Стеклянница

Хосок накидывает на себя косуху, забрасывает бутылку с водой в спортивную сумку со сменкой, коротко окидывает себя взглядом в зеркале, висящем в коридоре, обувается и выходит из дома. Через час у него тренировка, а ему ещё ехать до места назначения через весь город. Погода немного портится последние дни, и Чон ежится, когда ветер царапает его неприкрытую шею. Он опять забыл шарф и не подумал о шапке. В кармане вдруг вибрирует телефон, и Хосок немного тормозит, не доходя до остановки. Пишет Чимин, его друг из танцевальной школы, в сообщении говорится, чтобы он не торопился, Сани (их общая подруга и партнерша по танцу) забыла дома диск с треком и побежала обратно, а без нее они все равно не начнут. Чон улыбается, быстро строчит ответ, поднимает голову и видит отъезжающий с остановки автобус. Не тот, что ему нужен. В номере одна лишняя цифра, зеленый полосы вдоль. Нужный ему автобус обычно синий, и у него всего одна цифра. Взгляд проходит по салону за стеклом, и на мгновение ему мерещится она. Улыбка за секунду спадает с его лица и разбивается об асфальт, словно хрупкая ваза, телефон выпадает из рук следом, а сердце срывается с привычного ритма, забившись в ушах. Хосок боится моргнуть, и не может определиться: закричать ему или бежать останавливать автобус. Или дать ей снова бросить его одного. Он вздрагивает и мотает головой, не понимает, снова смотрит и видит, что ошибся. Нет, это совсем не она. Его волшебная стеклянница… Она давно улетела. Парень слегка усмехается, задирает голову и вздыхает, к сожалению, совсем не от облегчения. Сердце в груди потихоньку успокаивается, ударов почти не слышно. Он снова в порядке. Улыбается непогоде. А голосок внутри тихо шепчет, почти не отвлекая, почти привычно: «Где она?» Шепчет: «Не обманывай себя». Шепчет что-то о прощении. О ловушке взросления. О мамином любимом мальчике. О том, кто скучает. Все шепчет зачем-то. Пусть шепчет. Он подбирает телефон и вертит его в ладонях, проверяя на повреждения. Повезло, тот не разбился, а то на новый тратиться не хотелось бы. Хосок медленно сглатывает, прячет его в карман и присаживается на скамейку под козырьком остановки. Небо молчит, но парень знает, что это ненадолго. Губы немного дрожат, и он ощущает себя слегка сонным. Вот так вдруг нежданно-негаданно, а ведь всего минуту назад вроде был бодрячком. К сожалению или нет, а к чему это, ему известно, поэтому Чон поскорее вытаскивает из рюкзака нужные таблетки, глядит на них пару секунд пустым взглядом и запивает с водой. За эти годы они стали безвкусными. Противной горечи и той не осталось. «Если бы тоже стало и с тем, что внутри, жить явно стало бы легче», — приходит в голову следом. И к слову добавить − время не лечит. На самом деле нет. И сердце разрывается на куски от тоски и самообмана. И то что говорят не убивает, а делает сильнее − только относительно. Тем не менее у Хосока язык не повернулся бы сказать, что он несчастен. Это неправда. Его окружают прекрасные люди, он занимается любимым делом. Хосок не несчастен. Определенно нет. Но бывает немного подавлен. Немного больше, чем кажется. Немного сильнее, чем хочется себя обмануть. Вдобавок к этому еще и сонливость настигает в самые неудачные моменты, а это, как ни посмотри, особой радости не вселяет, хотя Хосок все равно старается придерживаться позитива хотя бы для тех, кто старается все эти годы вместе с ним. Надо быть благодарным за то, что есть, за тех, кто рядом. И он правда ценит и не устает говорить «спасибо» за них. Не перестает бороться с собой, стараясь не показывать этого внешне. Юнги тоже рядом, все также иногда грубоват не со зла, горд для простого «извини», но честен и искренен, заботится о нем несмотря ни на что, он теперь даже ближе чем прежде. Каждый день тот невзначай напоминает ему, что мог бы подвозить его, ему не в тягость, но Хосок отказывается. Хён и так много для него делает, он почти постоянно рядом, а ведь у него тоже работа, он тоже устает и, что бы он ни говорил, парню не хочется лишний раз его напрягать. Хосок уже не тот маленький мальчик. Не тот, да. Говоря о самых дорогих... Бабушки не стало пару лет назад, а мать Юнги рядом и любит Хосока как собственного сына. И Хосок очень уважает и ценит её, как самого Юнги. Она понемногу помогает ему с внутренней борьбой, ее слова ободряют и внушают доверия. Тетя звонит часто, не так давно предложила им с Юнги на выходных съездить отдохнуть в загородный дом. Невзначай пояснила в конце, наверное, больше даже по привычке, что от суеты и городской суматохи следует отлучаться хоть ненадолго, тем более Хосоку. Да уж, тем более ему. Иногда, в какие-то моменты посреди чужих разговоров, среди ночи при резком пробуждении Хосоку хочется превратиться в птицу или бумажный самолетик и взлететь высоко-высоко. * * * После того как его находят на полу с подвернутой лодыжкой, после не самого радостного дня рождения, он снова оказывается в больнице. Поникший, сломленный, бесконечно одинокий в своей скопившейся тоске, неоднократно брошенный ею во все чаще всплывающих воспоминаниях среди окружающей радости и огоньков, он пару дней после пробуждения не разговаривает ни с врачами, ни с родными ему людьми. На него находит странное состояние, которому он, еще совсем неокрепший и маленький, не может найти названия. Там, внутри, всего так много намешано, половине он не знает названия, половину не понимает совсем. Ему больно, стыдно и неспокойно там, где, говорят, находится сердце. Но он здоров, тело в смысле, и дело вовсе не в вернувшихся припадках, неясных загноениях, онемениях и крови из носа. Дело в чем-то совсем другом. И снова, и снова так грустно. Что днем, что ночью, во сне. Неясно. Туманно, что-то сверкает там время от времени. Мальчик отодвигает тарелку с принесенным медсестрой ужином и глядит на окно. За стекло, на прилетевшую птичку. Глядит на бабочку с оранжевыми крылышками в какой-то чудной узор, отодвигает от себя одеяло и подходит к окну поближе, босыми ногами шлепая по прохладному полу, игнорируя теплые тапочки у кровати. Он протягивает ручку и хватается за подоконник. Он спрашивает всех этих крылатых созданий, не встречали ли они его стеклянницу. Его волшебную бабочку с прозрачными крыльями. Объясняет поточнее, как она выглядит, словно они способны его понять. Будто ответят ему, да, конечно, пролетали, видели, сейчас все тебе расскажем. Подскажем, где искать ее, твою стеклянницу, твою любимую, несмотря ни на что, самую лучшую на свете маму. Он сжимает кулачки и спрашивает громче, когда она вернется, ну когда же, ответьте, и плачет опять. Что поделать, он все-таки плакса, и ему по-прежнему стыдно за это, наверное, даже чуть сильнее чем раньше, а они всё не отвечают и улетают далеко-далеко. Неизвестно куда. Нога побаливает, иногда ноет особенно сильно, но Хосок никого не зовет. Он не хочет их видеть, у всех них такие одинаковые выражения лица, что становится только хуже. А мама так и не приходит и уже не придет, он совсем не глупый, понимает, хотя признавать там, внутри, отказывается. Она не придет ни завтра, ни послезавтра, он больше не её любимый мальчик, он понимает. Правда. Понимает, но все равно надеется. Повторяет себе опять, что нет, что не появится же, не любит его больше, и… Все равно спрашивает созданий за окном. Все равно заглядывает за спину входящим в палату с этой ничтожной надеждой в глазах. Все равно ищет ее глазами, ждет у кабинета, когда она выйдет, хранит тот шоколадный батончик и сжимает его, время от времени доставая из кармана. Неизвестно, сколько раз тот уже таял в цветастой пачке со стершимися местами буквами. Тетя заходит к нему чаще всех в последнюю неделю пребывания в больнице, говорит, что ему снова придется пить таблетки каждый день. Снова их. Хосок опускает расстроенный взгляд на эти горькие кругляшки и хочет выдать: «Мама, пожалуйста, я не хочу». Встречается взглядом с мамой Юнги, не своей совсем, и осекается, поджав губы. Это вовсе не его мама. Мама никогда на памяти Хосока не красила губы, у мамы совсем другие глаза и голос, и руки, и все остальное. Он подносит таблетки к губам и глотает их, чуть поморщившись, тогда еще горькие, они противно скользят по слизистой, а Хосок тем временем тихо просит прощения за случай с тортом. Стыдливо опуская глаза еще ниже, виновато бормочет, что не хотел так, он ведь уже большой мальчик и не должен был капризничать. Не признается, что плакал тогда так сильно потому, что надеялся увидеть маму, искренне верил, что она все же придет, пусть припозднившись, ведь это его день рождения, а она обещала ему торт со свечками. Обещала ведь. Он так любит ее и ждал всем сердцем, и в тот момент когда дверь раскрылась, когда свечки показались в проеме, ему казалось, исполнились все его мечты. Мама пришла. Мама… Нет, не она. Не пришла. Тетя, похоже, и так все понимает. Она похлопывает его легонько по спине и говорит, что все хорошо, они все очень его любят, и Хосоку не стоит вспоминать и беспокоиться о том, что было, в его поступке нет ничего, добавляет она, за что на него можно было бы обидеться. Люди тоскуют, бывают в плохом настроении, расстраиваются, и это нормально. Так или иначе все проходят через это, она просит его: — Так что не грусти, малыш, хорошо? Если что-то хочешь сказать − говори. Я рядом. Бабушка и Юнги тоже, мы все очень тебя любим. Хосок поднимает голову и заглядывает в добрые глаза, отмечает ее улыбку уголками накрашенных губ. За окном на ветку ненадолго приземляется бабочка. «Она тоже обещала быть рядом», — проносится неспокойно в уме. «Хосок-а, я люблю тебя». Он кивает и переводит взгляд с нее на зеленое одеяло, затем на окно. Ему все еще так грустно, так странно, и все чаще совсем не к месту клонит в сон, он даже пару раз заснул на полу, не дойдя до кровати. Так сильно устал, похоже. Это потому что он теперь старше? Взрослые тоже так резко устают и оседают прямо на месте? Тогда, может быть, мама, тоже где-то заснула, и потому не приходит. Она просто все еще спит? У нее был тяжелый, просто тяжелый день, и она устала немного сильнее чем прежде. Хосок даже немного приободряется от этих размышлений, улыбается и немного больше разговаривает с заглянувшими к вечеру бабушкой и Юнги. Храбро встречает опускающуюся за окном темноту, медленно заполняющую каждый угол его палаты, не включает свет и пытается найти в ней хорошее. То самое красивое, что было тогда, на колесе обозрения. Когда мама попросила его посмотреть по сторонам. Когда обещала, что они прокатятся на карусели вдвоем. Когда горели огоньки, и мир казался бесконечно волшебным, сердце было наполнено счастьем и ее теплотой рядом. Он закрывает глаза, сжимает во влажных ладошках утонувшее в темноте одеяло и считает до десяти. Темнота двигается, что-то в ней напоминает обо всем сразу. Что-то в ее движениях не дает успокоиться сердцу и просит закричать. Он и кричит, подхватывает подушку и давит в ней всю эту накопившуюся истерику. Жалостливый скулеж. Панику. Разочарование. Многотонную тоску. Мама, будь она здесь, уже давно притянула бы его к себе и постаралась успокоить, погладила бы по голове: потерпи, Хосок-а, дорогой, произнесла бы она своим чарующим голосом, заверила бы его, что будет рядом. Всегда будет рядом. Его волшебная стеклянница. Его самый любимый в мире человек. Хосок тяжело дышит и открывает глаза, откидывает от себя взмокшую от слез подушку. Из носа течет, а неприятная резь в глазах усиливается, накрываемая непроходимой так просто соленой пеленой. Темнота молчит, и у тумбочки сбоку чудится едва уловимое движение. Луна благоволит этой ночи, а Хосок все не включает ночник. Вместо этого он подпрыгивает на месте и рывком накрывается одеялом с головой, размазывая сопли по простыне. Она, все же ему не нравится, как бы ни старался. В темноте живут создания, и он не может их принять, не получается вновь найти в ней ту красоту, Хосок все еще такой трусишка… Он так скучает по ней. * * * Хореография не такая сложная, как показалось поначалу, но приходится поработать час другой над деталями, над жесткостью и легкостью движений в определенных моментах. Над плавностью и резкостью в контрасте. Сани схватывает все на лету и вовсе не жалуется на совсем уж короткие перерывы. Чимин тоже работает не жалея себя и, даже отработав свою часть до идеальности, не спешит уходить, снимает их на камеру, подбадривает, даже подает воду. Этот добрейшей души человек кажется, совсем не устает. Хосок стоит у стены и жадно глотает воду, когда свет в зале вдруг гаснет. Мурашки моментально оживают и ползут по его спине, а глаза мечутся в темноте в непонимании. Вода утекает мимо, и ворот футболки намокает, Хосок напрочь игнорирует последнее и нащупывает стену под пальцами. Возможно, какие-то перебои, мало ли. Ребят, да и ничего вообще не видно, и, когда Хосок зовет их, они почему-то не отвечают. Как только свет включат, Чон решает отругать их. Он не любит такие шутки. Вытянув перед собой руки, направляется к выходу, как вдруг дверь со стороны раздевалки открывается, и доносится счастливое: — С Днем рождения тебя! С Днем рождения, наш дорогой Хосок-и! — пропевает Сани, в руках которой небольшой торт с одной горящей свечкой. Хосок наблюдает, как она медленно приближается, сдувая падающие на глаза черные волосы, и радуется, что в эту минуту они не видят его лица. Не видят, как он еле сдерживается, чтобы позорно не разрыдаться вслух, чтобы не бросить бутылку и не выбежать прочь, пытаясь отдышаться. Сердце, кажется, сейчас разорвется на куски. Еще немного и он распадется на части. Она совсем близко, и он старается взять себя в руки, придать лицу налет искренней радости и удивления, представляет, что играет в каком-то спектакле. И играет не так уж и плохо, еще бы дышать было не так тяжело. Сани останавливается напротив и поднимает голову, огонек свечи на торте немного вздрагивает, Чимин, кажется, встает сбоку и снимает все это на камеру, а она говорит: — Загадай желание. У Хосока дрожат изогнутые в улыбке губы. Дрожат пальцы и больно в груди. С того неудачного дня рождения прошло двенадцать лет. С тех пор никаких тортов со свечками на его дни рождения не было, он не хотел, и это понимали, не настаивая и не делая подобных сюрпризов. Но об этом, конечно же, не могли знать Сани и Чимин, с которыми он познакомился только в этом году. — Хосок-а, все в порядке? — вдруг звучит обеспокоенно напротив. Он и не заметил, как молча завис, глядя на горящую свечку. «Мое желание все равно не сбудется», — шепчет мальчишка внутри него. — Не знаю, какое желание выбрать, — говорит он вслух с привычной улыбкой на лице, осторожно забирает торт из рук подруги и выдыхает, радуясь моментально погасшему огоньку. Свет включается через пару секунд. Сани стоит уже там, рядом с выключателем. Чимин, как он и предполагал, стоит с телефоном в руках сбоку, снимает, поднимает взгляд от экрана, подходит ближе и похлопывает его по спине. На секунду Хосок ловит в его взгляде что-то отдаленно знакомое, отчего потеют ладони и пробегается холодок по загривку, он уже видел это когда-то давно, во взгляде человека, который был для него всем миром. Это что-то быстро сменяется на привычную добродушную улыбку и глаза, превращающиеся в щелочки, а Хосок чуть не роняет торт на пол. — Хосок-хён, не важно, какое именно желание ты выбрал сейчас, я от себя желаю, чтобы сбылось самое заветное, — на ту же секунду этот давно знакомый голос вдруг напоминает нугу. Отдает приятной прохладой одного яркого вечера и неприятным покалыванием его завершения. Он опускает взгляд на небольшой торт в своих руках, с кремом и парой разных ягодок, тот кажется очень вкусным. Жаль, он его не попробует. Жаль, что сейчас совсем не клонит в сон. «Хосок-а, я люблю тебя». Чон сидит с ребятами ещё пару часов, болтает о всяком, смеётся, пока те уплетают торт с вином, которое Чимин умудрился притащить. К счастью, сегодня зал занят ими на целый день, и они могут не беспокоиться о незваных гостях. Хосок тоже пьет из пластиковых стаканчиков, в которые Чимин заливает вино, и делает вид, что пробует торт, хотя даже ни разу не доносит его до рта. Ребята, к счастью, этого не замечают, полностью сосредоточенные на разговоре. Затем они неторопливо собираются, прощаются у выхода, и Хосок около получаса ждет свой автобус, заверяя звонящего Юнги, что за ним не нужно подъезжать. Ему не холодно, он скоро будет. Убирает телефон и тут же выдыхает теплого воздуха в окоченевшие ладони, подпрыгивает на месте, выглядывая задерживающийся автобус. В итоге домой приходит только к десяти. Собирается сразу залезть в ванну, но его за руку ловит Юнги. Сжимает его холодную ладонь, ничего по этому поводу не говорит, вместо того слегка приподнимает уголок губ и произносит: — С днем рождения, Хоби, — Хосок ловит его взгляд улыбается в ответ, затем тянет с собой ванну, не произнося не слова. Юнги следует без возражений, хотя уже принимал душ и намеревался ложиться. Сжимает ладонь крепче, гладя по костяшкам пальцами, и прикрывает за ними дверь. Он любит его. Так сильно любит, и это уже давно ни для кого не секрет. Полюбил еще тогда, мальчишкой, и уже совсем другой, осознанной взрослой любовью чуть позже. Хосок редко поднимает тему связанную с матерью, да и Юнги не спешит с ним о ней говорить. В этом плане с Хосоком разговаривает мать, точнее, Юнги на это надеется. Потому что Хосоку это надо. Но и ее Мин не расспрашивает, да и не расскажет она все равно ничего об их разговорах. Хосок стоит у зеркала, причесывается после ванны, затем снова путает их распушив пальцами, а Юнги лежит на кровати, уставший, он вообще плохо переносит жару, а Хосок, если уж принимает ванну, то устраивает там чуть ли не парилку. — Хён, — нарушает тишину тот. — Я же просил, — тут же ворчит Мин, приподнимаясь на локтях. — Юнги, — исправляется Хосок, неотрывно глядя в свое отражение и откладывая расческу, — как думаешь, — замолкает тут же, обрывая мысль, обводит своим взглядом что-то в зеркале, продолжает: — как думаешь, она когда-нибудь любила меня… Любила на самом деле? Не нужно произносить имен, как-то уточнять, чтобы понять, о ком он. Юнги становится немного не по себе, он садится как следует и глядит на Хосока в отражении. Кого же видит там сам Хосок, ему хотелось бы знать. — Конечно она любила тебя. И, если бы не болезнь, она была бы рядом, ты ведь и сам это понимаешь, — говорит серьезно, как думает. Хочет, чтобы и Чон когда-нибудь примирился, с этой мыслью. Выдохнул, не рассыпаясь при этом каждый раз на части. Хосок не оборачивается, не переводит взгляд в отражении на него, разглядывает там свои глаза. Они на ее похожи, он помнит. Помнит и тот день, когда узнает, ненароком подслушав за дверью разговор тети с каким-то врачом, что у его матери делегированный синдром Мюнхгаузена. Ни слова из услышанного и всех тех сложных терминов, которыми они перебрасываются, не понимает. Даже само название запоминает плохо. Но садится за компьютер чуть позже и ищет в поисковиках по ключевым словам. Находит, читает подробнее. Открывает по сотне вкладок, пытаясь вот это все как-то переварить, о принятии и речи не идет. Говоря простыми словами, судя по всем тем статьям, для нее, для самого любимого человека в его жизни, он был всего лишь объектом в достижении желаемого, источником, благодаря которому она могла обратиться за медицинской помощью, за чужой заботой, жалостью, сочувствием, участием. Она травила его лекарствами, чтобы достигнуть этих целей, удовлетворить потребности своей больной души, чему придумали еще одно заумное название. Хосок никогда не был болен всеми этими многочисленными болячками, что ему приписывали, что пытались в нем отыскать, не понимая в чем дело. Все это дико воспринимать, и парень не сдерживается, идет к тете спрашивает все прямо у нее, та ничего не скрывает, поясняет, объясняет все тонкости синдрома на понятном ему языке, пытается уберечь от слишком болезненных выводов. Хотя это сложно. Хосоку на тот момент уже исполняется шестнадцать, и они все боятся его реакции, что он снова может уйти в себя, разочароваться еще больше во всем, во что верил, кого любил всем своим существом. Еще больше, ну да. Хосок не слепой, замечает, как они смотрят на него с искренним беспокойством. Как пытаются окружить заботой еще больше. Бабушка даже готовит его любимое блюдо каждый день. Хосоку стыдно, что с ним приходится столько возиться. Больно, но он поддерживает образ взрослого мальчика, ведь правда уже совсем большой. Хватит уже, может, заставлять всех вокруг за себя беспокоиться. С такими мыслями он ходит следующие пару дней, пытается не думать о её синдроме, о ее, как оказалось, постоянной лжи, о пустых обещаниях, о том, что теперь уж понятно, почему Мин назвал ее тогда плохой, почему сказал, что Хосок бы умер. Он чуть не врезается в стену, стараясь переварить всё, пытаясь показать людям вокруг, что с ним все в порядке, он вырос. Переживёт. Затем его в комнате вылавливает Юнги, прижимает к себе почти насильно и гладит по голове, пока Хосок не перестает брыкаться и заверять, что все нормально, что зато теперь, по крайней мере, все ясно. Все понятно. Всё. Спасибо. Он сопротивляется долго, ощущает руки Юнги на голове, его тонкие пальцы на волосах, и чувствует вскоре, что проигрывает, дает волю слезам, утыкается в его бледное плечо сильнее и безмолвно рыдает, кусая губы, комкая чужую футболку в руках. Ненароком цепляет и кожу, скорее всего оставляя на ней синяки, и не извиняется за это. Успокаивается постепенно, ловит себя на еще одной неправильной мысли. Резко отстраняется и уходит. В том, что случилось никто не виноват, только болезнь. Мама, вот кто был все это время болен среди них. — Бабушка тоже так говорила, — признается Хосок, абстрагируясь от старых воспоминаний, переводит взгляд на Юнги, — но несмотря на это, она так легко оставила меня одного у карусели. Просто бросила там и ушла, — Юнги поджимает губы, когда ловит его взгляд. Эти глаза на секунду, сжигают на месте, и Мин хотел бы думать, что ему показалось, но все так как есть. Юнги знает тому причину, поэтому первый отводит взгляд. Он знает, что в глубине души Хосок все еще его не простил. Маленький Хосок. За то, что Мин рассказал тогда матери о своих догадках, за интуицию, за то, что она в конце концов ушла. Скорее всего Хосок даже сам не осознает того и не признается даже себе, но Юнги иногда ловит этот взгляд. В глубине тех глаз живет мальчик, который смотрит на него полными слез глазами и ломающимся голосом зло шипит, что это он во всем виноват. Во всех последующих проверках, в том, что она стала грустной. Что если бы не он... Если бы только не он, она осталась бы рядом. Нет, сейчас он понимает, конечно, что в таком случае, скорее всего, и правда погиб бы. Что, если бы не Юнги тогда, не протянул бы и года рядом с ней. Он понимает, взрослый Хосок это прекрасно осознает. Но не понимает, точнее даже будет сказать, не принимает этого тот, в глубине его глаз. Тот брошенный у карусели, любимый мамин мальчик, для которого она была всем. Юнги хочется задать еще один очень важный вопрос, на который он боится ответа, боится того, что увидит в глазах Хосока, пусть вслух будет сказано иное. Мин вообще не уверен, что должен когда-либо спрашивать об этом вслух, но все-таки произносит, вот так вдруг, прямо сейчас, в их общей спальне: — Хоби, а ты... — Хосок снимает с ручки шкафа полотенце и слегка похлопывает им по лицу, он всегда делает так после ванны, отвлекается на слова Юнги и приостанавливается, слушая, что тот скажет дальше, — любишь меня? Чон прячет лицо в полотенце, стирая влагу со лба. — Люблю, — говорит он, поднимая глаза. «Хосок-а, я люблю тебя»,— звучит тем временем в голове Чона голос, похожий на нугу. Где-то в старой куртке в шкафу лежит оставленный ему напоследок шоколадный батончик, который он хранит по сей день. * * * Сегодня он снова приходит на приём, Юнги сам подвозит его до больницы и просит позвонить, как только он выйдет из кабинета. Все эти его записи к врачу и приемы, связаны с легкой формой нарколепсии, которой его наградили годы употребления не требующихся ему таблеток и сильного психического перенапряжения, как ему объясняют вскоре, когда становится взрослее. «Хосок-а, дорогой, потерпи». Иногда Хосоку кажется, что дело не только в этом. Он медленно вышагивает по знакомому коридору, выкрашенному теперь в бледно-зеленый, под ногами темно-серый плитками разбегается по сторонам. На светло-коричневых дверях висят номерки. Парень присаживается на скамейку у нужного кабинета, немного оглядывается на шумящих у соседней двери детей, на переговаривающихся женщин у кабинета напротив, на большой фикус у окна, слегка разворачивается, вытягивает пальцы и касается неровностей на стене. Прощупывает закрашенный песок, касается стенда, висящего чуть выше, не вчитывается о чем там, ощупывает угол и убирает руку. Сидит еще какое-то время, и так ни разу и не заходит в тот самый кабинет. Он гонит от себя дурные мысли, но они все равно шепчут, что Хосок такой же, как и она. Яблоко от яблони и прочее, и прочее. «Хосок-а, дорогой, потерпи». «Ты такой же плохой, как и твоя мама»,— как назло еще приходит в голову брошенное Юнги однажды в детстве. Такой же... Хосок медленно спускается по ступенькам, глядя себе под ноги, игнорируя развязавшийся шнурок на левой ноге. Он думает, настолько ли Юнги был не прав? Был ли он вообще не прав тогда? Иногда Хосоку кажется, что он все выдумывает, даже чертову нарколепсию. Затем вспоминает, что ведь правда засыпает порой в самых неожиданных местах, если забывает вовремя пить таблетки. Под ногами что-то шуршит, наверное, сгнившие листья. Наверное, чьи-то разбитые мечты. Наверное, где-то там, под его ботинками, хрустит в изломах чья-то вера. Может, его собственная. Раздавленная неоднократно. Хосок размышляет о ее обещаниях. Он выключает свет перед сном и все еще находит в темноте тех неизвестных созданий. Они движутся, стоит ему остаться в темноте одному, Хосок им тоже не нравится. И не нравился, скорее всего, и тогда, Чон только придумал что-то, принял иллюзию за реальность обвесив данность несуществующими рюшами и гирляндами. Он думает, насколько же она устала и не замечает, как слегка отступается. Он думает насколько же были тяжелы ее дни. Думает о ее прикосновениях, ее улыбке, ее голосе и глазах, так много обо всем этом думает. Повторяет про себя то длинное название ее синдрома, которое со временем выучил. Делегированный синдром Мюнхгаузена. Вспоминает все, что прочитал об этом, все, что ему рассказала тетя, все, что видел и чувствовал сам рядом с ней. Легкий ветерок треплет волосы на его макушке и сносит незастегнутую куртку. В лицо летит пыль и куски чьей-то веры, принявшие жалкую форму. Его волшебная стеклянница. Его необычная бабочка с прозрачными крыльями, любила ли она его когда-нибудь на самом деле, не только как объект для мнимой заботы? Не только как показатель того, какая она прекрасная заботливая мать, и пусть ей тоже очень не легко с больным сыном, она всегда рядом, и только поглядите, готова на все ради него. Пожалейте, похвалите, войдите в положение. Она такая хорошая. Лучшая на свете. Ну да. Всё так. Хосок доходит до ближайшей остановки, достает телефон и пишет Юнги. Коротко: «Я в порядке». В сознании этот короткий ответ некто нередко переводит на английский и переворачивает вверх тормашками, и читается оно совсем по-другому, и значит совсем не то. В такие моменты Хосок сидит на месте дольше обычного, пропускает один из нужных автобусов. Пропускает пару часов своей жизни. Пропускает что-то еще, едва уловимое. Хосок хочет закричать, зарыдать от отчаяния. Пожалеть себя. Говорят, это нормально. Тетя, кто-то в интернете, и все говорят, что это нормально, тем более в его ситуации. Да уж. Значение «жалости» отрезвляет в те же секунды. Ее голос как прежде нуга в голове. Его немного подташнивает. Наверное, он сегодня устал. Просто тяжелый день, да ведь? Ничего, просто тяжелый день. Все пройдет. Подъезжает нужный автобус, и Хосок проходит в конец салона, присаживается у окна. Людей почти нет, нет лишних звуков и автобус движется убаюкивающе. В голове всплывает его собственное обещание, что он никогда её не подведет. «Хосок-а, дорогой, потерпи», — веки тяжелеют и он прикрывает их, решив покемарить пару минут. Ее голос как нуга, все еще звучит в его голове, несмотря на все противоречия и мнимый самообман. С той разлуки он больше не ел ни одной шоколадки или конфетки с такой начинкой. Не пробовал ни кусочка торта. — Эй, парень, — кто-то слегка тормошит его по плечу. Хосок раскрывает сонные глаза, растирает их и промаргивается, — следующая остановка автобусный парк, выходи давай, — над ним стоит какой-то высокий мужчина средних лет, и Чон сразу распознает в нем недовольного водителя и без того уставшего со смены. Он извиняется и покидает автобус, даже не спросив, куда его занесло. И только когда автобус отъезжает от остановки, Хосок видит впереди его. Больно знакомое колесо обозрения, весь этот парк аттракционов, разноцветные огоньки, к которым он сбегал пару раз. Там же расположена карусель, на которой они с ней так и не прокатились. По спине пробегает холодок, жаль, совсем не от предвкушения, но и не от страха. От горечи малость. От картинок былого и чего-то ещё. Хосок не спеша переходит дорогу и заходит через раскрытые ворота, проходит в это обилие улыбок, смеха, запаха попкорна с карамелью, детишек, поедающих сладкую вату, разноцветных огней, флажков и, что самое главное, самих аттракционов. В это изобилие развлечений и кратковременного счастья. Взгляд моментально упирается в карусель впереди, она почти не изменилась за эти годы, разве что перекрасили местами детали и поменяли некоторые лошадки-сиделки, да поручней вокруг аттракциона стало больше, они стали выше, видимо, чтобы дети не лезли без очереди. Звуки немного искажаются, и свет пляшет в цветных огоньках, теряется в незамечаемых никем тенях. Он шагает вперед как в замедленной съемке, в горле пересыхает, а голоса и шум ненадолго пропадают, в голове остается только голос. Ее голос. И он повторяет: «Хосок-а, я люблю тебя». Сколько правды в этих словах? Были ли они вообще хоть раз искренне? Пальцы прячутся в карман и нащупывают там старую обертку. Осознание, что это, дрожью проходит по всему телу. Он эту обертку узнает где угодно. Каждый краешек изучен вдоль и поперек. Хосок останавливается и замирает. Они здесь, на том самом месте. Снова тут. Взгляд пригвождается к тому самому выступу у ограды, за которым карусель, на котором она оставила то лакомство. На котором она оставила его. Мама пожалуйста… Хосок осторожно вытаскивает тот смятый, по сотне раз подтаявший батончик в потертой упаковке, на которой даже не прочитать названия, присаживается на корточки, спиной к карусели, и поднимает голову. Туда, где зависла самая высокая кабинка колеса обозрения, где когда-то был он, и она была рядом. Где даже темнота показалась с другой стороны, где огоньки и звезды. Самолетик в сознании, птицы. Где не было еще места сомнению в ее обещаниях. Где жило волшебство. Его волшебная стеклянница никуда не улетала. Она была всем для него. Мама, пожалуйста… Пожалуйста... Твой хороший мальчик так устал. Мама… Ее голос, только он и остался, и он там, внутри, просит: «Хосок-а, закрой глаза и медленно досчитай до десяти». Он вырос, он многое понял. Хосок отпускал как ему казалось, неоднократно уговаривал себя забыть, злился на неё, на себя, на всех вокруг. Улыбался. Ловил взглядом крылатых созданий и задавал им одни и те же вопросы. Круговорот противоречий. Раз за разом. Мама, пожалуйста… Пожалуйста, хватит нас мучить Пожалуйста, я так соскучился. Я так… Он закрывает глаза и считает. Ее хороший мальчик считает там, внутри. Медленно-медленно, сжимая несчастный просроченный батончик в подмерзающих руках. Открывает глаза, закрывает их и снова считает. Почему? А разве такое можно объяснить? Зачем и кому? Так тяжело там внутри. Так больно, как бы он этого ни отрицал. Так больно, как бы сильно он ни вырос и как бы много ни понял. Кажется кто-то − что-то − спрашивает у него, но он всех игнорирует. Все это не то и не те. Все лишнее в этот миг, всё, кроме ее голоса, ее образа, оставленной ею шоколадки. Они ведь должны были съесть её вместе. Ну как же так? Мама, пожалуйста… «Хосок-а…» Он считает еще, и ещё, медленно, до десяти. Неторопливо раскрывает обертку шоколадки с нугой, которую хранил столько лет. Пальцы дрожат, и в глазах собираются слезы. Уж извините, он не может их сдержать. Уж извините, похоже, из этого он так и не вырастет. Батончик выглядит неаппетитно, глазурь посерела и форма ее не внушает доверия, но это не имеет значения. По щекам текут слезы, струятся ручьями, словно ему снова шесть. Словно тот день никогда не закончится, она бросит его снова. И снова. Он такой плакса, а ведь сколько раз обещал себе сдерживаться. «Хосок-а, я всегда буду рядом». Его самый любимый в мире человек. Его мама… Обманщица. Хосок откусывает от батончика и жует, не ощущая вкуса. Не поймет, так и должно быть безвкусно, или это потому что срок годности давно иссяк. Позднее у него еще, скорее всего, будет болеть живот. Он откусывает еще, но всё то же. Безвкусно совсем, словно жуешь картон. На сердце давит камнем, и пальцы все еще мелко дрожат. Вокруг все светится и живет, словно не замечая течения времени. Огоньки горят, люди радостно переговариваются, смеются, указывают на аттракционы, спрашивают у детей, на чем те хотят прокатиться в первую очередь. Не испугаются ли? А если начинают бояться, то им обещают быть рядом, и нет уже прежнего страха в детских глазах. «Мы обязательно прокатимся на карусели вместе». Губы искривляются в чем-то непонятном. Это вряд ли улыбка. Это вряд ли печаль. Он закрывает глаза и считает вновь. Медленно, до десяти, как она и просила. Ну сколько можно? Мама… Хосок уже собирается открыть их, как ощущает легкое прикосновение к своей руке. Прикосновение, которое он не может игнорировать. Человек забирает у него остаток шоколадки и обхватывает следом ту ладонь, что ее безнадежно сжимала, слегка поглаживает кожу, успокаивая безмолвно. Тот кто-то, кого Хосок на самом деле знает, смотрит на него сверху вниз и просит подняться, слегка потянув на себя. Когда Чон решается и открывает глаза, шоколадки в руках напротив не оказывается, и нигде не видно знакомой обертки. Юнги смотрит на него, не отводя глаз, от него исходит нежность и тепло, несмотря на обманчивую внешнюю суровость. Он не глядит с жалостью, он такой давно знакомый, такой ближе некуда, временами слегка хамоватый с окружающими, но никак не с Хосоком, смотрит на него с любовью каждый день и неважно, что бывают ссоры, бывают откровенно паршивые дни, этот взгляд не меняется. Не меняется его «я рядом» блестящее в глазах, и сейчас он слегка треплет волосы над его ухом, смахивает застывшую влагу с подбородка и говорит: — Хоби, поднимайся, пошли домой, — замолкает на пару секунд, бросает быстрый взгляд на кабинки, зависшие наверху, еле заметно хмурится, — но сначала, давай, раз уж мы здесь, прокатимся вместе на колесе обозрения. Правда, я немного боюсь высоты, — признается, хотя Хосок и так это знает. Чон, на самом деле в куда большей растерянности от того, как Юнги узнал, где он, чем от неожиданного предложения. — Потому по сторонам, вниз смотреть не смогу, буду только на тебя глядеть. А ты смотри, рассказывай мне как там, хорошо? — ладонь сжимают сильнее, и Хосок совсем не против её тепла в своей. Совсем не против быть его глазами там, наверху, пусть ему и самому немного боязливо. Он тоже будет достоин этого доверия. Хочет быть рядом. Позади него крутится карусель, все эти деревянные лошадки разных цветов с разноцветными нарисованными поводьями бегут в бесконечном кругу, из которого ему самому давно пора выбираться. Хосок знает, конечно же, все не закончится как по мановению волшебной палочки. Ее голос, ее образ, ее необычные прозрачные крылья в подкорке, внутри, и они будут порхать в сознании время от времени. Его волшебная стеклянница навсегда останется где-то там. Понимаете? Нет? Ну а как же иначе? Ее хороший мальчик вырос, всё так, но тот ребенок в глубине души будет возвращаться к карусели и считать до десяти, закрыв лицо маленькими ладошками, он будет стоять в ожидании ее появления. Для него мама, его любимая волшебная стеклянница, несмотря ни на что, останется особенной. А взрослый Хосок в тот момент переплетет их с Юнги пальцы, сожмет его ладонь сильнее и произнесет, не опуская взгляда: — Юнги-я, я люблю тебя. Я всегда буду рядом.