День Падающих Небес

Где-то в незримых просторах за темнеющим горизонтом рождался новый рассвет. Рассвет пламенел истовой орифламмой, даруя обремененному негой миру свое упоенное, трепетное сияние. Утопающий в мягкой мгле свод просветлел, мгла понемногу рассеивалась, отступала перед неистовым светочем пробужденного солнца. Все еще дремало, солнечный луч лишь предвещал бурное цветение жизни, что захлестнет эту долину через пару часов. Касание солнца отмечало собой небольшую рощицу, ублаженную томной тьмой, щекотливо прокатывалось по свежей траве, не взрезая мглы, но понемногу рассеивая ее. Луч, смеясь, скользнул по золотистым листьям, отмечая бледным светом свой путь между кронами, одиноко прокатился по подлеску. Вот и рощица позади, одинокие деревья сменяются дремлющим, неколебимым в своей полусонной неге лугом. Луч тихо, чутко пройдется по дышащей траве, мягким всполохом обнаружит себя посреди убаюканного зеленого моря, с притворным неистовством рванется куда-то вбок, но, вскоре возродив в себе рассветное упоение, заскользит по тихому океану к небольшой деревушке, ютящейся в Богом забытой долине. То была деревня Емелька. Альберт никогда не понимал неженок, что по собственной воле обделяют себя возможностью встретить рассвет. Небось, половина старожилов этой деревеньки никогда и не видали рождения нового дня. Что же, поделом им, следовало бы ценить жизнь повыше. Одна она нам дана, в конце концов. По крайней мере, большинству из нас. Он, Альберт, всегда вставал рано. Приучился, сразу как открыл таверну. Сейчас его лишь изредка посещали мысли вроде: ,,Почему меня угораздило обосноваться именно здесь? Гулял бы и гулял себе по просторам этого яростного мира со стариной Руэлем, разве не так они провели с десяток веселеньких лет?" Альберт редко подолгу задерживался на этих мыслях. Вероятно, потому что прекрасно понимал, чем в итоге разрешится всякое изыскание на этот счет. Чего он только не повидал за годы приключений с энутрофом, что уже тогда, наверное, был стар, как этот мир. Единственное, чем он был обделен - истинный покой, чувство удовлетворения. Все время куда-то нестись, лихорадочно распихивать камы по карманам, с вечным мандражом ожидать следующего поворота... Когда-то он был этому совсем не чужд, когда-то азарт будил в нем подлинную симфонию искренних чувств, будоражил и искушал, маячил на горизонте несчетными миллионами...а в кармане звенел лишь скудной горсткой. Хотя, конечно, Альберт не был жаден - в странствиях ему редко доставалось больше десяти-пятнадцати процентов выгоды - остальное забирал себе старый сквалыга Руэль. Они лишь потому остались в дружеских отношениях, что Альберт никогда и не гнался за богатством. Несчетные миллионы должны были именно маячить, не даваться в руки без борьбы, а уж с борьбой - и подавно не даваться! Пусть старина Руэль чахнет над златом, ему такое неоднозначное удовольствие не сдалось совершенно. Он же, Альберт, совершенно свободен, покоен за свою судьбу, доволен содеянным - и с него довольно! Это, кажется, называется эстетической стороной жизни. Блаженный покой этих последних двадцати лет, наслаждение повседневным бытом, умение искать упоенную глубину в нехитрых повседневных удовольствиях - этого-то искусства Альберт не променял бы ни на какие богатства мира! Что у него есть? У него есть прекрасная таверна, где каждый способен наесться и напиться, она же ему и уютный дом, где так хорошо спится. Ему не чуждо любование природой - хоть каждый день выходи да встречай рассвет! У него есть друзья в деревне, иногда даже сам старик захаживает. Не слишком-то часто...последний раз он гостил действительно долго... ...Около пяти лет назад, если ему не изменяет память. Н-да, около того. Наверное, ему бы не удалось забыть подобного...действа. Бесконечные препирания с Руэлем по поводу его косной неуклонности в сбережении, даже жадности - все это, конечно, тоже не миновало облагорожения через призму ,,эстетики", через призму ,,покоя". Эти препирания редко начинал кто-то конкретно, они рождались сами собой в самом непринужденном разговоре. Они глубоко удовлетворяли обоих, не имея под собой решительно никакого смысла. Укорами да порицанием Руэля не изменить, а сколько тот ему, Альберту задолжал - это уже для обоих тайна за семью печатями. Альберта это ничуть не беспокоило. Почахнет еще немного, ему полезно. Пришла осень. В этом году случилась эта оказия совершенно будто случайно. Незаметно практически для всех она завладела скромным мирком этой долинки. Никто, включая и самого Альберта, не мог бы сказать, когда, собственно, изумрудные рощи оборотились вдруг блистательным золотом, а затем - императорским багрянцем. Конечно, покорный своей эстетике, Альберт видел в этом лишь глубокую естественность, неотвратимую поступь времени, благую по своей сути, смиренную, но неумолимую. На улице в последние дни стало изрядно прохладнее, что, впрочем, не доставляло неудобств простоватым, но находчивым жителям Емельки. Деревушка эта небогатая, посему выживать в преддверии жесточайших морозов приходилось подручными средствами. В определенный момент, с молчаливого согласия и с самым сердечным участием каждого жителя уединенной деревеньки, со скудеющих пастбищ пропало несколько габалов. Практически сразу после этого хитроумные жители Емельки обзавелись мягкими шерстяными полушубками. Некоторые не особенно смышленые деревенщины предполагали даже кровавую расправу и отмечали подобную догадку запоздалым раскаянием, впрочем, не лишенным солидарности с душегубами. Замерзать никому не хотелось. Ну, охлос, что с них взять. Невдомек этим некоторым было, что ,,бедненькие" гоббалы преспокойно подъедают зимние запасы сена в хлевах, отращивая понемножку новую шерсть. Свежий утренний ветерок обдувал лицо, отмечая сознание ясностью, а тело - бодростью. Наметанный, острый, но исполненный сердечного тепла взгляд Альберта упал на багровые и золотистые кроны деревьев ближайшей рощицы. Он многое бы отдал, чтобы сходить погулять, полюбоваться горделивыми деревьями, обряженными с естественностью и вместе с тем изыском. Недолго им щеголять в золоте и бархате. Пройдет буквально пара недель, и бабье лето кончится - ударит такой мороз, что одни полушубки не спасут. Вот тогда-то обитателям Емельки и покажется небо с овчинку, а рощица, словно бы в знак солидарности их горестям, обнажит себя, взглянет скорбно, не успокоится больше взор, остановясь на вычурных голых стволах. Времени не так уж и много... Впрочем, продолжая лелеять себя напрасными надеждами, Альберт понимал, что пресловутая свобода его иллюзорна. Во-первых, когда Чиби и Гругал проснутся, у них, конечно же, возникнут вопросы. Кто ответит? Кто приласкает? Кто накормит и обогреет? Ночь была холодная. В общем-то, никто, кроме него. Теперь. А во-вторых, и, конечно, в первую очередь, по-факту, сегодня особенный день. Особенный, но далеко не первый. Повергающий в беззаботную эйфорию, но с некоторых пор начинавший по-настоящему угнетать, когда мыслям случается забресть в дебри смысла жизни, высоких воззваний и прочей чепухи. Ему сегодня исполняется сорок пять лет. Альберт всегда почитал понятие дня рождения. Лет, наверное, до тридцати он и не задумывался о том, какую будущность в итоге сулят ему все эти бесшабашные празднества. Его не посещали мысли о том, что может стоять за самозабвенными восторгами, которыми он провожал годы своей жизни, своей, единственной и неповторимой, своей, тлеющей потихоньку в позабытой долинке, в крохотной деревушке Емельке. Его это не волновало. Но в один момент все переменилось. Наверное, это глубокое и емкое осознание было усвоено Альбертом в тот день, когда мистический дракон, которого он сейчас нянчит - вот ирония судьбы! - привез ему в коляске младенца. К понятию отцовства Альберт относился с благоговейным, пиетическим, немного лицемерным почтением. Лицемерным - потому что, будучи весьма прохладным во взаимоотношениях, совсем никудышным романтиком, был абсолютно убежден, что ему не дано будет разделить этого сладкого бремени. Но вот надо же - его убежденность пала прахом в тот день, и он ничуть о ней не сожалел! Альберт, очень добрый работник, очень умный человек, был непростительно невнимателен в мелочах. Иногда казалось - вот, стоит остановиться лишь на миг, прислушаться к собственному внутреннему голосу и поступать по его велению - но нет! Альберт недолюбливал все высокое и пошлое, считая себя умеренным реалистом и столь же умеренным прагматиком. Его ум был остр, но его чувство - просто. И этот самый прагматик даже не заметил, когда все его помыслы и идеи, когда все его взгляды в грядущее сосредоточились на ребенке! На маленьком элиатропе, свалившегося на него невиданной обузой...обернувшейся позже невиданным благодеянием. Юго. Его маленький мальчик. Его сын. Под чутким, трепетным надзором Альберта Юго рос, становился чуть взрослее и мудрее, чуть больше узнавал о мире, с каждым днем проявляя все больше и больше любопытства. Он рос - а Альберт понемногу старел. Кто присмотрит за Юго, когда его не станет? - частенько задумывался Альберт. Раньше этот вопрос тревожил его не на шутку, но то наивное, счастливое время далеко позади. Альберт, Альберт, ты снова предался фантазии о прошлом, ты снова вожделеешь ушедшее, сохранившееся лишь в необъятных просторах твоей памяти. Тебя гложет то время, когда твой сын Юго был с тобой. Тебя терзает упущенное, ты мучаешь себя в напрасной надежде вернуть былое. Нечто подобное, кажется, хотел провернуть Ноксимилиан-часовщик. Но Юго же никуда не уходил, верно? Он все еще с тобой...приезжает раз в полгода. Погостить, воскресить в бурной душе податливую память о прошедшем. Ценит ли его сын ушедшее столь же свято, как и он, Альберт? Достойно ли ушедшее рядом с ним его оценки? Вспомнит ли юный элиатроп о тебе, Альберт, когда тебя не станет? Эх, Альберт, Альберт. Как бы сладко и горько было узнать истину, дабы не колебать себя неразумными терзаниями, дабы успокоиться и насладиться заслуженным упоением. Или смириться. Но он бы, конечно, не смог смириться. И он это прекрасно знал. Напитавшись утренней свежестью, Альберт прошествовал обратно в свой дом-таверну. Пожалуй, хватит с него на сегодня созерцания. Созерцание - вообще дело неблагодарное, постольку поскольку оно попросту не несет в себе никакого практического основания. Возвращаться мыслями к Юго и ушедшим дням можно сколько угодно, от этого он перед тобой не появится. Да и кому нужен духовный рост его личности здесь - за сотни километров от всякого поприща широкой деятельности? Ему сорок пять, он уже немолод, перспективы с каждым днем бледнеют, тлеют, порастают быльем. Кажется, сегодня, в день его рождения, эстетический покой, столь им ценимый, безвозвратно покинул его. И лишь сегодня Альберт нашел в себе силы признаться себе в причинах подобного душевного запустения. Открыв дверь в спальню детей, Альберт почувствовал, как его обволакивает гармоническое дремотное тепло. Уютно им тут, наверное, спится. Малыш Чиби, помнится, обещал не спать эту ночь - ждать дня рождения папы. Думаю, ему сейчас не до подобных мелочей. Рука Альберта потянулась к шапке спящего мальчика, но он вовремя остановил себя. Юго бы подобного не одобрил. В комнате горела одинокая лучина, рассеивающая взлелеянный ночью сумрак своим неясным светом. В ее неровном сиянии можно было разглядеть небольшую деревянную тумбочку, что Чиби с Гругалом застолбили для своих игрушек. Ему, помнится, пришлось раскошелиться на игрушечного Тофу, в натуральную, между прочим, величину! Ярмарка приезжала, черт бы ее взял. Слава его сына бежит впереди него, а меркантильные дельцы неустанно на ней наживаются. Чиби и Гругал заняли широченную кровать, между прочим, раньше принадлежавшую ему. Пусть уж лучше им будет вольготно, нежели вдвоем тесниться на постельке Юго. Сам же Альберт соорудил себе великолепный гамак, где и предпочитал отдыхать после непростого рабочего дня. Н-да, они совсем не меняются. Не отходят от известной своей традиции. Гругал свернулся клубочком на краю исполинской постели...а для Чиби открылось подлинное раздолье. Голова там, где следует быть ногам, одна нога на подушке, другая вообще свисает вниз. Одеяло бессильно разметалось под Чиби, и изрядный его кусок, конечно, тоже волочится по земле. Губы Альберта тронула чуткая улыбка, он преувеличенно сокрушенно покачал головой. -И почему я не удивлен... Альберт со всей возможной бережливостью поднял Чиби - здесь нужно действовать с искусством, дабы не разбудить мальчика - и положил его на подушку. Осторожно поднял одеяло с пола, накрыл Чиби чистым его концом. Совсем умаялся, а впереди еще целый день... Альберт, мягко ступая, вышел из комнаты, неслышно затворил за собой дверь. Только чтобы не скрипнула... Шесть часов утра. Поздравления польются рекой еще нескоро. Тем не менее, он уже сейчас воображал, с каким энтузиазмом, плавно перетекающим в исступление, ему будут трясти руку, с каким жаром поздравлять, сбиваясь от выпитого, как все вместе поднимут тост за его юбилей, за долгие-долгие годы, что ему еще должны быть отпущены... ...И, конечно, не забудут попомнить Братство Тофу. Он не даст забыть. Альберт потянулся и снова вышел на улицу. В душе его уже зародилось сладкое предвкушение деятельного мига - пора проверить почту. Он, конечно, всегда с особым, юношеским куражом в душе приходил сюда. Еще не истерлось из памяти минувшее, живо было предание о далеких странствиях и захватывающих дух приключениях, что он прошел бок о бок со своим другом и товарищем - стариной Руэлем. Очень немногие эмоции того времени жили в нем и по сей день. Наиярчайшей же из них был нарастающий, щемящий азарт, что воскресал в нем каждый день, как приходила пора проверить почту. Новости из большого мира в этом захолустье распространялись с изумительной скоростью, вызывали невиданное брожение умов...но простецких деревенщин сложно было занять чем-то надолго. Уже буквально через пару часов вся вакханалия утихала, жители Емельки впадали в свое обыкновенное, покойное, деятельное лишь по мелочи состояние. В этот раз, конечно, придется порыться. Вчера вечером он сделал вид, что не заметил, как люди, проходя мимо, будто бы случайно замедляли шаг подле его письменного ящика. На сей раз придется просмотреть изрядное количество поздравлений с днем рождения, дабы откопать во всей этой шелухе что-нибудь действительно стоящее. Быть может, даже что-нибудь, что сможет водворить в его сущность обыкновенный, ненарушимый ее покой. Тот самый покой, которому пришел конец около недели назад. Юго всякую неделю находил повод отправить письмецо своему старому отцу. Каждую неделю Альберт искренне радовался, нащупав в ящике небольшой сверточек - так заворачивал свои письма только его сын. В последний раз он прибежал к нему с месяц назад, запыхавшись, наскоро пробормотал слова прощания, предупредил, чтобы тот скоро его не ждал, потому что ,,он совершенно не понимает, с какой целью его вызывают в Королевство Садида. Это может быть совершенно любой казус - от очередного каприза Амалии до глобальной катастрофы." С тех пор от него ни слуху ни духу. Месяц. Он привычным движением подошел к пообтертому деревянному ящичку, засунул туда руку...и ощутил буйственный трепет азарта внутри! Нащупать кругленький сверток среди прочих писем было куда как просто. Альберт глубоко вдохнул, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло. Он не забыт, но что намного важнее - его сын в безопасности. В неведомых землях, куда судьба частенько заносит Юго, случиться может что угодно. Ему остается только ждать и с замиранием надеяться. Терзать себя, с будоражащим трепетом ожидая нового письма. Альберт развернул листок и начал читать. Я не знаю, что сказать, папа. Просто не знаю. Я никогда не учился смягчать правду, которая может оказаться жестокой. Никогда не понимал даже, зачем это нужно. Действительно, мне почему-то казалось, что смягчать правду, лгать, что ли, во спасение - низко, малодушно, идет наперекор искренности. А разве не искренность, не открытость ты привил мне раньше всего? Я боюсь писать дальше, папа. Мне страшно, хотя я и понимаю, насколько эгоистичные начала стоят за этим страхом. Но иного выхода, конечно, нет. Может, все-таки не стоит смягчать удар? Эти строки стоят мне колоссальных трудов. Я истомился в желании их написать, прежде чем они все-таки вышли из-под пера. И все же я себя понимаю. Это горькое сознание, папа. Я страдаю - и упиваюсь страданием. Я возлагаю свою жизнь на алтарь - и все равно не могу отказаться от своего эгоизма. Зависти. Может быть, горечи, скорби по небывшему, ненужным слезам по упущенному по моей и лишь по моей вине. Даже прямо сейчас. Я страдаю, но понимаю, что ты, читая это, будешь страдать больше. И все-таки не могу себя сдержать. А я жалок, однако. Никогда об этом не задумывался. Одно скудное утешение - меня вряд ли это будет волновать долго. Впрочем, как и все остальное. Мне очень грустно. Мне очень жалко. Но все печали рано или поздно останутся позади. Почти все. Я хотел жить, папа. Я очень хотел. Мне не стоит этого писать, но где-то же должен остаться я! Я не могу просто взять и уйти! Я, Вселенная, что я для себя выстроил - не может же она просто взять и...исчезнуть? Я не хотел, чтобы она исчезла. И до последнего цеплялся за жизнь. Не только ради себя, пап, но и ради тебя. Черт, желание уйти красиво извращает меня. Заставляет делать тебе больно, больнее, чем надо. Но раз я начал, то и тебе эту чашу придется испить до конца. Прости меня, пап. Прости за все, в чем ты когда-либо упрекал меня. Прости за то...насколько равнодушным, насколько холодным я был. Я был уверен - впереди целая жизнь! Оставались секунды. И я, слепой, довольный баран, шел на убой, свято веря, что увижу восход. Я ничего не смог. Я не добился счастья, я утратил то, что имел. По своей вине, из собственного высокомерия. Я отпустил синицу в руках и сорвался в пропасть в погоне за журавлем, я подлетел слишком близко к солнцу и оно обожгло мне крылья. Прости меня, папочка. Я люблю тебя. Очень люблю. И всегда буду любить. Ты же знаешь... Где бы я не оказался, куда бы ни забросило, кем бы я ни стал - я всегда буду помнить о тебе. Ты навек со мной. Ничему в этом огромном мире нас не разлучить. Никогда. Я верю. И ухожу - забирая с собой лишь эту веру. Из всех мириадов желаний и мечтаний - это - все, что у меня осталось. Остальное истлело. Остальное я самолично сжег. Мы должны были провести больше времени вместе! Я должен был. Кто меня услышит теперь? Кто поможет в последний раз? Кто позовет в глубину небытья, кто оросит ее своими слезами? Никто, кроме тебя. Я люблю тебя, пап. Но если ты читаешь это письмо, я, скорее всего, мертв.