Стеклянница

— Девять, десять, — досчитывает Хосок и открывает глаза. Мамы рядом не оказывается, он оглядывается вокруг, но ее нигде нет. Только незнакомые люди с детьми снуют туда-сюда. Играет не стихающая музыка, и смех разносится то там, то здесь. Он непонимающе вертит головой и находит рядом тот самый шоколадный батончик, который мама не отдала ему сразу. Сжимает его в ладошках и продолжает рыскать глазами по толпе в надежде зацепиться за родное лицо. Фонарики и гирлянды сверкают вокруг огоньками, а шоколадка в руках начинает потихоньку таять. Ему становится немного страшно, когда какая-то женщина подходит и спрашивает, не потерялся ли он. Хосок отрицательно качает головой и говорит, что его мама сейчас вернется. Она тут, недалеко, отошла только, чтобы что-то спросить. Женщина верит и не задает лишних вопросов, идет, куда шла до этого. Хосок вздрагивает, ощущая небольшой холодок по коже, он сжимает губы и закрывает глаза, пробует снова посчитать до десяти в надежде, что теперь она появится перед ним. Наверно он что-то неправильно сделал, цифру там пропустил, потому она спряталась и не выйдет, пока он не исправится. Он считает сначала. Опять и опять, открывает глаза, но она так и не появляется. А огоньки тихонько гаснут один за другим, возвращая ту самую темноту, которая мальчику не нравится. Он пытается оправдать ее, припоминает себе, какой она была тогда, высоко на колесе. Пытается оправдать маму, чтобы не разреветься вслух из-за того, что ее нет уже так долго. Ноги мерзнут, как и пальцы на руках. Он прячет их в карман вместе с шоколадкой и рассматривает людей, которых вокруг тоже становится все меньше. Замечает знакомого мужчину из больницы, идущего в его сторону. Хосок заглядывает ему за спину, все надеясь найти там мать. Но она все не появляется. Что же с ней, где она? Почему не приходит? Мужчина подходит все ближе, а Хосок вдруг взрывается, начиная рыдать в голос, привлекая внимание взрослых и детей, проходящих мимо. Дети спрашивают у родителей, почему мальчик так сильно плачет? А родители предполагают, что он просто испугался одного из аттракционов. Мальчик плачет все сильнее, но не сдвигается с места. Он все ждет, что она подойдет, притянет его к себе, обнимая, и скажет, что не стоит бояться. Он такой трусишка. Она рядом. Она ведь обещала ему быть рядом. Он дрожит всем телом и сквозь пелену слез видит только того мужчину, присевшего напротив него на корточки и, кажется, спрашивающего, где его мама. Хосок не знает. Где же она? Почему всё не появляется? Сколько можно прятаться от него, ему же страшно. Мужчина берет его за руку и просит не плакать. А мальчик не слушает, продолжая лить слезы, так, что гудит голова и глаза щиплет от непрекращающегося потока соленых капель. Дядя всё просит его успокоиться, говорит что-то еще, он так странно смотрит на него. И опять это сочувствие на его лице, мальчик видеть его не может. Зачем они так смотрят на него? Они должны разыскать его маму, вдруг она потерялась и ищет его, вдруг она вернется и не найдет на месте Хосока и испугается, решит, что его украли. Мальчик не должен этого допустить, он дождется её. Поэтому он отдергивает руку и хватается за ограду, около которой она его оставила. Он не слушает дядю. Тот все ему врет. Мама бы не вернулась без него в больницу, ее там нет, Хосок уверен. Она бы никогда не оставила его тут одного. Он плачет навзрыд, а дядя тянет его к себе, все упрашивая перестать, напоминая, что он большой мальчик и не должен себя так вести. Хосоку все равно, сейчас все равно, ему страшно и грустно, и она все не появляется, и, пока не появится, никуда он не уйдёт, будет кричать и плакать еще сильнее, если потребуется, но дождется её возвращения. Он так любит свою волшебную стеклянницу. Хосок сидит в знакомом кабинете мамы Юнги, шмыгая носом и утирая сопли. Сжимает шоколадку в кармане моментами и обводит взглядом светлеющее небо за окном. Ему хочется спать, но он подавляет в себе это желание, пощипывая себя по коленке и напоминая о маме, которая все ещё так и не пришла. Его пальчики отцепляли от ограды двое, они что-то говорили ему, шептали и даже злились уже по итогу, а Чон не слушал, только рыдал и звал ее. Он не имел права уходить без нее. Она ведь обещала, что они прокатятся на карусели вдвоем. Хосок – мамин любимый мальчик, она бы не ушла без него. Не ушла бы, он знает это лучше всех. А потом перед ним появилась мама Юнги, она похлопала его по плечу и попросила выслушать ее. Хосок все еще не хотел слушать, но ведь тетя была так добра к нему в прошлый раз. Она ему понравилась и совсем не казалась обманщицей. Поэтому он отпустил ограду, позволив взять себя за руку. Тетя сказала, что все объяснит и расскажет, где мама, что нет смысла ждать ее здесь, он только замерзнет совсем. Хосок сидел теперь в ее кабинете и не мог понять, когда небо успело просветлеть. Почему тетя все еще не объяснила ему толком, где мама и когда она уже придет. Он хочет обнять ее и сказать, что больше никогда не отпустит, не позволит ей потеряться. Тетя просит его выпить теплый напиток, который она поставила напротив него некоторое время назад. У мальчика болят глаза, он, похоже, выплакал много слез, целое море, не меньше, ему горько и печально. Больно, но совсем не так, как во время приступов, которых, к слову, в последние дни было все меньше и меньше. Дверь за его спиной тихонько приоткрывается, и в нее кто-то бесшумно проскальзывает. Тетя глядит на вошедшего и подзывает к себе без слов. Хосок не оборачивается, расстроенный, он сжимает ручку кружки, но так и не решается отпить из нее хоть немного. Возникший возле тети Юнги, удивляет только самую малость, ибо нет сил на большее. Он так устал и так соскучился по ней. — Мама скоро придёт? — спрашивает он, неосознанно кривя губы. Тетя переводит взгляд на Юнги и кивает ему непонятно на что. Мин тоже выглядит расстроенным, и Хосок не спешит спросить чем. Он ещё обижен на него и сейчас больше обеспокоен за маму. — Хосок-а, — начинает тётя, ее взгляд становится таким же, как и у них всех, у этих грустных людей в одном из фильмов в телевизоре. Его лицо сейчас, тоже так выглядит? — Твоей маме пришлось срочно уехать, — мальчик вскидывает на женщину глаза и ушам своим не верит. Мама не могла его оставить, она бы и его с собой взяла. Хосок ведь хороший мальчик. Мама любит его, она очень любит его. Она и тогда, на карусели, ему это говорила и вдруг уехала, оставив его одного? — Неправда, — голос снова садится, губы вздрагивают, а к глазам подкатывает очередной поток слёз, — мама бы взяла меня с собой. Вы всё врете! — его голос срывается на крик, и он вскакивает на уставшие ноги. По щекам скользят слезы. Не нужно было слушаться эту женщину, он должен был оставаться на месте. А из-за нее он ушёл, и теперь... Пораженный последней мыслью он несется к двери, но не добегает до нее. Юнги хватает его за предплечье и дергает на себя. — Хоби, перестань, дослушай, — просит он. Этот обманщик, этот предатель. Хосок вырывает руку, отстраняясь от него подальше, и, глотая слезы, кричит ему: — Это ты во всем виноват! Из-за тебя мама стала грустной, она раньше такой не была. Она говорила, чтобы я не дружил с тобой, и была права, — быстро выдает он, еле успевая глотнуть воздуха. Горло болит, как и глаза, но ему совсем не до этого. И ему не стыдно сейчас за эти слова. Он зол, он обижен и должен выговориться, потому что так больно. Сердечко очень сильно стучит, и она не возвращается. Она все не возвращается, Хосок не может поверить, что опять сделал что-то не так. Сделал что-то настолько ужасное, что она решила оставить его прямо в парке и уехать по каким-то там срочным делам. Его мама не такая совсем. Она самая лучшая на свете. — Твоя мама плохая! — кричит ему вдруг в ответ Юнги, и Хосок замечает слезы, собравшиеся в уголках его глаз. — Я ни в чем не виноват, я, наоборот, помог, — убеждает он. — Если бы она и дальше оставалась рядом, ты бы никогда не выздоровел и даже умер. Звонкая пощечина, прилетевшая в лицо, прекращает поток его откровений. Он шокированно взирает в лицо матери, стоящей напротив, и не может поначалу поверить в действительность. Она его ударила? Впервые в жизни мама его ударила. Она никогда не поднимала на него руку до этого. Никогда, сколько бы он ни проказничал. Даже когда разбил окно в школе. Когда его, бывало, ругали учителя на школьных собраниях. Она только разговаривала с ним, очень редко повышая тон, но ни коим образом не проявляя рукоприкладства. А сейчас ударила. Ударила его из-за правды. Юнги стало жутко обидно. Он сжал зубы, прижимая ладонь к покрасневшей щеке, и обратил свой взор на не менее удивленного произошедшим Хосока, стоящего за ее спиной. — Мама ударила меня из-за тебя, — как-то глухо, словно не веря собственным словам, прошипел он, — впервые ударила, — словно всё еще не веря, он утер слезинку, скатившуюся вдоль щеки, — ты такой же плохой, как и твоя мама, — злобно кинул он, уворачиваясь от маминых рук и отходя на пару шагов назад. — Я не плохой, — Хосок все плакал, до того было обидно, — я хороший мальчик. Я хороший. — Малыш, Юнги просто не в себе, ты хороший, конечно же, ты хороший, — разрываясь между мальчиками, пока решив отдать предпочтение и без того разбитому, нежно проговорила женщина, опускаясь перед ним на колени. — Мама тоже хорошая, — хмуря брови, бросая взгляд то на Юнги, то на тетю, добавил Хосок. — Она не плохая. Она самая самая хорошая. Моя волшебная стеклянница, — сглатывая слезы, продолжил мальчик, голова гудела, и хотелось лечь и заснуть. Затем открыть глаза и найти ее рядом, улыбающуюся ему и заверяющую, что все это было только сном. Страшным сном. Неудачной шуткой. Неважно, она уже рядом. И всегда будет рядом с ним, как и обещала. Хосок – мамин любимый мальчик, и это никогда не изменится. * * * Через три дня, в воскресенье, приезжает бабушка, которую Хосок даже не помнит. Она улыбается, пытается погладить его по голове, но Хосок не даёт, отстраняясь. Так его может гладить только мама. Только она. Бабушка не обижается, что он смотрит на нее с подозрением, говорит, что они виделись всего пару раз, когда он родился, и поэтому, конечно, он ее не помнит. Хосоку неважно, правда Это, или нет, неважно, где она была всё это время и почему не приезжала к ним в гости, не проведала его ни разу в больнице раньше, важно только: — А мама скоро вернется? — он так много должен ей рассказать. Мама порадуется, узнав, что за эти дни у него почти не было приступов, больше ни разу не шла кровь носом, и ноги больше не отказывают, онемев до крайней степени. Хосок уже представляет, как мама будет улыбаться, глядя на него, прижмет к себе крепко-крепко и скажет, что скоро они вернутся домой, а после – снова сходят на те аттракционы. Еще раз поднимутся на колесе обозрения и в этот раз обязательно прокатятся на карусели. Он знает, что простит ей все на свете, как только она придет. Ей нужно всего лишь появиться, он так соскучился по ней. — Хосок-а, — этот тон... Каждый, кого он спрашивает о ней, начинает именно так, с той же интонацией и наверняка с тем же выражением лица. Хосок не смотрит, он переводит взгляд на окно и зацепляется взглядом за птицу, сидящую на ветке. Быть может, она знает, где его мама, — милый, мама сейчас очень занята, но, как только уладит все дела, сразу приедет, — голос бабушки садится к концу, Хосок смотрит на птицу. А она не смотрит в ответ, и, конечно же, ничего ему не отвечает. Но по крайней мере не врёт. * * * Он удивительно быстро идет на поправку, хотя поначалу отказывается есть, пока мама не вернется. Знакомый дядя говорит, что тогда передаст это маме, и это ее наверняка очень расстроит. Хосок совсем не хочет, чтобы мама расстраивалась или грустила. Он хочет, чтобы она скорее закончила дела и вернулась. Хочет хоть на время уверовать, что причина только в этом. В этих неотложных взрослых делах. Поэтому начинает есть, даже когда правда не особо хочется. К нему постоянно приходит бабушка, в последнее время она приносит ему всякие вкусности. Он вываливает их на кровать после ее ухода и перебирает, пытаясь выбрать, с какой бы начать, а какую оставить на потом. Затем вспоминает о шоколадном батончике, который хранит в кармане куртки, так, чтобы никто не нашел. Вытаскивает его, подскочив к шкафу. Улыбается грустно и прячет обратно. Она вернется, и они съедят ее вместе. Хосок – хороший мальчик, он потерпит. Когда темнеет, к нему заходит мама Юнги, она тоже очень часто его навещает, спрашивает, как он себя чувствует. Задает другие, порой странные и непонятные ему вопросы, похлопывает его по голове и улыбается добро. Иногда Хосок замечает у порога и Юнги, но тот не проходит в палату, только мнется там, а затем исчезает. Похоже, он все еще обижен, а Чон, кажется, с ним солидарен. Тетя как-то упоминает, что Юнги очень грустит и хочет извиниться за то, что тогда наговорил, но ему стыдно, и он гордый, потому все не решается. Она просит не держать на него зла, он тоже страдает. Хосок говорит, что и не держит. Он хороший мальчик и умеет прощать. Мама тоже говорила ему, что способность прощать – прекрасное качество человека. Прощение часто даёт надежду даже там, где, казалось бы, ее уже нет. Тетя согласно кивает, накрывает его одеялом и желает спокойных снов. Вслед за ней заходит другая тетя, она садится на стул неподалеку и, как он сам это назвал, охраняет его сон. Хосок ведь боится темноты. Первые дни без нее он почти не спал, напуганный еще больше после резкого пробуждения среди ночи. Тогда ему казалось, что в темноте шевелятся предметы, он повернулся и потрогал кровать, то место, где обычно лежала она, но ее рядом не оказалось. Ее не было. А силуэты начали подкрадываться все ближе, Хосок задрожал всем телом, затаив дыхание, слезы брызнули из глаз сами собой, и он закричал. Дверь позади него чуть погодя открылась, и в проеме появился тот дядя-врач. Он заверил, что нечего бояться, он посидит рядом. Хосоку снова стало стыдно, что он плачет. Дядя наверняка потом расскажет маме, как он капризничал. А он ведь уже большой мальчик и не должен себя так вести. После того случая, кто-то постоянно начал оставаться рядом. Все эти дяди и тети были на дежурстве, как ему однажды ответили на вопрос «не скучно ли им сидеть тут и охранять его сон?». С улыбкой сказали, что нет, если ему так спокойно – то спокойно и им. Все в порядке. Птичка больше не садилась на ту ветку за окном, она тоже улетела куда-то, по своим, наверное, взрослым, птичьим делам и не возвращалась больше. Проводя пальчиками по оконному стеклу, Хосок подумал, что быть взрослым – это совсем не так круто, как убеждали его дети из соседних палат. Это ловушка, и, похоже, он совсем не хочет в неё попадать. Юнги все же перешагнул порог его палаты перед самой выпиской. Через пару часов к нему должна была заехать бабушка и они поехали бы к ней домой. «К нам домой», — как поправила она его. Теперь это и его дом. Мин прошел к его кровати и застыл, он выглядел немного хмурым и постоянно отводил взгляд, смотря куда угодно только не на него. Он не умел извиняться, и сейчас ему было трудно сделать это, даже после сотни репетиций перед зеркалом. — Прости, — в итоге выдал он и заглянул Хосоку в глаза, — прости, что сказал тогда все эти грубые слова. Я не должен был, но так разозлился, и вот это всё… Прости меня, Хоби, я хотел бы и дальше быть твоим другом, — он выглядел виноватым и малость смущенным, совершенно не похожим на того мальчишку, обозвавшего его впервые. Хосок улыбнулся, разглядывая его лицо. Прощение — добродетель. Он протянул руку к ладони Юнги и пожал её. Мама гордилась бы им сейчас, пусть она и недолюбливала Юнги, она гордилась бы его поступком. Он поступает, как большой мальчик. Ее любимый, хороший мальчик. * * * Он сбегает из дому за два дня до своего дня рождения. Сбегает на те аттракционы, еле-еле вспоминая, что говорила тогда мама дяде-таксисту. Задирает голову в надежде зацепиться взглядом за знакомое колесо обозрения. У него снова мерзнут руки, потому что он забыл перчатки, а в кармане лежит купленный ей шоколадный батончик. Вдруг она там и ждёт его. Бабушка все повторяет, что мама занята, она так занята, что даже не может поговорить с ним по телефону, хотя с остальными, по их словам, похоже, разговаривает. Хосок совсем не глупый, он еще далеко не взрослый, но способен почувствовать, что они чего-то не договаривают или, если быть точнее, даже врут. Через два дня ему исполнится восемь, он уже не маленький, и, раз они не ищут ее, он сам ее найдет. Он отыщет свою волшебную стеклянницу, Хосок ведь так ее любит. И она любит его. Он выходит и заходит в другой автобус, оглядывается постоянно по сторонам и спрашивает прохожих об аттракционе, на их обеспокоенные взгляды отвечает, что там его ждет мама. Мальчик хочет сделать ей сюрприз. Когда знакомое колесо виднеется впереди, Хосок улыбается так сильно, что болит лицо. Он срывается с места и бежит к светящимся переливающимся огонькам. Что-то внутри говорит, что она там. Она ждет его и всегда ждала, все эти пять месяцев. Сейчас он обнимет ее крепко-крепко, а она привычно погладит его по волосам и скажет, что любит. А все остальное ему и неважно. Главное, чтобы рядом была и больше никогда не оставляла. Он ненароком врезается в какого-то дядю, извиняется и снова ускоряется. Дыхание сбивается, и он выискивает взглядом карусель, то самое место. Её. От волнения его немного потряхивает, и он сжимает в кармане шоколадку, которая, похоже, вновь начала таять. Она вкусная даже такая, верит Хосок. Вкусная, потому что куплена ей. Вкусная, потому что они съедят ее вместе. Так что неважно, сколько раз она таяла и замерзала за все это время. Сердце скачет в груди, и огоньки кажутся все ярче. В воздухе витает аромат сладкой ваты и карамели, совсем как тогда. Всё почти такое же, как тогда. Перед ним проносятся сиденья в виде животных и карет, и на них смеются незнакомые дети и взрослые. Хосок ищет глазами родную фигуру, подходит к тому самому месту, и улыбка медленно слетает с его губ, обращаясь в дрожь. Её тут нет. Он проводит пальчиками по холодному металлу ограды, отделяющей его от карусели, присаживается на небольшой выступ, на котором тогда она оставила ему батончик, и смотрит вниз, чтобы не видеть чужой радости в тот момент, когда внутри у него все ноет от боли и разочарования. «Не нужно смотреть вниз, посмотри по сторонам», — звучит ее голос в голове. И Хосок поднимает голову, чтобы натолкнуться им на тех самых счастливых людей вокруг. Губы дрожат, и мальчик сжимает их сильнее, сдерживая слезы. Он не должен плакать. Ему нужно закрыть глаза и досчитать до десяти. Веки опускаются, и он считает, медленно-медленно, полный надежды на её появление. — Девять, десять, — Хосок боится открыть глаза, как вдруг кто-то касается его плеча, и с глаз срываются слезы. Он распахивает веки и смотрит, желая скорее броситься в теплые объятия. Вот только напротив него совсем не она, а мама Юнги. Женщина смотрит на него с теплом и беспокойством. Она похлопывает его плечу. После выписки из больницы тетя и Юнги словно становятся его второй семьей, они часто заезжают к ним с бабушкой, и последняя этому только рада, как и он сам отчасти. Тетя показывает ему новые игры и разговаривает о разном, вытягивая из него слова, даже когда ему, казалось бы, и не хочется говорить. Юнги рассказывает еще много новых вещей, только смотрит часто совсем по-другому, как-то виновато, он похоже, все еще корит себя, хотя Хосок уже не раз убеждал его, что давно простил. Юнги единственный, кому он редко, но позволяет провести по голове, поглаживая. Его прикосновения совсем не такие, как у мамы, с ней конечно не сравнится никто, но у Юнги они тоже приятные, поэтому он все реже уходит от них. Тетя опускается перед ним и говорит что-то. Хосок следит за движениями ее розовых губ, накрашенных, как и всегда, той же помадой с не меняющимся оттенком. Его же мама и вовсе, помнится не красила губы, и они всегда были мягкими, когда она целовала его. Звуки ненадолго исчезают, и он даже не замечает, что плачет, только смотрит всё на эти двигающиеся губы напротив. Он не знает сколько длится это оцепенение, рядом с тетей возникает грустный Юнги и вдруг окликает его, помогая выйти из этого состояния. И возвращаются звуки, и радостный смех, и сладкий запах, приятно щекочущий обоняние. И не хочется больше улыбаться. Он оглядывается еще, и еще, ощущая, как сдавливает шоколадку в кармане всё сильнее. Она не придет. Наверное, она устала и от него в том числе. Наверное, так ему и надо, а иначе она бы уже вернулась, правда? Он подходит к Юнги, берет его за руку и тянет к выходу из парка, не сказав ни слова. Они не должны быть тут. Мин шагает сначала чуть позади, затем ровняется с ним и сжимает его холодную ладонь покрепче, надеясь, что в скором времени она отогреется. Он ничего не спрашивает: знает, что сейчас совсем не время. Ни сейчас, ни позже, возможно, и никогда. * * * Хосок думает, что в день рождения его разбудит мама. Она, как и всегда, приляжет рядом, погладит его по голове и скажет, что пора вставать, скажет: «Хосок-а, сегодня особенный день. Сегодня твой день рождения». Неважно, в больнице это будет или дома, увидев ее, он улыбнется и сразу поверит, что этот день и правда особенный. Мальчик лежит на кровати почти до обеда, но в этот раз она так и не появляется. Он уже давно не спит, просто лежит с закрытыми глазами и надеется. Сегодня же его день рождения, особенный день, она сама так говорила. Уж сегодня-то она точно должна вернуться. Ему все же приходится вылезти из кровати и пойти умыться. Бабушка, наверное, ушла в магазин с утра, она что-то говорила вчера про праздничный ужин. Хосок подходит к зеркалу и чистит зубы, глядя на свое отражение. Он совсем не изменился с прошлого года и, кажется, даже не подрос ни на сантиметр, это как-то обидно. Такими темпами он даже Юнги не догонит, а хён не такой уж и высокий, к слову. Хосок одевает свою самую красивую синюю майку с супергероем и брюки, которые недавно купила бабушка. Мама наверняка приедет вечером с тортом. С тем самым, который обещала, который со свечками. Она наверняка готовится и потому не появилась с утра, а он уже успел расстроиться. Мальчик вприпрыжку заходит на кухню и находит записку на столе. Написано, что вечером его ждет сюрприз. Губы моментально разъезжаются в улыбке, он так ждал этого дня. Дня, когда она вернётся. Хен и тетя в этот раз обязательно с ней подружатся, когда познакомятся поближе, узнают её и поймут, какая она замечательная. Мама наверняка расскажет им о своем путешествии и пообещает больше никогда его не покидать. А если и решится, в этот раз Хосок ни за что ее не отпустит, он не закроет глаза и не станет считать до десяти. Если ей куда нужно, мальчик поедет с ней. Тем более теперь, когда он почти выздоровел. Время до вечера как назло тянется ужасно долго. Бабушка заходит к нему в комнату и говорит, что скоро все будет готово и пока ему не стоит выходить. Хосок обещает, что и носа не покажет. Они могут на него положиться. Ему кажется, что он весь дрожит от нетерпения, и какой-то фильм, который он начинал смотреть ранее, теперь видится таким бессмысленным и непонятным. По правде говоря, Чон даже толком не следит за происходящим на экране. Он сжимает пальчики и поглядывает на дверь, с нетерпением ожидая, когда она распахнется и покажется мама с тортом в руках. Вдруг неожиданно его фантазии прерывает погасший свет, Хосок жутко пугается резко накрывшей все темноты, он уже было подрывается к двери, как та приоткрывается, и чьи-то руки вносят торт со свечками. Мальчику поначалу не видно в чьих он руках, впрочем, это и не нужно, он уже знает. Думает, что знает. — С днем рождения тебя. С днем рождения тебя, наш любимый Хосок-а! — различает веселые голоса бабушки, тети и Юнги, мальчик. Но его любимого, похожего на нугу, среди этих голосов не оказывается. Он вглядывается в подошедших поближе, заглядывает им за спину, позабыв о торте. — Загадай желание и задуй свечки, малыш, — радостно говорит ему бабушка держащая тот самый торт. А Хосок смотрит на него, на шоколадный весь такой, с клубничками и с кремом, и не может даже улыбнуться. Он глядит, как горят свечки, и сглатывает вдруг образовавшийся в горле ком, а в глазах уже скапливаются слезы, через пелену которых огоньки искажаются, но продолжают гореть. Хосок сжимает свою футболку, резко отворачивается от них и начинает тихо рыдать, рухнув на кровать. Ему так стыдно, он, наверное, сейчас очень расстроил бабушку, и тётю, и Юнги. Пусть те так ничего и не говорят, а когда хён вроде хочет подойти, тетя шепчет ему, что сейчас не время, чуточку позже. Хосоку так стыдно, но он никак не может остановить эти слезы, не может перестать шмыгать носом, и вся подушка уже пропиталась ими, теперь она тоже влажная. Ему так стыдно, что он повел себя вот так, он и правда совсем не вырос, наверное, поэтому она и не пришла. Ей не нужен такой плакса. Он больше не её любимый мальчик, а может, никогда на самом деле и не был им, она устала от него. Ему так стыдно и больно, что трудно дышать, а с губ вдруг срывается скулеж, как у брошенного под дождем замерзшего щенка. Голова начинает кружиться, когда он отнимает ее от подушки и пытается пойти в ванную умыться. Слезы все идут и идут. Он так любит её, даже если она его больше нет. Мама – его волшебная стеклянница, и это не изменится. Он вдруг застывает, не дойдя до двери, и закрывает глаза. «Хосок-а, — шепчет мама в его голове, — закрой глаза и медленно досчитай до десяти» Хосок глотает слезы и считает, растягивая каждую цифру, как только может. Утирая нос и вытирая руки об футболку, он считает. Приоткрывает мокрые ресницы и глядит на дверь цвета лесного ореха. «Хосок-а, я люблю тебя», — говорит она ему совсем как тогда. Он разворачивается, но не находит ее нигде. Только знакомые вещи и горящие светильники, стоящие по обе стороны от кровати, свет в которых вновь появился, как только он начал рыдать и гости вышли из комнаты. Голова ужасно тяжелеет, и он понимает, что хочет спать. Он вдруг очень-очень хочет спать. Хосок так устал, так сильно, что падает прямо там, где стоял, и засыпает, не обращая внимания ни на поврежденную при падении ногу, ни на растущую на голове шишку.