Первые и последние сомнения
10 февраля 2019 г., 21:39
Манию величия Попов осознал не сразу, решив пропустить мимо себя преследующий взгляд, разрешающий себе циничность. Парень давно отодвинул на задний план недавние нужды, полностью отворачиваясь от пасмурного, будто выцветшего солнца и собственной морали, начерченных пределов. Он смотрит на него и раздевает с убийственной жадностью и ревностью; он перебирал мысленно каждую его темную прядь волос, каждый шов красивого пальто, и как тот вдребезги подозрительно смотрит на него, иногда отвлекаясь на голоса за дверью. Для Антона он был слаще ложки меда.
— Что ты делаешь? — старший пропустил миг, когда юноша уже в упор подошел к нему и нависает, вынуждая случайно встрять в стол позади.
— Иду к нужному, — он сбрасывает перчатки, начиная до неприличия подходить близко, заставляя Арсения онеметь в преддверии каких-либо действий. Шастун видит, что стакан именно за ним, но преподаватель не намерен, или, видимо, не может, отойти. И ему сразу же позвонили на телефон, где выделилось с заглавной буквы, что ему звонит жена. Стерва даже здесь все портит.
— Да? — Арсений от тревоги еле вздрогнул голосом, что Антон его сейчас начнет провоцировать во время звонка, но тот даже ни на миллиметр не отошел, откровенно подслушивая. Он узнал еще давно, кто его жена — это завуч школы и «эгоцентричная овца». — Хочешь группу забрать? Забирай, они все равно ничего не делают, и у меня свои дела появились…
Попов в неясной лихорадке сбросил звонок и сбежал из-под настойчивых объятий и вышел из лаборантской, оповещая группу о незапланированном мероприятии в актовом зале. Господи, как ему не хотелось их отпускать и лишать себя последней шлюпки — он будто был обречен и скован с Антоном в единую цепь, которую не разрушить обычным ударом.
Ученики в громкой радости моментально собрали вещи и немедленно покинули класс, но только один из любопытных заметил, что высокий преподаватель все это время стоял позади Арсения, игриво перебирая стеклянные атрибуты опытов, — он не в силах потушить свой пожар.
— До конца урока еще 30 минут, — с непонятной досадой воскликнул Попов, смотря в телефон. — И что мне делать? — он причудливо улыбается от собственных нецензурных представлений в голове и подстрекательных слов, которые слегка задели душевную составляющую юноши.
— Даже не знаю, — насмешливо ответил Антон, крутя чистую колбу на пальце. — Неужели и темы для разговора не найдется, или вопросов? И твоих занудных теорий?
— Антон, ты сейчас у меня полетишь отсюда. Ты как был надоедливым, так и остался.
— Ты тоже не особо вверх пошел, только постарел и реже улыбаешься, — ему не хотелось его обижать, поэтому и сказал беззлобно. Арсению ничего не хотелось: он видел, как парень крутит стекло на пальце, как он доступно стоит и как его голос обтекает ушные раковины. Он до скрежета зубов хочет опять беззаботно прикоснуться до браслетов, не больно уколоться.
Попов не желал, чтобы кто-то услышал их диалог и закрыл дверь, но не на ключ, разворачиваясь к спокойному, словно в танке, парню. Он смотрел на него взглядом, которым не смотрит на образцовую жену: с заметной искрой, с ярко выраженным «я согласен», не имея никакого права на отказ. Антон, даже если захочет, то просто не сможет описать те переживания, которые ощущал каждый раз, когда он находился с ним в пару сантиметрах: его мысли сразу заполнялись охотой получить самый запретный плод, манящий и неестественно искушающий. Сводило пальцы рук и скулы от одного его вида, от одного слова и уголка плаща за стенами школы. Черт, он был согласен даже на посыльного в качестве учеников на постоянной основе, только бы перестать пускать слюну, как голодный и необузданный пес.
Антон не выдерживает, и, машинально, под мощнейшим ударом дофамина, легко улыбается и рискованно тянется руками к чужим, в сильнейшем страхе быть отвергнутым. Но ему удалось прикоснуться к красной, шелковистой ниточке и приступить неторопливо массировать косточку запястья, пытаясь снять с Арсения риск прихода в себя, — это как сороку напугать.
— У тебя даже одеколон не изменился…
Арсений не знает, куда деть глаза, но не готов отвергать чужие прикосновения, — если их, конечно, можно назвать чужими. И это дало юноше прямой клич на незамедлительные действия, пока тот не передумал или, по крайней мере, не одумался; Антон силой подхватывает его за бедра и усаживает на холодный, стальной стол, размывая окончательно грани здравого смысла. Как бы это интересно не смотрелось, но даже их преподаваемые предметы схожи до такой степени, что вытекают из друг друга. Мужчина больше не воспринимает реальность действительностью, полностью доверяя каждому прикосновению Антона, от наслаждения прикрывая глаза и дает свою шею, которую, между прочим, парень уже завлек за свои ворота.
— Шаст…
Язык парня занят более полезным делом, чем пустым стрекотанием: он получал мурашки по позвоночнику, услышав свое имя, обнимая и целуя его жадно и ненасытно, как под гипнозом теряя контроль над трезвым судейством сложившиеся ситуации. Попов не знает, как реагировать на мучительный шарм юнца, приятные поцелуи и отчетливое дыхание. Но стоило ему элементарно открыть рот в протесте, что это измена, как его Антон только сильнее приближает к себе за бедра и раздвигает чужие ноги, вставая в более комфортную позу — от неудержимого напора ему пришлось резко поставить руки за спину, в качестве опоры. Слишком трясущей опоры, ухудшая стойкость эрекцией в штанах.
Металлический стол трещал по швам от прессинга парней, а зеркало у выхода, по всей вероятности, покрылось испариной. Парень от жуткого порыва сжал волосы Попова у корней и начал оттягивать назад, дабы открыть себе больше участка кожи, но мужчина опомнился, как будто ему у ушей выпустили шальную пулю.
— Нет! — он отпихнул его от себя, притрагиваясь к собственной шее, и, шипя, улавливает, что припозднился. Антон протер мокрые губы тыльной стороной руки, лукаво улыбаясь и глухо отвечает:
— Я одолжу тебе шарф, прекрати бояться, — он переводит дыхание, откинувшись на близстоящий стол.
— Да какая к черту разница… — еле слышимо огрызнулся мужчина. — Антон, я женат, и только что чуть не переспал с бывшим учеником. Не находишь несостыковочку? — даже если будет в стельку пьяный, то всегда опомнится, и это было его ненавистным проклятьем.
Парню было до горечи противно осознавать, что он женат и его дама сердца ходит по тем же коридорам: он ей жал руку, мило улыбался и пропускал в очередях вперед. Даже как-то сигарету одолжил, когда мог прожечь ее дорогой костюм подлинной ненавистью. Такое ощущение, что Арсений был полностью амбивалентный к ней, выходя под венец словно под условиями фиктивного брака. Или, чтобы, в конце концов, завести детей. Или они у него уже есть? Даже о их отношениях Антон узнал, изворачиваясь — спросил у любимицы-ученицы.
Попов безмерно любил Антона. Он знает его практически всю жизнь, находясь с ним бок в бок, каждый день проживая вместе в школьные годы, вместе обедая в одном ряду, вместе отсиживаясь на дополнительных занятиях; он любил свою жену за то, что она просто существует, но это и к парню относилось — у него двоились чувства к одному предмету, и он с силой ломает стержень, застрявший в горле, мешающий высказать свою душевную драму.
— Ты не хочешь к этому возвращаться, Арс. Я вижу твой взгляд, — мужчина не слезает со стола, все еще щупая покусанную шею, обостренно размышляя и взвешивая все «за» и «против». Он, сука, ни на грамм не против.
— Ты прав, — внезапно небрежно начал Попов, сломя голову поднялся и врезался в Шастуна штыком, неутоленной страстью вцепившись в губы.
Проникая все глубже, все настойчивее и отравляясь сломанным либидо. Антон ни с кем так не целовался, чтобы устраивать настоящие бои без правил и заканчивая все игрой в кости: кто кого на стол уложит, а как мы знаем, мужчины — охотники, поэтому процесс завоевания для них очень важен.
Они перекидывали друг друга из одного угла коморки в другой, попутно раздеваясь не раскрывая глаз, но раскрывая рты все шире с ногами; они были готовы залезть друг другу под волосы, кожу, кости, мышцы, оставляя везде себя, чтобы бессонница не позволяла забыть. Арсений дико возбужден и уже царапал Антона в попытках снять с него узкую водолазку, но тот не ощущает снятия одежды и просто наваливается на него, до крови изводя губы, — юноша к чертям сбросил всю атрибутику и бумагу со стола, не скупясь и не заморачиваясь, что их грохот могут услышать.
— Как же я тебя обожаю…
Арсений без стеснения хозяйничал в чужом рту, настолько сильно погружаясь в процесс, что в обычном французском поцелуе не подразумевало до такой степени обильный обмен слюнями, мусоля их по всей нижней части лица; Антон тоже, как Попову известно, не выделялся своей скромностью — тот нагло засовывал свои пальцы в рот, забирая как можно больше для себя субстанции, — он может для себя заменить ею всю воду, хороня адекватность.
***
— Чувак, да нас Попов уроет, если узнает, что мы сбежали с актового! — Не ссыкуй. Не узнает, — парень лыбится, потому что знает, кто стоял тогда за учителем, и с какой улыбкой. — Предлагаю покурить и купить энергетик, если не настаиваешь. — Пошли, но на Шастуна напороться не хочешь? Он обычно только и делает, что и курит. Тем более ты с ним в контрах, а это — твой выговор до конца жизни, если он тебя заметит. — Не заметит ни один, ни второй, — завышает голос он, уверяя друга. — У них дела поважнее…***
Время шло быстро, часы тикали, а экземпляр магнитных песочных часов сыпался уже 20 минут, отчитывая момент, когда дверь в лаборантскую закрылась. Им жутко не повезет, если какой-то потерявшийся случайно ученик зайдет и услышит довольно странные звуки, нехарактерные для учебного заведения. Даже если поставить камеру и нанять операторов — это не придаст атмосфере ажиотажа. Антон стоял и на коленях, Антон лежал и на столе; Антон под эйфорией обводил языком каждый сантиметр, отбирая у Попова душу. Был готов на каждое извращение, фетишизм, нездоровым, пронизывающим укусам, при проявлении которых кровь в жилах стынет. Согласен на любой приказ, на любое указание, на любую позу, пусть даже и публичные. Не переставал отстраняться от его шеи и лица, не собирался с ним делиться даже с законной женой, держа в голове мысль, что она будет удобрением для палисадника. Парень был до остервенения влюблен в Попова каждым литром крови и каждым потраченным нервом. Ох уж эта маниакальная любовь, при которой психотерапевт ставит диагноз, выписывает сильнейшие стимуляторы, в худшем случае — получите и распишитесь. Представить не мог, что его худший кошмар — и, также, наилучший — будет здесь, на столе, весь искусанный, потрепанный и уставший, как и он сам. Они были на одной финишной прямой и телесно не могут победить друг друга, пытаясь поиметь господство первым, в надежде показать свои умения и незамысловатую технику. Прошло достаточно много времени, чтобы давно кончить с этим делом. Парни медленно, но верно приближались к завершению праздника, томно выдыхая друг другу в уши. — Ты же понимаешь, — Антон не перестает его целовать, не давая внятно говорить, — что это должно быть в секрете? — Арсений не может расслабиться из-за неугомонных толчков и борьбы с собственными мыслями, что делает это не с девушкой, не со своей женой. — Как же я не хочу этого понимать, — он в особенности не хочет сейчас разговаривать, когда язык уже, в прямом смысле этого слова, начинает уставать. — Тебе придется, — Шастун начинает облизывать ушную раковину и прикоснулся до сокровенного, из-за чего мужчина буквально в судороге выгнулся обратной дугой, но тот его опередил и силой вложил в стол, растопырив пальцы с кольцами на груди, продолжая незавершенное. Попов ударился неприятно лопатками, но это целое ничего по сравнению с тем, какие чудеса он творил с его телом и рассудком, как не в себя — таким Антона не видел никто, не говоря уже о том, что он себя даже таким не знал. Учитель изворачивался как мог под ним и как ему тот позволял, кусая и трахая без сожаления, возвращая словно долг. Как можно выразить эмоции, более чувственно и весомо, чем обычные стоны и отрывистые слова во время животного секса? По-моему — никак. Парни были на дичайшем пределе, еле сдерживаясь, чтобы не кончить быстрее своей покорной жертвы, у которой, насколько я могу судить, сформировался Стокгольмский синдром. Их тела покрылись обжигающим, липким потом, волосы растрепались и запутались между собой, превратившись в настоящую львиную шевелюру, — Антону пришлось в рот пропихнуть чистое полотенце, чтобы заставить его издавать стоны значительно тише. Ему явно нравилась эта вечеринка. Ликвидируется, все же, первым Антон без возможности выиграть даже здесь, Попов, равным образом, добивает заключительные аккорды, притягивая юношу силой за лохматые волосы. Оргазм подкрался к парнишке так незаметно, что он готов его получать хоть каждый день, хоть с поставленным диагнозом о патологии, — по всей видимости, Арсений выполнил свою работу на ура, даже слегка заходя за края.***
Сбежавшие ученики возвращались в аудиторию, где, по предположению одного, трахались его учителя. Он не собирался рассказывать это своему другу, зная, как тот ненавидит подобных людей, желая им наихудшего в дальнейшей жизни, — парень таким не был, но относился толерантно только в том случае, если эта тема его никак не затрагивает. Это исключение в его точке зрения. Они у двери и, побоявшись ответственности, один из них останавливает друга, задержав за плечо: — Давай я первый, — начинает он. — Посмотреть надо, там ли Попов. — Как знаешь, — приятель останавливается и облокачивается на стену, наблюдая за другом и как тот, почему-то, слишком настороженно входит в класс. «Сука, если я сейчас застану их за гомоспариванием — могу заявить, что видел в этой жизни все», — парень сходил с ума, предельно сосредоточенно прислушиваясь к каждому шороху. Но стоило ему пройти вглубь помещения, как из лаборантской вылетает Шастун, успевая задержаться об парту. Что там произошло, что преподаватель был силой выпихнут в растерзанном виде? Он не замечает гостя и от силы Попова еле успевает поймать парту, чтобы избежать встречи носа с плинтусом. Смотрит куда-то вдаль и развратно протирает губы, следом пальцами играет по скользящему языку, на котором находился эякулят, дразня Попова в распахнутой маленькой комнатке. — Ебаный в рот! — ученик не выдерживает от неожиданного визита, и, Шастун, услышав чужой голос, распыляет туманность в черепной коробке, проглатывая все лишнее, моментально реагирует: — А ты тут что забыл… — он не понимал, откуда он здесь и набросился на него, прижимая к стене. — Ты все время был здесь?! — Нет! — в ужасе отвечает юнец. — Я только что пришел, честное слово! — Антон отпускает его, перехватывая дичайшее поднятое давление в голове, с ощущением, что в носу капилляры лопнут. — Отойди от него, — слышится голос Попова, а позже и сам показывается, уже в более приличном, презентабельном виде, в отличие от Антона. — Уже отошел. Ученик на скорости выбегает из аудитории, не оглянувшись и захлопывает дверь, устремляя взгляд заждавшегося друга. — Что с тобой? — Это пиздец…***
Тем временем, Антон был в таком расхлябанном виде, что позавидует любая неформальная индустрия моды или известнейшая порно-индустрия: покрасневшие от укусов скулы, воспаленные от поцелуев губы, плохо застегнутый пояс и взъерошенные патлы и царапины по всей длине спины в то время, когда Арсений уже каждую ниточку пригладил. — Приведи себя в порядок, — устало говорит мужчина. — Ты уже спалился моему ученику. Антон проигнорировал эти слова и его организм начинает реанимироваться, поднимая ему каждую окровавленную рану и измотанную мышцу. Он хмурится и ежится через довольную улыбку, через приятную боль. Срочно нужна мягкая кровать, горячий чай… или, как подумал Шастун, поцелуй напоследок? Он был доволен процессом, как слон, посматривая на Попова и как тот пытается спрятать на руках, шее и ключицах укусы, приглаживает волосы. — Это лишнее, — Шастун мирно приближается к нему и лохматит локоны, а то чего он будет один ходить, весь опрятный? — Я хочу тебе кое-что подарить… — Арсений морщится и убирает его руку, запечатлев, что парень снимает одно из своих колец, отдавая ему. — Это теперь твое, прими его… — Я не возьму его, — он прерывает Антона, и тот только сильнее хмурит лицо, заканчивая: — … или я обижусь, — учитель молча забирает рельефный перстень и примеряет на указательный палец, который ему тютелька в тютельку. — Он красивый, очень… — Я знаю.
