сон

Я помнил ее в излишестве до мелочей. Стан худого бледного тела с созвездием весов на пояснице и тельца на плече плавной руки, голые ключицы, странно заостренные к пересечению. Плечи, ею ненавидимые и мною обратно — обожаемые. Помнил острие кончиков губ в улыбке, забавное трепыхание ноздрей при злости, некогда плачущие от радости глаза…                   Она всегда думала, что все хуже и меньше, чем есть на самом деле, но насчет параметра своих плеч. считала их уродливо широкими. Почему-то, в ее голове представлялась картина: она свободна от стереотипного мышления, каждое существо имеет право быть собой, не порицаясь, комфортно; природой данное обязательно и безоговорочно нужно принимать, но для себя моя ундина долго стояла на пороге, как будто что-то ей шептало о «непозволительности» мужеподобных очертаний. «Широкие?!» — я смеялся, потому что для меня слова показались бредом, потому что я не видел плеч нежнее ее, но на лице моей любви читалась серьезность и край потайной печали. Я не понимал, как может на полном серьёзе она говорить о том, что в ней существуют недостатки. И по мере нашего слияния я менее бушующим становился с ней, но всегда абсолютно осознанно не верил в ее внешние недостатки. Это был один из лучших моментов, которые остались в памяти, когда-то она тихо сказала, что в моих плечах укутавшись уже не чувствует своего комплекса. Я сдержал слова тогда, потому что знал, как любит она тишину моей-нашей кровати. Улыбнувшись, я крепче сжал ее, чтобы знала. Потом она сказала, что рост больше не повод себя не любить. Я счастлив был. Слышать эти слова.             Лежа на мне грузом, который для меня являлся теплым родным одеялом, внюхиваясь в аромат, целуя шею сломленным кашлем дыхания, третьим что я запомнил была фраза: «Столько недостатков отражаются в тебе любовью». Я, издав глупый хриплый смешок, вопросил: «Любовью к себе?». Она приучила меня думать. Раньше я не думал над окружающем меня настолько часто. Постоянно. Я не думал, что думать нужно. Не считал, что нужно о чем-то считать. Я был самым детским ребёнком и думал, что думать это так скучно! Убирая стул из-под садящегося человека я не подозревал, что ему неприятно, больно, стыдно за меня. Говоря одноклассницам о том, что они толстые, я не воображал, что, возможно, именно сейчас я трону лед сумасшествия и уже завтра та самая одноклассница будет считать калории в во всем до таблеток от кашля, убивать себя тренировками, стоять у туалета со скрещенными в пистолет пальцами у горла. Я искал не такую девушку, всегда сторонился нотаций, скалился на поучения. И, спустя время, долго поверить не мог, что во время нее, когда я ждал её дыхание на себе, то думал о том, во что погружена с головой всю свою жизнь была она. Задавала вопрос шевеля губами, а иногда и нет. Улыбалась и долго-долго вела монолог, открывая то, о чем думала столько лет. Я слушал и стыдился тому, что раньше не хотел дать такой же развернутый ответ насчет своего мнения. Я стыдился, что младшее ее и по годам, и по количеству эмоций словесных внутри. Но она отвечала, что ей нравится, как молча слушаю я, как тереблю ее локон в пальцах. Я так думал, оказывается. И об этом тоже знал от нее. «К себе тоже».