Стеклянница

Она протягивает ему пару белых кругляшков и внимательно наблюдает, чтобы мальчик проглотил их. Они горькие, и Хосок морщится еще до того, как положить их в рот и запить водой. Она обещает, что они помогут. И Хосок верит. Верит, потому что именно она это говорит. Он глотает еще пару таких таблеток перед сном, а она ложится рядом и обнимает его, пока он не засыпает. Она такая теплая, рядом с ней Чону всегда уютно. Он прижимается к ней, как котенок, и улыбается куда-то в ключицу. С ней рядом ему не страшно. Не так страшно, точнее, когда ночью начинаются судороги. А Хосок еще не знает, что это такое, и потому просто кричит. Он хочет, чтобы она убрала эту боль, он молит её глазами, чтобы она помогла, и тянет к ней маленькие ручки. К той единственной, которой он верит и доверяет всего себя. Она откидывает одеяло, пытается держать его руки, чтобы перестал неосознанно царапать себя, и звонит в скорую. Хосок хочет взмолиться: «Нет, мама. Мама, только не туда». Но она уже диктует в трубку адрес. Адрес, который врачи, наверное, и так уже заучили наизусть. Она кладет трубку, прижимает его к себе, не обращая внимания на всхлипы, и гладит по голове. И становится легче. Правда легче. Наверное, в ее руках есть какая-то волшебная сила, думает мимолетом Хосок, кусая губы. Его маленькие кулачки сжимаются и ногти впиваются в кожу. Внутри что-то горит. Горит и раскаляется как угли. После судорог, которые мама отгоняет с помощью обычной булавки, приходит онемение. Руки, ноги, они мерзнут. Нет, хуже, они исчезают. Чон приоткрывает слезящиеся глаза и глядит на свои пальцы. Синие. Разве должны они быть такими? Как у тех не шевелящихся людей на койках с биркой на пальце, которых он мимолетом видел в одном из фильмов. Она накрывает его руки своими и шепчет что-то успокаивающее. Хосок верит. Он знает: её слова, её голос исцеляют. Пусть всего лишь на время. Её аромат приносит мнимое спокойствие, а потом приходят они. Дверь оказывается открыта, и они заходят как к себе домой. Эти люди, просят маму отойти, а Хосоку так не хочется её отпускать. И он рыдает в голос, когда её тепло покидает его, не стыдясь не этих теть, не этих дядей, которые сделают ему лишь больнее. Она стоит над кроватью и просит: — Хосок-а, дорогой, потерпи. Закрой глаза и медленно досчитай до десяти. И Чон перестаёт рыдать в голос, пусть слёзы всё еще льются из глаз без остановки. Он не закрывает глаза, как она просит. Смотрит на её лицо, а они достают из сумки укол с тонкой иглой. Хосок вздрагивает, когда шприц наполняется жидкостью из ампулы, знает, что последует после. Он боится, он хочет соскочить с кровати и убежать. Он смотрит на неё, в её красивые, родные глаза и не понимает, почему мама ничего не делает. Она ведь может и сама ему помочь, так зачем же звонит им? — Все хорошо, потерпи, дорогой, — говорит она, замечая, что он вот-вот закричит, — все будет хорошо, врачи лишь хотят тебе помочь. «Нет, — мотает головой Хосок, — мама, разве ты не видишь, что они делают лишь больнее? Они всегда так делают. Легче совсем не становится, только хуже», — говорит он глазами. Потому что язык во рту почему-то тоже немеет. Он не слушается, и получается только мычать. Её успокаивающие прикосновения, её мягкие руки, гладящие его по голове, – это всё, что ему нужно. Он просто хочет, чтобы она всегда была рядом. Такая теплая и добрая. Чтобы не покидала его надолго и защищала от этих людей в белых и синих халатах. Ему совсем не стыдно, когда ему говорят, что он уже большой и хватит уже держаться за мамину юбку. Ему совсем не стыдно. Что плохого в том, что он так сильно её любит? В том, что всегда хочет быть рядом с ней? Мама говорит врачу, что приведет его на очередной осмотр сама, и врач кивает, не особо довольный, что приходится мириться с капризами ребенка и реакцией потакающей ему матери. Хосок держит её за руку, а другой ладонью ведёт по стенам коридора, иногда натыкаясь на неровности. Это такая забавная игра, думает он, скользя по ней кончиками пальцев и считая все царапинки и трещинки по пути. Все эти дяди и тёти так странно смотрят на него порой. Словно у него на лице что-то есть, он даже трёт его, пытаясь стереть неведомую грязинку и прячется за маму, когда понимает, что от этого их взгляды все равно не меняются. Они долго осматривают, дотрагиваются до его кожи холодными железяками и задают сложные вопросы, на которые чаще всего отвечает мама. Они долго-долго беседуют с ней на какие-то взрослые темы, еле уговорив Чона посидеть в коридоре. В один из таких дней, Хосок и встречает его, мальчика старше себя. Ему уже одиннадцать, в отличие от семилетнего Чона. И Хосок не спешит с ним познакомиться, как, впрочем, и со всеми остальными ребятами из соседних палат. Хосок считает царапинки на стене, сидя на коленках у скамейки рядом с кабинетом, когда незнакомец подходит и молча наблюдает на ним. Чон стесняется чужого пристального взгляда и даже хочет извиниться, но не знает за что. Он встает, отряхивает коленки, морщится, когда ненароком дотрагивается до места недавних уколов, и садится на другой край скамейки. Мальчик тоже садится, всё еще скользя по нему заинтересованным взглядом. — Ты тут давно? — вдруг спрашивает незнакомец. Чон, не поднимая на него взгляда, кивает и сжимает ткань пижамных штанов в кулаки. Про себя он молит, чтобы мама поскорее вышла и они вернулись уже к себе в палату. Он не хочет ни с кем знакомится. Но старший оказывается каким-то настырным и даже наглым, как неожиданно подмечает Чон. Встает напротив него, и заявляет Чону, чтобы перестал так сжиматься, он его не укусит. Хосок что-то мямлит в ответ и поглядывает на дверь, из которой мама всё так и не торопится появиться. — Аа-а, — вдруг выдает не особо дружелюбно мальчик, — маму ждешь, да? Хосок снова кивает. — Ты у нас, значит, маменькин сынок? — усмехается он. Хочет добавить вроде что-то ещё, но, слава богу, из-за двери появляется она. Неодобрительно глядит на незнакомца рядом с Чоном, как-то грубовато хватает последнего за руку и уводит за собой. — Больно, — тихо шепчет Хосок, наблюдая за краснеющей под её пальцами кожей. Она приостанавливается, черты ее лица смягчаются. Мама садится на корточки перед ним и дует на запястье, которое минуту назад слишком сильно сжимала. — Прости, Хосок-а, я сделала тебе больно? — Не-а, — машет головой Чон, — уже не больно. Совсем-совсем. Она улыбается в ответ, и этого хватает, чтобы соврать так, во благо, еще не раз. Сказать, что не больно. Не больно, даже когда место одного из уколов, вдруг начинает странно набухать, затем белеет и, когда мальчик ненароком слишком резко перевернувшись, сдирает корку, оттуда вытекает какая-то желтоватая, страшная грязь. Хосок пугается, а то место очень болит, хочется расчесать, разодрать, и чтобы вот эта странная штука пропала. Но когда мама, лежащая рядом, спрашивает его, сильно ли болит? Он говорит, что: — Нет. Уже нет, просто грязно. Я, кажется, замарал подушку. Мама улыбается и заверяет, что все поправит, затем снова зовёт одного из врачей. Тот долго очищает то место ваткой, и больно прижигает его чем-то, что очень сильно щиплет и воняет неприятно, до рези в глазах. Затем мужчина хлопает еле сдерживающегося Хосока по плечу и тихо произносит: — Ну, что же это с тобой такое, дружочек? Чон на его слова только хмурится, потому что никакой этот дядя ему не друг. Друзья не делают больно. * * * Они снова просят его посидеть в коридоре, Хосок не хочет, но приходится. Он садится на скамейку и мотает ногами, дуя губы. Ранка за бинтами болит, и живот немного побаливает. Тот грубый мальчик вдруг вновь оказывается рядом. Хосок, заметив его, опускает взгляд в пол и перестает мотать ногами. — О, маменькин сыночек, неужто это снова ты? Хосок скорее на автомате мотает головой. По-своему говоря этим, что он не «маменькин сыночек», некрасиво так его называть. Дети из соседней палаты как-то объяснили ему, что это грубо. Он, конечно, мамин сын, но слышать это в таком тоне со стороны незнакомца – не хорошо Это обзывательство, подсказали ему. Отсюда получается, что мальчик ему сейчас и тогда грубил, обзывался, а ведь Хосок ничего плохого ему не делал. — Да ладно уж, — смягчает тон голоса незнакомец, будто осознав свою ошибку, и садится совсем рядом. Хосок пытается отодвинуться, но тот придвигается ближе, затем мальчишка и вовсе хватает его за локоть, заставляя зашипеть. Незнакомец руку сразу же отдергивает. — Извини, просто ты чуть не упал, — указывая на край, — скамейка закончилась. — Спасибо, — робко благодарит Чон, понимая, что и правда бы упал, если бы не он. — Рад, что ты не немой, — еле заметно улыбаются в ответ. — Я Юнги. Мин Юнги. Тебе – Юнги-хён, — как-то по-своему даже гордо представляется мальчик. Хосок наконец поднимает на него глаза и выдает короткое: — Чон Хосок. — И чем же ты так долго болеешь, Хосок? Чон не знает, что ему ответить. Это простуда? Нет. При простуде кашляют, горло болит, жарко, и хочется спать. Он знает также, что такое грипп. Но всё это не то. Ведь у него болит сразу всё. Он, наверное, просто родился очень слабым. А ещё мама как-то говорила с дядей при нём, и Хосок услышал, что-то там про иммунитет. Что он у него тоже слабый. Чон, конечно, не знает, кто этот иммунитет такой и где он у него живет. Но, похоже, где-то внутри, как и его сердечко, которое иногда слишком громко бьется. Хосок пожимает плечами, когда Юнги, устав ждать, напоминает о себе легким толчком в бок. — Странно, — выдаёт он, — а у меня мама тут психологом работает, вот я и захожу сюда частенько. Когда Хосок непонимающе смотрит на него, Юнги говорит, что он глупый. Обзывается. Опять. Чон хмурится, но уже совсем не спешит отодвинуться от нового знакомого подальше. Мин рассказывает ему, что значит психолог, и Хосоку кажется, что он отлично все понимает. И что его мама тоже могла бы стать этим самым психологом. Но лучше не надо, додумывает он, а то потом придется делиться её заботой с другими. А Чон этого совсем не хочет. Когда Мин начинает рассказывать забавную историю со школы, из кабинета показывается она. Снова глядит на Юнги неодобрительно, хватает ничего не понимающего Чона за руку и тащит за собой. В такие моменты мама кажется ему незнакомой. Почему она так поступает? Ей так не нравится Юнги-хён? Но он вроде совсем не плохим оказывается, пусть и обзывается иногда. Хосок кидает взгляд себе за спину и неуклюже машет рукой смотрящему им вслед мальчику. * * * Они встречаются всё у того же кабинета, в этот раз у Юнги в руках оказывается какая-то интересная книга с картинками и разными непонятными словами. Хосок тычет в некоторые из картинок, а хён рассказывает, что или кто это. Чон размахивает ногами и сам придвигается поближе, неосознанно почти ложась на плечо старшего. Указывает на странное насекомое в нижнем углу страницы. Насекомые вообще-то не особо ему нравятся, они все странные такие и противные, а этот, в углу, вот прям совсем-совсем странный и вроде не отвратительный вовсе, даже есть в нём что-то. Полосатый, на пчелу похож, но не пчела, ведь тоньше. Такое себе чудное нечто. Хосоку хочется узнать, кто же это? — Это бабочка, — говорит Юнги, глядя на рисунок. Хосок убирает палец и хмурится. Да какая же это бабочка? Чон знает, как те выглядят, у них еще крылышки такие красивые. Он видел бабочек. А это вот на картинке, никакая не бабочка, и крыльев у него нет, какие-то непонятные очертания только. — Это стеклянница, — продолжает хён, заметив его недоверчивый взгляд, — бабочка с прозрачными крыльями. — О-о, — удивленно расширив глаза, тянет Хосок и вновь вглядывается в рисунок. Теперь он, кажется, понимает. И эта стеклянница ему неожиданно даже нравится. Она необычная и, наверное, волшебная, раз даже крылышки у нее прозрачные, прямо как у феи той, которую он видел в мультике. Хотя изначально, Чон все-таки принял ее за пчелу. Или шмеля. Странного-странного худого шмеля. Она показывается из кабинета в тот момент, когда Хосок размышляет, что эта стеклянница такая же необычная, как и его мама. Что они похожи. Он проводит параллель в своей маленькой голове и думает, что чуть позже обязательно расскажет ей об этом. Её взгляд обжигает холодом, и Чон ёжится, в отличие от совершенно спокойного Юнги, взирающего в ответ так же уверенно, как и взрослые. Похоже, Мин совсем никого и ничего не боится. Чон поднимает на неё неуверенный взгляд, а она хватает его за предплечье и утаскивает за собой, словно провинившегося в чём-то. У него заплетаются ноги, но он все равно оборачивается, чтобы помахать Юнги на прощание и заметить на лице мальчишки такой же непонятный взгляд, которым на него обычно взирают все те тёти и дяди при обследовании. * * * — Мама похожа на стеклянницу, — говорит он, прижимаясь к её боку перед сном. Она удивленно приподнимает брови и заглядывает ему в лицо. — А кто это, стеклянница, Хосок-а? — её голос как нуга, которую так любит Чон. Он улыбается, оттого что сейчас расскажет маме нечто новое. Садится на месте и рисует в воздухе то, что видел на картинке в книге Юнги. Ничего не говорит, лишь обводит невидимые контуры под пристальным взглядом матери. Намекает, чтобы она попробовала угадать. — Бабочка? — наблюдая, как сын выводит в воздухе нетипичные для птиц крылья, предполагает она. Чон улыбается шире и кивает. — Это бабочка с прозрачными крыльями, — развернуто объясняет он, — она волшебная, совсем как моя мама, — дополняет Хосок. — А откуда ты узнал о ней, дорогой? — мама проводит теплой ладонью по его голове, гладит по мягким волосам, и Чон прикрывает глаза, наслаждаясь маминой заботой. — Юнги-хён рассказал, — её рука застывает на месте, и она молчит какое-то время, а Хосок не понимает, почему она вдруг остановилась. — Это тот мальчик, что сидел с тобой в коридоре? — уточняет она. Её голос, обычно такой мягкий и нежный, сейчас словно подмерзает изнутри, он становится ниже и, долетая до слуха Чона, заставляет его съежиться, сжав кулачки. — Да, — тихо-тихо выдает Чон, вновь ощущая себя в чем-то виноватым. Но в чем? — Я думаю, тебе не стоит дружить с этим мальчиком, — опуская руку с его головы, добавляет она и выключает ночник. Хосок жмётся к ней сильнее, он не любит темноту. В темноте живут всякие страшные создания, он как-то в телевизоре видел. Если не успеть спрятаться под одеялом или добежать до родителей, они вылезут и утащат тебя под кровать или в шкаф, и тогда навсегда останешься в их плену, в вечной темноте и мерзлоте. Поэтому Хосок жмётся к маме как можно теснее, сжимает пальцы на её ночной рубашке и даже забывает сказать ей, что она ошибается, что Юнги – хороший хён, благодаря ему он узнает много нового.