть в тайны мироздания, а после еще и в ветрености обвинили. - Просто запомни, Игорек, что это целиком твоя вина, - с тихим вздохом предупреждает, опуская руки на чужие бедра и чуть сжимая. До рабочего стола всего несколько шагов, вполне себе удобная поверхность. - Это?.. - только и успевает уточнить альфа, когда его рывком поднимают с насиженного места. Он рефлекторно вцепляется плечи, но, ощущая под задницей дубовую столешницу собственного стола, со смешком выдыхает Артему на ухо. - Вот теперь у тебя нужный настрой. Он определенно на это рассчитывал, совершенно точно знал, что падкий на физическую близость охотник не устоит, потянется мигом, ощутив на коленях привычную уже тяжесть чужого тела. Ну не засранец ли? Тема хмыкает уже куда-то ему в шею, прикусывая бьющуюся жилку. Он не забыл, о чем они разговаривали. Он определенно еще будет не одну ночь втыкать усталым взглядом в потолок, раз за разом прогоняя перед глазами въевшуюся картинку чужой самоубийственной привязанности. Но он давно признал, что является чертовым эгоистом, и просто не может отказать самому себе в Игоре. Будет есть себя поедом, будет то и дело вспоминать о неписаном волчьем правиле, может, даже психанет пару раз, громко хлопнув дверью, но он его не отпустит. Вряд ли уже сможет без этого хитрого прищура карих глаз, без возможности прихватить губами кадык, прижимаясь крепче, чем нужно, чтобы выбить судорожный вдох. Ему слишком нравится забираться пальцами под домашнюю кофту, пересчитывая самыми кончиками выступающие ребра, стоит только Игорю чуть прогнуться в спине. Он откровенно любуется тем, как поспешно альфа стягивает с себя одежду, нетерпеливо откидывая ее в сторону. Педант Акинфеев в такие моменты неуловимо меняется, его мир и правда сужается до размеров одного человека, и он с непривычной ему в обычной жизни горячностью тянет на себя человека, не давая возможности думать о чем-то еще, кроме него самого. Тут просто без шансов, Артем давно признал свое поражение, и сейчас наслаждается всеми привилегиями побежденного, которому по ошибке достался главный приз. Тут не то что не устоять, тут и мысли подобной не возникнет. Чужое сбившееся дыхание стирает все остальные звуки, крепкое тело под руками приковывает все внимание, обжигающее желание и вовсе стирает весь окружающий мир, оставляя лишь самое важное. С Игорем Артем, наконец, понял набившее оскомину фразу о том, что в человеке можно утонуть, что можно вляпаться по самое не балуй. Он понятия не имеет, как из подобной трясины выбираться, но, признаться, ответа он и не ищет. Его никогда прежде так не вело от одного только затуманенного взгляда, от приоткрытых губ и частого дыхания, от податливости чужого тела и этих чертовых тонких пальцев, которыми Акинфеев перебирает по бокам, заставляя вздрагивать от каждого прикосновения. Артем рычит не хуже волка, когда рывком переворачивает мужчину, впиваясь зубами в загривок. Альфа под ним кусает губы, заглушая и так едва слышный стон. Он всегда такой - тихий, естественный, без попыток изобразить дешевое порно, подстегивая любовника притворными криками и сорванным голосом. Знает, что настоящее желание вызывает он сам, что удовольствие - это открытость, а не показушность. И Дзюбе это удивительным образом нравится, раньше он и не догадывался, насколько горячим может быть лишь сбитый выдох в шею и судорожные объятия рук, не подкреплённые протяжными громкими стонами. А уж чужие пальцы, что сейчас скользили по дубовой поверхности в попытках найти опору... Это выдает ответное желание куда больше, чем все наигранные крики, царапанье ногтями и показательно хриплые заученные фразы, которые в пылу настоящего возбуждения и в голову-то не придут. Артем плавится от настоящей животной неподдельности, скорее угадывает, чем вслушивается в горячее дыхание, собирает губами чужую дрожь и так прижимает к себе взмокшее тело, что даже удивительно, как не душит в своих медвежьих объятиях. Игорь только тихо охает и почти неслышно смеется, прогибаясь в спине, и приподнимается, упираясь руками в столешницу, чтобы прижаться к груди Артема и коснуться поцелуем небритой щеки. Он прост в своем порыве отвлечь и переключить своего человека, действует почти на инстинктах, находя незамысловатый действенный способ. С Артемом всегда работает. Он правильно научен жить простым земным, а не голой философией. Альфа лениво ворочается, укладывая подбородок поудобнее на чужой груди. Оглаживает теплым взглядом родное лицо, подставляя поясницу под неспешные поглаживания. Валяются здесь же на диване, даже не думая собирать одежду по кабинету, и Дзюба выглядит вполне себе привычным - улыбается уголками губ, сыто облизывает пересохшие губы, но все еще ленится первым подняться с их лежбища. Его успокаивает теплое тело на нем, ему нравится ощущать чужие мурашки под кончиками пальцев, чувствовать дыхание на своей шее. В такие моменты он и вовсе забывает обо всем - кто он, кто его партнер, что было в прошлом и что ждет впереди. Ему вообще все больше нравится здесь и сейчас, и он с радостью научится меньше думать. Однажды. - Как-то мой старый знакомый сказал фразу, которую я понял только недавно, - чуть хрипло подает голос Акинфеев, все же нехотя приподнимаясь, приковывая все внимание Артема. Усевшись на чужие бедра, потягивается, ведя голыми плечами. - Влюбленный волк - уже не хищник. Слышал когда-нибудь? Дзюба завороженно отрицательно мотает головой, пытаясь сообразить, к чему вообще этот странный разговор. - Глупо звучит на первый взгляд, верно? Я это к чему... - Игорь скользит с дивана, будто бы задумчиво выискивая взглядом свою кофту. Замолкает на пару мгновений и продолжает лишь тогда, когда цепляет одежду с пола. - То, что происходит у оборотней после встречи с парой - это не просто приобретенный инстинкт. Жить этим человеком - как безусловный рефлекс. Ты же одернешь руку от огня, чтобы не обжечься? И Артем снова заторможенно кивает, приподнимаясь на локтях и удивительно внимательно вслушиваясь в тихие слова. - Здесь то же самое. Но ты не несешь за это ответственности, и нам это не в тягость. Тебе же не в тягость твое половое влечение? - он хмыкает и получает в ответ довольную усмешку, ощущая, как охотника окончательно отпускает. - Все очень просто, Тем. Для Марио Денис был необходим как воздух. Он бы все равно умер, мы еще не научились жить без дыхания. Понимаешь о чем я? Акинфеев в одних домашних штанах может быть крайне убедительным. Артем улыбается и кивает - они разные, это простой факт, который необходимо принимать как данность. Но то, что их любовь - разная, это не значит, что стоит выискивать в этом огромную проблему, которая действительно может все испортить. Он должен принять, что чей-то инстинкт включает в себя и вечную преданность. - То есть... ты типа. Мой прирученный влюбленный щеночек? Раз уже не хищник? - Дзюба никогда не умел вовремя остановиться. И в лицо ему тут же летят собственные джинсы, а следом и строго-смешливое "Да пошел ты, Тем". Охотник смеется себе под нос, вскидывая руки в защитном жесте, уверяя, что все понял, больше не будет и далее по списку. И думает о том, что, может быть, он и простой человек, но тоже уже не представляет, как можно дышать, если Игоря не будет рядом. ++++++++ Виктор еще на подходе к двери понимает, что Иван не один. Ощущает чужой запах, приторный, резкий, оседающий в горле знакомым привкусом женской помады. Мужчина морщится, недовольно ведет головой и как-то уж слишком резко распахивает дверь, являясь на порог грозным предупреждением. Новая гостья ему уже не нравится, особенно тот факт, что она явилась сюда в его отсутствие, но все его недовольство разом сходит на нет, когда он замечает неаккуратную какую-то явно бабскую куртку и огромный баул в коридоре. С юной студенткой из Ваниного университета это никак не вяжется, поэтому он озадаченно хмурится и поднимает вопросительный взгляд на выбежавшего встречать парня. Тот выглядит сконфуженно и даже виновато, как-то нервно потирает затылок и мямлит себе под нос совершенно невразумительно. - Вань, - Виктор неспешно стягивает с себя пальто, но строгого взгляда не отводит. - Знаешь же, не люблю я этого. Говори. Парень выразительно вздыхает и неловко переминается с ноги на ногу. Вымахал уже на пол головы выше, окреп и возмужал, а когда провинится, выглядит одно - как малый ребенок. Гончаренко уже готов ему простить любую дурость, даже уголок губ дергается в улыбке, но чужие слова решают за него - поторопился он с любой дуростью, однозначно поторопился. - Сестра моя приехала... Я не звал, она как-то сама... Ну то есть не как-то, я с ней списывался, но не думал же, что в гости вот так приедет... Виктор Михайлович, простите... - он даже носом шмыгает, смотрит исподлобья изучающе, незаметно втягивает запах, чтобы понимать, насколько расстроил свою пару, и тут же сжимается весь, ощутив нотки не просто раздражения - неприкрытой звериной ярости, непонятно как сдерживаемой. - И давно? - глухо уточняет, а сам уже терроризирует взглядом дверь на кухню, где и затаилась незваная гостья. Ему не надо уточнять свой вопрос, разбрасываться десятком лишних слов. Ваня не просто понимает, о чем речь, он точно знал, что Виктор обязательно спросит, и страшился этого, будто делал что-то неправильное и постыдное. - Да не так чтобы... около полугода, - отвечает честно, даже не думая лукавить или врать. Удивительно даже, что раньше не сказал, не осмелился признаться в том, что старая жизнь так бесцеремонно постучала в двери, а он не нашел в себе сил отказать. - Она же сестра моя, Виктор Михайлович, не мог же я... - Мог и должен был, Иван, - резко перебивает, хотя через мгновение и сам уже жалеет. Потому что прекрасно понимает - Обляков и правда не мог по-другому. Ему написала сестра, и он забыл все, что было, ответил наверняка поспешно и даже обрадовался. Она приехала в чужой дом, и он не смог не пустить, потому что ведь родная кровь. Разом забыл все, что было в прошлой жизни, как не было ему места в собственной семье, как не просто били (у-би-ва-ли), а гнали прочь, чтобы не мешался. Они оберегали свой привычный гнилой мирок вечного угара, отказывая в защите тому, кто больше всех в ней нуждался. Старшие сестры, родная мать, вся эта орава деревенских родственников, предпочитающих закрывать глаза и двери. Они все - не его стая, и все же он тянется, позволяет не просто заглянуть с любопытством в свой тихий новый дом, а раскрывает все двери, с улыбкой встречая того, кто однажды на глазах Гончаренко развернулся спиной к избитому подростку. Как ему объяснить, что люди не меняются? Никто не меняется... Вот это качество свойственно всем в природе. Был крысой, крысой и умрешь. И ничего хорошего ждать от подобных людей не приходится. Как втолковать этому испуганному подростку, что тот не просто совершает ошибку, о которой обязательно пожалеет, а подвергает опасности уже их собственную маленькую семью? Но вспыхнуть не выходит, карие глаза напротив уже суматошно оглядывают прихожую, будто тут можно найти нечто такое, что обязательно поможет избежать бури. И Виктору приходится медленно выдохнуть, усмиряя ощетинившегося внутреннего волка. - Ты не должен был ее пускать, - уже спокойнее добавляет, укладывая руку ему на плечо, чуть сжимая. - У нас был уговор, помнишь? Она не может здесь оставаться. И ты не можешь продолжать с ней общение. Это все ради твоей же безопасности. Ты одинокий парень, которого никто никогда не будет искать, нам дали добро на... все это только с одним условием. И она совершенно точно попадает под его нарушение. Виктор старается говорить спокойно, но твердо. Он понимает, что Игорю в любом случае придется сообщить, все равно ведь узнает. Сообщить и убедить, что всплывшие родственники - это лишь небольшое недоразумение, которое уже улажено. Подвергать такой глупой опасности стаю совершенно нет никакого желания. - Я понимаю, Виктор Михайлович... - глухо отзывается Ваня, привычно потирая нос тыльной стороной ладони. Ему уже стыдно за то, что не сдержался, его же просили не вспоминать прошлую жизнь, ему же подарили новую, попросив только об одной этой вещи! А он не справился, ему показалось таким неправильным не откликнуться собственной сестре. Она же тоже родная, она же своя... У него сердце не на месте, преданность стае, своему человеку и той, кровной семье, буквально тянет в разные стороны, потому что ну... как же? У него этот вопрос просто на лице написан, и Гончаренко вздыхает, скользнув рукой выше и погладив по теплой щеке. Ему очень жаль, что у Ваньки все так сложилось, но здесь и сейчас, в Москве, он был под присмотром самого Виктора и под крылом Альфы, тут его настоящая жизнь, его новые близкие. И они не отвернутся, никогда не оставят его одного, не позволят снова в одиночестве дрожать на грязном заплеванном асфальте под тяжелыми ударами ног. Так почему же Ваня так легко все это забыл? Что за сердце у этого невозможного парня? - Допивай с ней чай и пусть уходит. А мы переедем через месяц-другой, - выдыхает Виктор и машет ладонью. Ну что он сейчас сделает? Загрызет незваную гостью, чтобы неповадно было? Да потом не отплюешься от мерзости... - В смысле? - Обляков разом плечи расправил, смотрит хоть и осторожно, но уже любопытно. Улыбка пробивается в уголках губ, и Гончаренко невольно усмехается. Ну дурень же, вроде здоровый лоб, а все наивный как ребенок. - В смысле, родня твоя теперь этот адрес знает. От греха подальше, Вань, никаких встреч больше. Так что давай-ка ты... Договорить Виктор не успевает. Необъятная сестра выплывает из кухни, явно навострив свои уши, улыбаясь так елейно, что аж тошно во рту. Взгляд цепкий, скользит по мужчине неспешно, пытаясь что-то там себе прочитать в чужом облике. Явно остается довольна увиденным и протягивает тягучее "здраааасьте", на что получает многозначительный взгляд и долгое молчание, от которого первым неловко становится почему-то Ваньке. Он суетится, старается увести сестру и минимизировать возможные потери, но женщина уже буквально вцепилась в мужчину, причитая что-то на своем бабском о родной кровиночке, о переживаниях, о том, как же повезло им, что встретился такой помощник тут в Москве, который оберегает ее младшего братика, что как же хорошо он тут живет, в институтах вон учится, они его даже по телевизору видели, ведь только-только пару недель как впервые вышел за такой клуб играть! Как вся семья им гордится, просто слов нет, зато нашлись вот средства вдруг приехать и лично убедиться, что все у него хорошо. И судя по эпитетам, слишком хорошо на скромный взгляд всей еще не до конца пропитой родни. Гончаренко вдруг усмехается, складывает руки на груди и с такой иронией смотрит на женщину, что Ваня аж плечами передергивает. - Ксюш, ну не надо. Пойдем. Видишь, отдохнуть надо человеку, - он почти мычит, тянет ее за рукав парадной блузки, даже со своими волчьими реакциями не успевая уловить тот момент, когда она уже вцепилась в Виктора и потянула за собой на кухню, щебеча о том, что навезла тут соленьев и прочее, и вообще надо бы им потолковать немного, а то ведь совсем не дело, когда столь юный мальчик живет один, а родня-то и присмотреть за ним не может. Интересно, а Ваня все еще не понял, к чему начался весь этот цирк? Жалко как-то по новому его даже стало, Гончаренко только бросил быстрый взгляд и кивнул, мол, хорошо все, не дергайся. Все равно ведь потом долго отходить будет, когда поймет, отчего про него вдруг вспомнили, так пусть хоть сейчас не рвет себе сердце. Будто с такой семьей это вообще возможно... - А вы здесь все таки какими судьбами? - прямо спрашивает Виктор, усаживаясь на стул и уже со злой веселостью смотря в неприятное лицо. Заново выслушивает историю про семейное волнение, как все они переживали, когда Ванечка исчез, как материнское сердце обрадовалось, когда они его увидели, да потом новости нашли в интернете про дебют их замечательного мальчика. Думали же, пропал куда, даже к участковому ходили, а, оказывается, вон оно что, Ванька покорять Москву уехал с соседом по даче... И так она это протянула, что Гончаренко сам не заметил, как сжал кулаки. Ну не мерзость ли? - И, знаете, подумали мы, вы уже и так ему помогли, хватит ему на чужой шее сидеть! Вот снимем квартирку, пусть уж с семьей живет, - наконец, подошла к сути женщина. Ваня рядом едва чашку не выронил от подобного финта, уставившись на сестру с немым ужасом. - С какой семьей? - удивительно спокойным голосом уточнил мужчина, наверняка все еще выглядя вполне себе наивным дурачком. - Ну как с какой? У него семья большая, мы уж за ним присмотрим. Да, Ванюш? Чего глазами хлопаешь, вон помидорку возьми, - уже хозяйничала женщина, не получая никакого отпора и явно воодушевившись. - Я сначала с дочкой приеду, она как раз в Москву поступать хочет. А как они вдвоем с ней жить будут? Хозяйство вести? Так вот я и подсоблю. А там как пойдет. Может, тоже на работу устроюсь, там и муж приедет. В тесноте, да не в обиде. Да, Ванюш? Тут же и школы лучше, младшего в садик устроим. Родителям вон поможем, папу-то в московской клинике по-человечески закодируют. Мамке совсем худо, к докторам хорошим ей надо. Но это потом все, это мы уж в семье решим. Да, Ванюш? "Да, Ванюш" выглядел так, будто он вернулся в свой худший кошмар. Побледнел и будто враз уменьшился, смотря уже забытым взглядом побитого щенка. Виктор даже его не касаясь ощущал чужую дрожь, носом чуял, как тихая паника накрывала его пару, у него будто перед глазами вновь стоял тот убитый в хлам дом и забившийся в угол подросток со сломанной рукой... - А не пойти бы вам на хуй? Я провожу, - неожиданно выдает Виктор, достигая той точки, когда не то что волка, себя контролировать становилось тяжело. Это случалось так редко, но настолько метко, что Обляков уже через мгновение стоял между ним и сестрой, отчаянно мотая головой. - Ксюш, глупости-то не говори. Я дома уже, какие мама-папа? Столько лет прошло! - Да кто он такой? Да как он смеет так со мной разговаривать! - женщина в момент взъелась, вскакивая и роняя стул, стукнув кулаком по столу. - Да я тебя вытащить хотела! Помочь тебе, неблагодарный ты засранец! Разве я не понимаю, почему вдруг взрослый мужик забирает к себе жить подростка? Я на дуру похожа? Он же тебя трахает! Ну скажи, ведь так, да? Ты что же это, в гомосеки подался ради лучшей жизни? Будешь и дальше жопу старику подставлять вместо того, чтобы с семьей жить?! - Да какая там семья... отец же меня чуть не убил, - едва слышно откликается Ваня, совсем не ожидая услышать подобные нападки от родной сестры. Он же хотел как лучше... Он бы даже помогал, он бы Виктора Михайловича уговорил, он бы не бросил семью! Хотя уже самому себе почти смешно - всего одна фраза вывела сестру из себя настолько, что вся ширма враз слетела. Какая же тут родня? Случайные люди такого не скажут. - А ты бы рот меньше открывал! За дело доставалось, меня что-то за космы так не таскали! Тьфу, вырастили на свою голову, он ради педика на своих же плюет! Да я бы этого педофила... Почти сразу в лицо ей прилетает все содержимое ей же привезенной банки с помидорами. Удивительно, Гончаренко собирался выставить ее, а Ванька вон опередил. Стоит решительный весь, хмурый, из взгляда вся пришибленность мигом улетучилась. Себя он защищать будто все еще боялся, но за свою пару - будет стоять против всего мира. - Ты не слышала, что ли? На хуй пошла. Сейчас же, - голос у него неуловимо меняется, но глаза не вспыхивают голубым отсветом, и впору им гордиться. Виктор даже усмехается и издевательским жестом руки приглашает на выход. Огромный ураган проносится мимо них с проклятиями и обещанием испортить жизнь, но Гончаренко об этом совершенно точно не хочет сейчас думать. Все проблемы будет решать по мере их поступления, хотя точно знает, что их уже не избежать. Но в данный момент его беспокоит только Ваня. Потому что стоит входной двери с оглушительным стуком захлопнуться, как он тут же обмякает, едва не промахиваясь мимо стула. Виктор успевает его подхватить и ведет совершенно потерянного парня в гостиную, усаживая на диван. Обляков смотрит расфокусированным взглядом прямо перед собой, никак не реагируя на мужчину рядом, а через минуту вдруг и вовсе шмыгает носом, как-то совсем по-детски поджимая губы. Так дети стараются не расплакаться и сдержаться, он даже кулаки сжимает на коленях, судорожно втягивая в себя воздух. И Гончаренко совершенно не знает, как помочь, как успокоить того, кто сейчас второй раз потерял свою семью. - Вань, ну все. Было это уже. Прошло, - притягивает к себе и дает обхватить себя дрожащими руками, ощущая, как почти сразу же становится мокрой рубашка на плече. Надо же, плачет так, что и не слышно вовсе, крепится, мужчина ведь, не хочет слабость показывать. Хотя перед кем еще, если не перед друг другом? Это им там, снаружи, под камерами и любопытными глазами надо лицо держать, с иронией сносить нападки и уже профессионально делать вид, что тебя ничуть не задевает излишне грубое слово. Может, Виктор уже и оброс достаточной броней, но Обляков... Ему все еще тяжело воспринимать даже косой взгляд, он так умело конфликтов избегал, что в команде даже во время игры ни единой маломальской стычки не устроил. А сейчас не сдержался, вспыхнул словно спичка, будто сам подсознательно ощутил - это он должен был сделать, его очередь защитить и отстоять свой выбор. Гончаренко бы за подобное поведение эту даму не просто обложил, но и культурно с лестницы спустил, чтобы и вовсе дорогу назад забыла, да вот только его волчонок знает, что такое преданность крови, он бы это внутри оставил, долго бы не отпустил. Одно дело, когда сам дверь захлопываешь, совсем другое - когда стоящий рядом. Любая благодарность останется со странным привкусом досады, что все можно было исправить, что, может быть, все еще бы наладилось... А сейчас - баста, даже если больно, даже если внутри все обрывается, у каждого человека есть та самая последняя капля, которая переполняет чашу терпения. И нужно было не просто постараться, а приложить все усилия, чтобы отвернулся такой, как Ваня. - Как же... как же они так могут... я же родной им... - парень неожиданно подает голос, и звучит это как хриплый протяжный вой. Из груди рвется та самая боль, звериная, от которой по комнате метаться хочется. И Виктор прижимает лишь крепче, давая ему высказать все, что столько лет копилось, что он никогда не позволял себе говорить, что уже давно рвалось наружу. Он захлебывается словами, хотя звучит удивительно тихо, в его голосе нет ожидаемой истерики, только усталость и разочарование совсем взрослого человека. Даже удивительно, как сильно он любил тех, кто его ни во что не ставил. И просто поразительно, как вообще сохранил эту возможность, раз за разом получая тычки от того, кого ближе быть не могло. Не должно было быть. И все равно любил. Как только может любить ребенок собственную семью. - ... не заслужил, получается?.. - заканчивает Ваня совсем не тем вопросом, которым стоило. Гончаренко аж вскидывается. Отрывает мальчишку от себя, заглядывает в бледное лицо, почти встряхивает, чтобы на него посмотрел. Осознает, что у самого глаза желтым горят, что волк внутри ощетинился, готовый даже свою пару цапнуть, только подобное больше не то что не говорил, и думать забыл. Парень насилу взгляд поднимает, затравленный, уставший, которого не было столько времени. - Любовь не заслуживают, Вань. Выкинь такие мысли из головы. У тебя есть те, кто любит тебя. Априори, безусловно, за один факт твоего существования. И есть новая семья, которая за тебя горой встанет, что бы ни случилось,- обхватывает ладонями его лицо и смотрит строго, только чтобы достучаться. - Ты теперь один из нас. В самой преданной и сплоченной стае, которую я только знаю. И они все, все как один, любят тебя как своего брата и всё, что они могут ждать от тебя - чтобы ты тоже считал их своей семьей. Я знаю, что просил многого, что поставил тебя перед тяжелым выбором, который ты не осознавал в полной мере. И можешь думать, что я чертов эгоист, так и есть наверное, но я уверен, что все сделал правильно. Ты - мой. И это неизменно. Ты и сам это чувствуешь, даже неосознанно понимаешь, что мы - ты и я - вот это действительно навсегда. Верно? Обляков какое-то время смотрит внимательно, будто старается в душу заглянуть, даже носом ведет, чтобы ничего не упустить. Он все думает о том, что сам-то да, любит этого мужчину до ломоты в костях, что жизни без него не представляет, но как же тяжело поверить, что и его можно любить - вот так. Всем сердцем, со всеми его недостатками, с дурацким смехом и деревенским говором, не самого умного и уж точно не красавца, так часто лажающего в ответственные моменты и все еще не справляющегося с чертовой кофемашиной. Ну разве он ему пара? Ну разве он достоин? Одни проблемы от него, как только Витору возиться не надоело... И так тоскливо от этого, что Обляков подается вперед, притыкаясь лбом в крепкое плечо. И все равно ведь не отпустит, не сможет, из кожи вон вывернется, лишь бы рядом оставаться. А мужчина это чувствует, тут и слов не нужно, на особой радиоволне, по той самой ниточке, что волчьи пары объединяет. - Ты мне таким нужен, Вань. Я тебя выбрал. Остальное все пройдет, - вновь повторяет, чтобы хоть немного в чужой голове отложилось. - Кроме нас? - все же тихо уточняет. Ощущает тихую усмешку и такое же тихое "кроме нас". Он не может не верить, просто потому что очень хочет. И соглашается кивком головы, как и всегда это делает. Втягивает носом родной запах и прикрывает глаза, ощущая липкую усталость во всем теле. Это ничего, это тоже временно. Он же все еще немного человек, а человек имеет свойство забывать плохое, если у самого сердце не затвердело. - Дом купим, - вдруг говорит Иван, убаюкиваясь чужим теплом. И голос звучит почти невнятно, он даже по-щенячьи грустно вздыхает, потому что от пережитого стресса вдруг в сон потянуло. - Раз уж так вышло... Виктор тихо смеется, укладываясь спиной на диван и утягивая своего мальчишку следом. Ну дом так дом. Может, он в их семье и вожак, но редкие капризы своей пары выполняет с огромным удовольствием. ++++++++ Миранчуки ведут себя удивительно тактично. Бесшумными тенями скользят по дому, мягко ступают по паркету, огибая Федин кабинет, даже не заглядывая внутрь, сдерживая свое неуемное любопытство. Они нутром чуют чужое напряжение, откровенное недовольство и искрящее раздражение. Понимают, что они ни при чем, что последнее дело вывело из себя их обычно спокойного альфу, что тот видел нечто такое, от чего поджимает губы в тонкую полоску. Они предусмотрительно маячат на горизонте, водят носами, но ближе не приближаются, ожидая, когда будет можно. Когда Смолов, сам того не замечая, подаст молчаливый знак, что буря уже прошла, что больше не о чем переживать, что погода в доме возвращается в привычный штиль. Но сейчас все, что им остается, это наблюдать со стороны, молчаливо переглядываться, но даже не догадываться, чем действительно вызвано столь непривычное раздражение их человека. А Федор действительно бесится. Он не расстроен последней охотой, он чувствует закономерное облегчение, что они остановили армагеддец, и уж точно не чувствует ни капли вины за совершенное. Его совесть вновь чиста, упрекнуть себя не в чем, но эти двое блаженных, что с распростертыми объятиями приняли смерть... раздражают. Потому что он видит отголосок собственных волчат, улавливает схожие взгляды, нутром чувствует неразрывную привязанность, которая заставляет либо шагать в огонь, либо заживо умирать запертым в собственном теле. И его это бесит. Федор знал, что Миранчуки любят его по-особому. Он даже осознавал, что звериная преданность – это нечто особое, неподвластное обычному человеку. Он наивно полагал, что в полной мере оценивал свою значимость для братьев, но даже все это не шло ни в какое сравнение с тем, чему он стал свидетелем. Он не хочет даже думать о том, что кто-то из ЕГО волчат добровольно кинется на убой, просто чтобы - вместе. Что они не смогут выкарабкаться и продолжить жизнь, если его не будет рядом. Что у них просто никогда не получится смириться с такой потерей, что для них тоже все будет кончено несмотря на то, что они вроде как продолжают дышать. Смолов не хочет действительно быть для них… абсолютом. И пытается силком заставить себя думать, что все это лишь дурость и самая банальная слабость, которую только можно представить. Легко прикрыться верой в Бога, чтобы не биться за того, кого любишь, а лишь сложить блаженно голову, молясь о будущей прекрасной жизни. У Феди такой роскоши в запасе не имеется, и он просто хочет, чтобы близнецы оказались крепче, чтобы их период траура, если тот случится, имел вполне себе определенный короткий срок, после которого они вернутся на привычные рельсы. Подумать о том, что будет делать сам, если погибнет кто-то из Миранчуков, он даже не может. И сам не понял, когда вдруг подобный расклад стал для него будто и вовсе невозможным. Как и невозможно что-то сделать с этим дурацким законом природы, который вдруг оказывается верен не только для зверей, но и для оборотней. Смолов бесится. Потому что не научишь ведь братьев любить по-человечески быстро и ненадежно, не обучишь прятать боль от потерь на дальнюю полку, куда залезть можно только ненароком. И уж точно не докажешь, что верность и преданность должны иметь четкие рамки и границы. Они этого не поймут. То есть, не просто проявят упрямство или воспримут как очередную нотацию, против которой можно азартно спорить, а действительно – не поймут. Искренне озадачатся, если завести с ними подобный разговор. Потому что ощущать все именно так, возведенным в недоступную для него высшую степень, просто в самой их сути. Это как в приказном порядке потребовать с них больше не быть оборотнями. Полная глупость и ересь. И с этим осознанием придется смириться, вот и все. Может, Денис и правда лучше понимал своего оборотня, может, его демоническая сущность в полной мере осознавала, что быстрая смерть лучше десятилетий мучительного существования. Но Смолов точно знает – так бездарно отдать свою жизнь он близнецам никогда не позволит. Пусть это будет эгоизмом, человеческой жестокостью или откровенной глупостью, ему искренне плевать. Может, он и затянул их во все это дерьмо под названием "жизнь охотников", но если такое случится - на убой за руку с собой не потащит. Хоть людям и далеко до волчьей непогрешимости в постоянстве и преданности, но Федор определенно умеет оберегать то, что ему дорого. Даже если порой приходится защищать их от самих себя. И последнее, как оказалось, все еще чертовски актуально, вот только с другой стороны. Под таким углом охотник раньше и не заглядывал, ему других дел хватало, кто же мог подумать, что однажды не просто придется одним глазком взглянуть, а приложат его так конкретно. Как кота в собственную лужу, еще мордой повозили - кто это сделал, Смолов? Кто приручил и вовремя не послал? Также хочешь? Сам сдохнешь, и другим жить не дашь? И эти мысли покоя не дают, он все никак не может найти себе места, ему везде не так, усидеть не может и нескольких минут. В конце концов психует, понимая, что в четырех стенах только больше себя накручивает. Хватает ключи от машины и почти кубарем выкатывается из дома, только чтобы уже на пороге заметить, что братья стоят у автомобиля, смотря на него обеспокоенно-желтым взглядом. Надолго их тактичности все же не особо хватило. - Собрался куда? - в привычной ему манере интересуется Антон, показательно засовывая руки в карманы штанов и опираясь бедром о крыло машины. Удивительное сочетание наезда и беспокойства всегда заставляло усмехнуться в ответ, но сейчас Федор молча смотрит на пацанов. Ему не до бесед, вот вообще никак, сейчас бы только голову проветрить, дать себе ту самую пятиминутку самобичевания и самоуничижения, и, вполне возможно, он вернется почти в норме. Не то чтобы он верил в свои мозги настолько, чтобы верить в какое-либо решение сложившейся ситуации, но он точно верил в то, что нерв у него остался один. И тот не резиновый. Вся эта работа имела тысячу и один неприятный минус, среди которых затесался и планомерно накапливающийся пиздец в голове. Живешь, работаешь, откладываешь помаленьку напряжение и усталость, складируешь то, что можно назвать всеобъемлющим словом «задолбало». А потом во всей красе появляется она - его величество последняя капля. И все. Понеслась пизда по кочкам, как говорится в великом и могучем. И у Смолова сейчас тот самый приход, попустит, конечно, но настрой на поболтать у него отсутствует напрочь. Как будто когда-нибудь это останавливало близнецов. - Вот вообще не сейчас, - без всяких расшаркиваний сразу заявляет, показательно нажимая на брелок автомобиля, распахивая ту самую дверь, о которую опирался Антон. Тот недовольно фыркает, демонстрируя острые клыки, и столь же показательно с силой захлопывает ее снова. Они повторяют этот трюк еще дважды, выглядя как два тупых школьника-переростка, которые так нелепо меряются пиписьками. И на последний раз не выдерживает даже терпеливый Леша. - Да угомонитесь! Что за детский сад? Брат, Федор! - одергивает обоих, всплеснув руками и сам захлопывая дверь в последний раз. - Баста. Ты. Тычок пальцем в грудь брата. - Молчишь и одобрительно киваешь, потому что разговоры не твой конек. А ты. Тычок уже в грудь хмурого охотника, поджавшего губы в молчаливом несогласии с чем угодно. - Перестаешь быть упрямым козлом, который запирается от нас в великой миссии пережить все в одиночку, - Леша припечатывает жестко, но почти сразу взгляд становится мягче. - Мы не знаем, что у вас там произошло на последней охоте, и даже не будем тебя пытать, стараясь выведать определенно удручающие подробности. Мы просто... Федь, мы же не дети. Не надо нас оберегать, мы не плаксивые девчонки, которые будут охать от мало-мальской проблемы. И определенно не надо выставлять стены, мы справимся со всем. Вместе, понимаешь? - А если не вместе? - нервно выпаливает охотник, ловя растерянный взгляд парней. Будно один на двоих, как и всегда. - Без меня - справитесь? Отряхнетесь и дальше в путь, как я и учил? Не вернулся бы сегодня, что тогда? У него тоже с разговор выходит так себе, он это сразу понимает. Чертыхается себе под нос и вскидывает руки, давая понять, что ему нужно пару секунд, чтобы сделать глубокий вдох и хотя бы перестать обвинять в том, чего еще не случилось. - Тебя чуть не убили? - настороженно уточняет Антон, чувствуя, как от одной только мысли волосы на загривке встают дыбом. Они, конечно, рискуют буквально по графику, в особо удачные недели два через два, но нервозность охотника наталкивает на мысль, что в этот раз было все серьезно. Намного серьезнее, чем когда его ломал леший или почти утопила русалка. - Что? Бля, я не о том, Тош, - Федя вскидывает руки и с силой трет лицо. Он не знает, как выразить то, что грызет его изнутри. Как объяснить необъяснимый страх, поселившийся в нем с того самого момента, как один долбанутый оборотень решил умереть. Такое вообще можно выразить словами? Ему бы сейчас наизнанку вывернуться и показать, что и как он видел. Распахнуть само нутро, чтобы они хорошенько разглядели, как его живьем пожирает чувство вины. Потому что нельзя вдруг отмотать пленку и начать все сначала. А самое ужасное то, что отступи он сейчас в начало истории, он бы все равно не бросил их в том гребаном лесу и совершенно точно снова не смог бы отпустить от себя. Это тоже уже что-то ненормальное, пустившее корни так глубоко, что он раз за разом наступал бы на одни и те же грабли, потому что не видит другой жизни. Без них. Без всего, что они уже разделили на троих. И он отвратителен в своем эгоизме. - Рано или поздно это все равно случится, - через пару томительных мгновений вдруг нарушает тишину Антон. Ежится под возмущенным взглядом брата и недоверчивым Смолова. - То есть, я имею в виду... Кто-то из нас рано или поздно будет первым. Слушай, мы же не тупые, это простой закон природы. То, что мы оборотни, не делает нас вдруг бессмертными, сам знаешь. И я понятия не имею, переживу ли я, если вдруг задержусь дольше кого-то из вас. И Леша тоже. Я сомневаюсь, Федь, что ты тоже вдруг все забудешь и побежишь искать в капусте новых волчат. Это же... ну... типа, невосполнимая потеря или что-то вроде того? Он замолкает, неловко переступая с ноги на ногу. Он ненавидит серьезные разговоры, и его бесит вся эта ситуация, но он нутром чует, что альфе это просто необходимо. Что-то внутри него тлеет, не давая покоя уже который день, и если так они смогут потушить до того, как начнется пожар, пожалуй, он готов выдавить из себя то, что уже давно сформировалось внутри. Леша смотрит недолго и понимающе улыбается. Он ловит волну в момент, тянет руку и касается плеча охотника, как всегда подсознательно ища простого прикосновения, чтобы стало легче. - Ты волнуешься, что будет с нами, если случится беда? - он заглядывает в самую суть, но выглядит так, будто мужчина напротив волновался о полнейшей ерунде. И он испытывает огромное облегчение от того, что все оказалось не так серьезно, как они уже успели надумать. - Это не то, о чем стоит так усердно думать, знаешь? Ты здесь ни на что не влияешь. Ты, конечно, можешь быть о себе очень высокого мнения, Смолов, но это мы тебя выбрали. И если ты помнишь, это мы проявили инициативу. Если посмотреть с другой стороны... это мы тебя приручили. Они усмехаются в унисон. Обступают с двух сторон, привычно заслоняя собой остальной мир. Федор чувствует себя почти неловко, как никогда осознавая тот факт, что его пацаны совсем выросли. Борзые, наглые, заматерелые волки и уже даже не волчата. Он понимает, что они оба хотят сказать. Тоже улавливает, будто подключаясь к миранчуковской волне, но из-за врожденного упрямства, уже заранее зная, что проиграл, все равно хмыкает и уточняет. - Хотите сказать, что это не я втянул вас во всю эту историю и заставил считаться со мной, будто с альфой? - Нет. Хотим сказать, что без тебя никакой истории не было бы и вовсе, - миролюбиво откликается Леша, и Антон согласно кивает, будто вспоминая наставление брата в начале разговора. - По-другому быть не могло. Ты бы никогда не бросил в лесу двух умирающих детей-оборотней. И тебе просто некуда было нас девать, откуда тебе было знать про другие стаи? Все закономерно, Федь. И потом... тебе стоит больше в нас верить. Все же мы учились у тебя. Смолову очень хочется сказать, что это не снимает с него ответственности. Но понимает, что прозвучит как в дешевой бессмысленной мелодрамме. Напротив него стоят уже взрослые люди, которые однажды сделали выбор. Он предлагал им покончить с охотой, он мог гарантировать им беспечную богатую жизнь, но они по-другому бы уже не смогли. Потому что ничто не изменит того факта, что он спас им жизни. И это то, что он ни при каких обстоятельствах не хотел бы менять в своем прошлом. И саму историю тоже не перепишешь, потому что единственный возможный путь был - растить их самому. Учить тому, что умеет лучше всего. Чтобы выжили, чтобы не были легкой добычей, чтобы в любых условиях могли постоять за себя. Даже если бы он отпустил их на вольную жизнь, он должен был их натаскать. В этом мире так много пиздеца... как бы он их оставил разбираться с этим самим? Ему казалось, кинуть их в гущу событий, закалить на охоте - самое верное, самое правильное, что он только мог сделать. И так же часто он считал это самой большой ошибкой в жизни. Это как выбирать между двух зол - переменные, как ни переставляй, все равно остаются хреновыми. - Пойдем домой, Федь, - кто бы мог подумать, что голос Антона может звучать так - тихо, просяще, без вечного вызова. Он берется кончиками пальцев за рукав чужой рубашки, но не тянет, а просто держится, выдавая и себя, и брата с головой. Они нервничали не меньше, переживали всей своей волчьей натурой, наверняка извелись и сейчас выглядят почти уставшими. Смолов может сколько угодно беситься, злиться на себя или даже на них за то, что такие, но все вернется в исходное. Здесь и сейчас, когда они - уже нечто неразрывное, связанное, давно помеченное особой меткой принадлежности друг другу. Этого не избежать, как и закономерного конца. Но почему-то именно сейчас, когда Леша зеркалит жест брата и хватается за охотника с другой стороны, Федор не может вернуться к этим мыслям. Он все эти несколько дней будто пытался придумать способ попрощаться заранее, чтобы облегчить возможную боль в будущем, хотя глубоко в душе понимал, как глупа и бесполезна эта затея. Ему стоило бы вернуться к старому доброму правилу, что жить надо сегодня, потому что завтра для охотника наступает не всегда. И он определенно постарается. Это важно для всей его маленькой стаи. - Да... Конечно, - наконец кивает и синхронно треплет волосы близнецам. Они улыбаются почти-одинаковыми улыбками и только сейчас тянут обратно к крыльцу. Моментом отвлекают посторонним разговором, будто и не они минуту назад устроили здесь сеанс семейной психотерапии. Беспечно предлагают устроить барбекю, пока не вернулись в город, в какой-то момент начинают шутливо спорить о закуске, а на самом крыльце и вовсе толкаются, шумным комком вваливаясь обратно в дом. Смолов на мгновение задерживается на пороге, оглаживает взглядом своих парней и невольно улыбается себе под нос. И в этот момент он ловит себя на мысли, что они - не меньший абсолют для него. Может, сердце у него и человеческое, и даже изрядно потрепанное, но все оставшееся - их. У него определенно была жизнь ДО, но они четко провели границу, и вот ПОСЛЕ - не может даже представить. Мысль на этом спотыкается, оставляет одно большое ничего и простой белый шум. Возможно, это хотя бы отдаленно напоминает тот самый волчий инстинкт, но Смолова собственная привязанность так не пугает. Он даже рад осознать всю ее глубину. В конце концов, они заслуживают ничуть не меньше того, что отдают сами. На то они и одна стая.