сон

      Меня уже изрядно заебало. Кажется, еще одно слово, и я убью его. — Ты понял? — заебало. — Я тебе больше оценки натягивать не собираюсь, другие учителя еще как-то спасают твое положение, но это можно было бы понять, если бы ты хоть пытался взяться за ум, — сухие, очень сухие и мертвые глаза пытаются мне донести, но состояние уже не поддается диктовкам, я не внушим и сам с собой теряю контакт, не говоря уж об учителях жалкого класса жалкой школы.       Прошло столько времени и наконец-то в нем взрывается ко мне агрессия, скрываемая под маской, полной индифферентности. Наблюдая за сморщенными, посеревшими в край до цвета алкогольной комы глазами, впиваясь взглядом в каждое действие и заманивая с предвкушающей улыбкой вопросительно-остерегающихся взоров, я понял все твое нутро. Увидев, как ты газлайтишь моих одноклассников, я уверил себя в правдивости Ее слов. Не то чтобы я не верил — я верил больше чем своему сознанию только Ее, но мне казалось это неправдоподобным, гипертрофированным, я отчего-то полагал, что Моя Любовь не в себе, всхлипывая в трубку, плача воем разбитого на плече.

Я вижу твою мерзкую антипатию.

Конечно, я нашел положительное и даже милое в каком-то роде существо, жившее в тебе; рассматривавшее мелкие завитки на голубоватых обоях, в аккуратном и медленном ведении мела, через улыбку в ответ на глупые вопросы глупой до смеха одноклассницы. Такие вещи бросаются всем, кроме нас с Ласточкой, раньше (и запоминаются на все время общения), чем шизофренический дефект.       Я останавливаю мир, чтобы обернуться. Мне знакомо до издевки состояние обкуренности, и если вам по нраву забываться в кураже запрещенных до «конца» молодости веществ, то нетрудно представить себя в этом состоянии. Добавлю, что вокруг твоего тела сидят будто бы ярые представители выродков, поклоняющихся здоровому образу жизни и беззвучно гнобят тебя, пиная по душе, ломая ее мягкие кости. Возможно, это, по меньшей мере неприятное чувство можно было бы почувствовать этак, как я не стараясь описал, но вы — не я, потому хочу объяснить свое восприятие. Метафоры — это, конечно, субъективно, отлично, но это коматоз. Для меня коматоз. Одним словом. Я чувствую себя в коме и оттого будет честно сказать, что не принимаю ничего. Они все смотрят на меня как остолопы неотрывно, их пробирающий любопытством взгляд изъедает терпение, перешептывание этих людей меня разбивает на куски. С их стороны я могу понять, как видят реальность они: физику больнее, а Марк лишь ноет на публику и срывает урок, он не должен показывать как ему плохо, а уж тем более срывать урок;. бедный учитель. Я никогда не чувствовал большего давления от публики, а уж зависимости от нее подавно. И я устал до вселенской, блять, бесконечности, как будто я для них сделал что-то плохое. Двадцать девять дементоров, один Волан-де-Морт и я… потерянный Драко… скорее Плакса Миртл.

Слетаю с катушек.

— Марк, я не желаю тебе зла, поверь мне, — смягчающий психологическую порку тон, который ничего, НИЧЕГО не изменит, — но это твой табель, это твои знания, твое будущее, ты должен понять это, — я понимаю, дружище, я не осознаю.       Ты тратил столько времени, чтобы понять, с какой скоростью и когда остановится столкнувшаяся с другим телом повозка, чтобы понять импульс, силу, вес, волну, движение… Но ты так и не понял, как уберечь себя от ненависти. Как обороняться от придурков, сходящих с ума. Как успокоить глупого школьника, не желающего получать пятерки. Я тебя понимаю, товарищ. Но я все равно убью тебя. — Я понимаю твою ситуацию. Ты будешь стараться меня успокоить, пока я окончательно себя не упокою, но завали хлебало и больше никогда не говори о моей ситуации, урод.  — Но и ты больше каждого должен понимать и мою боль. Я не кричу о ней, и ты должен прекратить вести себя как ре… — Да завали уже хлебало. Я убью его. Я не могу. Сука, это невозможно терпеть, я не могу выносить больше. Я должен уйти, я не осилю это, мне невыносимо. Они должны забыть обо мне. Почему они видят меня? Я не живу, почему ты, блять, не понимаешь? — Что? Что ты сказал?! — да, ты всегда такой спокойный, но я вижу твою сшитую из дерьма ебаную сущность, я вижу, как ты приходишь домой и пиздишь свою дочь. Как ты багровеешь и как сейчас ты взорвешься, никчемная мразь. — Встал. Ты приказываешь мне, как приказывал ей не общаться со мной. Как выламывал ей пахнущие нашим дымом пальцы. Как заставлял ее учить часами, когда она хотела просто спать. Я убью тебя. Урод желает подойти ближе, чтобы я умер от перегара его подпаленной личины. Мне легче убить тебя стоя, чем если бы ты наклонился ко мне со своей никчёмной милой мордой, потому я поднимаюсь. Тело резко кидает в сокращение и ноги чуть подкашиваются, но, напрягшись, я в балансе. — Я сказал, пошел нахер, урод. Если бы ты был отцом, а не ебаным мучением для своей дочери, то я бы не сдерживал себя, чтобы не прокусить тебе глотку! Она умерла, потому что ты был достаточно мерзок!

.

      Последние слова я говорил (орал) в драке. В дикой, буйствовавшей задуваемым огнем свистопляске. Я не думаю, что должен говорить больше, но сейчас я в директорской. На нейролептике. И мне трудно. Я хочу сказать, что больше это похоже на место, где выносят приговор на смерть, чем на слово «директорская». Цветом это похоже на прозрачный, потому что выжатый до последнего лимон.       Сначала они говорили со мной и это было абсолютно справедливым гулом, пролетающим мимо меня. Я блуждал где-то между ламинатом и своим взглядом, устремленным в него. Сейчас они говорят с мамой. Признаться, я хотел убежать как только понял, что я, черт возьми, дерусь с учителем, но затем события развивались быстрее, чем я мог запомнить именно в деталях.       Помню, как мама плакала, протягивая таблетку, прикрытую от глаз сотрудников школы. Как я ссал и давился слезами в вонючем туалете, который, я подозревал, больше никогда не увижу. Мой брат оттаскивал меня за подмышки, на ухо рыча: «Успокойся, придурок, блять. С ума сошел?». Как заверещали милые одноклассницы. Как Он смотрел на меня, со злостью дикого животного и за секунду «до». Физик был настолько зол, что я бы хотел его сравнить с буйволом, но в моем представлении выше крысы он не поднимался. Как не хотел оглядывать этот цирк уродов, потому что вдоволь насмотрелся на них за все эти годы. Как я услышал ее мертвый вздох на его слова о «боли», и пересказал то, что Она произнесла своими губами. Ласточке тоже не хотелось слушать бред, и я сделал ей услугу.       Я уже знаю, что вылечу. Более того, минуты две я борюсь с седативным эффектом таблетки и пытаюсь вспомнить другие школы по городу, но на ум приходит только холодное тепло ее прикосновений. Я целую ее и ощущаю прикосновение холодных пальцев по скулам. Я не чувствую желания владеть ею как вещью, как было раньше, с первыми отношениями — тем периодом молодого и нелепого абьюза своих «бывших». Часто во мне просыпается ощущение того, что я полный сладкарь, мне кажется, что подкаблучником меня хочет назвать добрая половина друзей, но они не понимают и никогда не поймут, что невозможно грубо и неуважительно относиться к части себя. К любимой части своего «Я». Она, моя малышка, мерзнет как настоящая ласточка, поэтому я всегда знаю, что она просит. Грея руки в своих, я смотрю на заспанную моську с красным носом и шапкой по брови. Улыбчиво смотрит, кокетничает так, будто не знакомы, отводит щекотливым движением взгляды и целует еще, балуется. Я каждый раз и каждый чертов день ощущаю ее по-новому. И запоминаю этот взгляд до деталей, что через время с нулевым навыком рисования глаза цвета некрепкого черного чая, уверен, нарисую в темноте и без кистей. И буду помнить даже тогда, когда забуду свое имя. Она расстегивает чуть воротник куртки и смотрит на шею. — Молодец, что надел рубашку, — смеется, убегая к себе в класс. На шее горящая тропа ее вспыхивает стеснением. Она оставляет отметины на мне и это не единственная. Я не возражаю, потому что она позволяет клеймить ее. Провожая взглядом я стараюсь убрать с лица глуповатую улыбку. Я знаю, что Ласточка сегодня в свитере с горлом.       Да, я отчислен. В моей ладони рука мамы расслабляется от приговора, они не рыдает и не просит больше, а скорее злится словами, оставаясь спокойная телом. Смотря исподлобья (голова не держится, как я не стараюсь) я вижу в полудневном свете ее старость и боль мучительных лет. Я хочу ее поддержать, я хочу кричать что люблю ее до бесконечности, что мне жаль, что вышел таким уродом. Но я вне физического состояния. Но знаю, что в глубине души она чувствует ко мне отвращение и ненависть тоже. Мне трудно ей сказать, мы молча уходим и дальше идет только путь и молчание. В такси это молчание. Она прячет от меня руки и я хочу плакать как последняя девочка, потому в темноте такси прячутся тропы слез. Я вспоминаю нас в такси, едущих куда угодно и это все, на что мне хватает сил. Я больше не могу думать и мне трудно вспоминать, время на исходе и где-то через минуты 3 я полностью слягу как овощ на весь день. Мне трудно думать, даже глаза закрыты. Но ты всегда смотришь на меня.

Я люблю тебя. Не знаю как долго времени должно пройти, чтобы мне смириться с твоим завтрашним погребением.