День Падающих Небес

Ребенок плакал, плакал навзрыд, плакал, кажется, забывая самое себя, плакал уже безо всякой цели, поскольку, уж конечно, прекрасно знал, что не получит желаемого и на сей раз. Само сознание того, сколь рано ледяная Вселенная начинает терзать его, было отмечено иронической скорбью. Впрочем, разве он будет беспощадно лгать себе, будто у него остались силы, чтобы в полной мере испытать наслаждение столь сложной палитрой чувства? Пускай эта палитра и темна, для него сейчас любое чувство - наслаждение. Они бледнеют с каждым днем, покидая его неслышно, беззаветно и невозвратно, оставляя его наедине с сухим, жеманным даже в своем истощении разумом. А он истощен. Конечно же истощен, именно отсутствие всяческого чувства позволяет ему в этом признаться. Он равнодушно вслушивается в детский крик, балансирующий между звенящей чистотой хрусталя и раздражающей, режущей тонкостью. Кричи, если тебе угодно, как бы то ни было - это - последнее, что тебе остается. И, наверное, последнее, что останется. Надрывный крик потихоньку переходит в жалобное хныканье, трогательный такой детский плач, что и камень сможет разжалобить. Однако же для него само слово ,,разжалобить" постепенно утрачивает свой смысл - и когда это произойдет, никакая сила во Вселенной уже и слезы из него не выдавит. Впрочем, не стоит обольщаться, губительная эта слепота - он и сейчас холоднее льда. Все, что ему остается - бередить блуждающей памятью тлеющие воспоминания об ушедшем. Как бы он отреагировал на детский плач, скажем, пять лет назад? Естественно, трепетная эмоция ребенка передалась бы ему, восприимчивому донельзя, в полной мере. Он только что сам бы не разделил этого горя, только что не присовокупил бы свой голос к этой симфонии. Естественно, первый порыв его был бы - подойти, или даже подбежать, сказать пару слов как можно ласковее, дабы, чего доброго, не распалить младенца того больше, а затем - взять на руки, укачать, напевая что-нибудь успокоительное... Если, конечно, он что-нибудь подобное помнит. Прошло достаточно времени с тех пор, когда колыбельные пели ему. Наверное, пять лет назад он еще сумел бы воскресить в памяти что-нибудь, а теперь, конечно, уже нет. Дней десять назад ребячий плач уже не вызвал бы в нем всеобъемлющего сострадания, нет. Это, пожалуй, жестоко, но в то время все его естество упивалось собственным страданием, благо - или горе - на то были бесконечные мириады причин, начиная от ответственности, им благополучно упущенной, заканчивая жалостью к себе и к собственной паранормальности, что так вредила ему в делах амурных. Ребенок, бы наверное, повеселился, узнав, что в свои двадцать три он все так же не отбросил жалости к себе, смака страданий, что этому самому ребенку так свойственно. Они похожи. Забавно. Ну, и, конечно, безграничная, гложущая вина, сосущее это чувство, что преследовало его с того момента, как он осознал угнетающую безвыходность ситуации. Он, бывало, отказывался верить самое себе, утверждая, убеждая - не покорись он тогда своей горячности - и сейчас все эти люди жили бы безбедно. Не гнили бы здесь, в этом удушающем Инглориуме, но жили бы. Не ожидали бы смерти с упованием, но дышали бы полной грудью. Почти все, наверное. Как бы то ни было, он - корень бед, яблоко раздора Братства с миром. Десять дней назад, терзаемый пылающей виной, он, конечно же, не смог бы достойно посочувствовать плачущему ребенку. Более того, он усугубил бы ситуацию. Скорее всего, утопая в своем эгоизме, покоробленный тем, что его отвлекло, он не ощутил бы ничего, кроме жгучего раздражения, нестабильного, искажающего сознание раздражения. Пожалуй, с едким привкусом горечи, даже легкой зависти. Кажется, примерно это он ощущал весьма недавно? Его память кристально чиста и ясна, ничто не нарушает ее покорной глади. Отзывчивости ее нет предела, теперь он с легкость. может воскресить в ней любое воспоминание, восстановить любое ощущение из прошедшего. Восстановить. Не ощутить, не прочувствовать, не пережить заново. Именно восстановить. А что он чувствует сейчас? Трогает ли его хоть чуть этот тоскливый плач, взывает ли хоть к чему-нибудь? Горечь, скорбь, гнев, зависть, раскаяние, жалость, сострадание, любовь? Откликнитесь, черт вас возьми! Не оставляйте его! Он вслушивается, вслушивается без трепета, потому лишь, что пытается услышать трепет. Сухо. Тихо. Мертво. Быть может, он сумел бы сейчас усмехнуться с неподражаемой ноткой тонкой иронии, имей он еще силу передать эмоцию. К великому своему сожалению, этим скромным благом он обделен. Скромным. Хм. Когда-то было так. Сейчас оно кажется ему сокровищем. Что имеем, не храним, потерявши - плачем. Н-да... Ребенок и сам уже обессилел. Даже не поднимаясь, он может с уверенностью сказать, что его мягкое тельце безжизненно обвисло на худых руках Евы. Не волнуйся, малыш. Тебе недолго осталось мучиться. Всем им недолго осталось. Удивительное дело. Буквально дней пять назад смерть ему казалась величайшим горем из возможных. Сейчас она видится ему величайшим счастьем. Такие забавные парадоксы проносятся мимо нас каждый день, отмечая собою грязно-серую их анфиладу, внося желанное разнообразие, воскрешая свежее ощущение стремительной жизни в человеке. Забавные, трагичные или комичные, они во всех своих формах занимают воображение, вызывают особенный хаос, хаос творческий, вожделенный для каждого охотника за непостоянным существом вдохновения. Однако же мы - энутрофы, кра, иопы... Мы же просто не видим всего этого, упиваясь собственной ограниченностью, покоряясь гнетущей зашоренности. Мы предпочитаем мыслить иными формами, мы не ценим реликвий, валявшихся в дорожной пыли на пути. И только сейчас, перед ликом смерти, он осознает катарсис момента. Каждого момента жизни. Совершенно. Каждого. Момента. Сияние истового солнца, свежий, бодрящий ветер, покойная гладь лесов, ширь необъятных небес, золотая искра полей, томящий запах осени или будоражащий - лета, студеное зимнее объятие или пробужденная, нега весны, смущенная, чуткая... Все умирает. Скоро не останется ничего. Что мешало ему ощущать, чувствовать это пульсирующее, трепещущее счастье, что отняло у него будоражащую ширь? Так он сам ведь и отнял. Из иссохшего горла вырывается истерический смешок. Смеяться больно. Может быть, оно и на благо, что из него выпита всякая эмоция. Тлеющие остатки души не будут болеть, рассыпаясь прахом. В бесплодных поисках силы подняться на ноги, он прокручивает в голове процесс их угасания. Его угасания. Он уж почти завершен, ,,колосс" его разума на глиняных ногах тела весьма скоро отойдет в небытие, он догорит, угаснет, растает как свечка. Ясный разум, покорный ему пока, очень скоро отойдет в небытие. Всем будут обладать невыносимые, терзающие его ежесекундно, иссушающие и угнетающие жажда и голод. Они и сейчас правят бал, но весьма скоро он весь им отдастся. Он похудел, осунулся. Смерть близка. Но пока... Он поднялся на дрожащих ногах, медленно, покачиваясь, прошел несколько шагов. Заставил себя осмотреться. Вокруг расстилался Инглориум, широкий и мертвящий. Это было вялое, глухое измерение. Всякий звук здесь лишь в первый миг раздавался ясно и четко, утопая затем в вязком воздухе, медленно, тягуче затихая. будто бы раздаваясь где-то далеко... Самый воздух здесь был иным. Душно. Очень душно. Тошнотворно душно. Они варятся здесь словно в котле, ожидая неминуемой госпожи Смерти. Смерти-благодетельницы. Смерти-родительницы. Вокруг высились белесые или сероватые своды, скудно озаряемые мягким светом из ниоткуда. Они уходили в невообразимую высь, сливаясь там где-то наверху в единый столп, стремящийся к бледному, всегда одинаковому, бездушному совершенно небу. В этом небе не было жизни, в его монотонной безграничности, в его бесплодной колоссальности, в его ничтожной духоте. Под небесами расстилались серые просторы, лишенные травы, земли, воды. Сухая, истошная ширь, бесстрастная, мертвящая. Одинаковая всюду, повергавшая его в отчаяние. Бесконечная, мать ее. Куда она уходила, что терялась в лиловой мгле за километры отсюда - он знать не мог, но догадывался. Что таили за собой серые небеса? Он не знал, но догадывался. Такой вымученной, выстраданной в своей последовательности чередой перемежались друг с другом колоссальные просторы и фундаментальные дворцы Инглориума, списанные с единого шаблона, невозбранно, беззастенчиво, скучно копирующие друг друга. Это могло поразить, обратить в гнев или в восторг его ранее. Сейчас он был равнодушен к этой скорбной симфонии отрешенного простора. Равнодушие. Ледяное равнодушие. Он, покачиваясь, прошел дальше, мутным, болезненным взором окидывая арки и монументы. В нем не возбудило сострадания зрелище худенького малыша, убаюканного на время смертельно уставшей Евой. Не всколыхнули жалости Элели и Флопин, осунувшиеся, смертельно бледные, плакавшие бы, будь у них хоть чуть слез. Его не взволновал родной брат, склонивший голову на плечо, полумертвый, блуждающий в горячечном бреду. Он с сухим интересом бросил взгляд на коленепреклонного Руэля, ощутившего, должно быть, в полной мере свою ветхую древность в этот глодающий миг. С каким-то странно-безучастным вниманием он заметил полудохлого иопа, с какой-то покорной, безмятежной обреченностью дремавшего прямо тут, на холодном камне. Голтард. Бамп. Коклин. Датура. Арпагон. Голодные, холодные. Обыкновенная судьба - умереть от истощения, ничем не лучше и не хуже любой другой... Вдруг он обледенел, и, придушенный щемящей пустотой внутри, медленно осел на землю, ощущая, как к глотке поступает, забирая воздух, невыразимая горечь. Под тенью сводов, почти не нарушая вязкого воздуха дыханием, бессильно уронив головку и прикрыв глаза, лежала Амалия, такая маленькая в этой голодной тьме.