Чистый разум.

Осень в Надоре холодная, неласковая. Ричард уже пожалел, что сбежал из опостылевшего особняка и направился в горы. Дома, конечно, немногим теплее, а в ледяной постели невозможно уснуть, но дома хоть не капало с потолка, да и лучину можно было зажечь, в то время как сейчас Окделл шёл под мелким ещё дождиком и дрожал от холода. Через неделю он едет с дядей Эйвоном в Лаик. Полгода его не будет дома, так что сегодня...сегодня можно и пройтись. Дорогу назад он не запомнил, тем более что солнце уже давно скрылось за тучами и не могло осветить путь. Было страшно, грустно и холодно, причём холода было значительно больше, чем страха и грусти. Кутаясь в возмутительно тонкий плащ, Ричард медленно шёл по узкой горной тропе и пытался понять, что же ему делать. Тут он увидел всего в полусотне бье впереди тёмный просвет в скале и прибавил ходу - дождь усиливался, а в пещере должно быть сухо. Так и оказалось, Ричард смог сесть на какой-то камень недалеко входа и вылить воду из сапог. По телу юноши прошла короткая судорога, он зябко поёжился и беспомощно огляделся по сторонам. Пещера оказалась неожиданно уютной. Небольшой, тёмной, холодной, но по необъяснимой причине в ней всё равно было уютно. Камень, на котором Ричард сидел, и вовсе был гораздо теплее, чем можно было предположить. Ричард, помедлив, прилёг на камень и чуть не застонал от удовольствия - тепло, хорошо, спокойно...дома такого не было. Герцог Окделл устроился на камне поудобнее, накрылся плащом и выглянул наружу. Снаружи шёл дождь, ливень, начиналась гроза. Юноша поёжился - он боялся молний и грома, такие ночи он старался проводить в постели под одеялом, если только матушка не собирала всю семью на молитву при свечах. Свечи, конечно, грели, но под одеялом как-то спокойнее. Впрочем, сейчас Ричард был в безопасности. Гроза снаружи, дождь снаружи, а он лежит на тёплом камне, отогревается и любуется дождём, восторженно, зачарованно. Мыслей в его голове обычно было много, очень много, слишком много, и ни одну он не мог обдумать до конца, но сейчас мыслей не было, были только дождь и тепло. Юноша непроизвольно улыбнулся - до чего же приятно оказалось просто лежать и не думать ни о Талигойе, ни об Эсператии, ни о семье, ни даже о самом себе. День был нелёгким для подростка, да и прогулка сделала своё дело: его сморил спокойный, крепкий сон. Ему не снилось ничего. Вернее, он во сне ничего не видел, были только ощущения. Что-то твёрдое и тёплое под собой, запах камня и свежей воды, биение собственного сердца, ток крови по сосудам, удары капель о камни, грубая ткань колета и штанов, привычный лёгкий голод, лёгкий прохладный ветерок и непривычная пустота где-то внутри. Такая странная, такая приятная. Почему он раньше не знал, что такое возможно? Впрочем, этой мысли в его голове тоже не было, она была попросту лишней. Вспоминались только ощущения, чудесные, позабытые: объятия отца, запах праздничной еды, смех сестёр, тепло и уют родного дома, шершавая кора под ладонями, вкус свежего яблочного пирога. А к утру сон растаял, но тяжёлые мысли не вернулись. Ричард проснулся в прекрасном настроении, впервые за пять лет. Выглянул наружу и вдохнул полной грудью чистый воздух, после чего пошёл по тропинке назад. Его ищут чуть меньше суток, не стоит заставлять родных волноваться ещё сильнее. Эйвон Ларак заметил неладное, ещё когда Мирабелла передавала ему на руки своего сына с вещами и конём. Он не раз видел мальчика раньше, но сегодня Ричард был...иным. Глаза смотрели на мир светло и ясно, а подобное выражение лица граф Ларак видел разве что у совсем маленького сына, и то нечасто. Но у Ричарда - никогда. Последующие несколько дней только утвердили Эйвона в мысли, что племянник повредился в уме. Нормальные люди не приносят своим дядям букеты из окрашенных в жёлтый и красный листьев. Нормальные люди не спрашивают у служанок в трактире, какой их любимый цвет. А главное, у нормального человека не может быть таких ясных, прозрачных серых глаз, сияющих чистотой и добротой. Эйвон постепенно пришёл к выводу, что знакомить племянника со Штанцлером не стоит, нужно сперва убедиться, что Ричард способен осознать, что от него хотят. И чем ближе они были к Олларии, тем большие сомнения по этому поводу были у Ларака. Но у состояния Ричарда оказался неожиданный...плюс или минус, Эйвон ещё не понял, но мальчика хотелось защищать. Он пробуждал в окружающих родительские чувства. На постоялых дворах герцогу выделяли лучшую комнату, служанки трепали мальчишку по голове, а самого графа Ларака то и дело просили быть поаккуратнее с "милым юношей". Милый юноша хрустел свежими яблоками, смотрел на мир чистыми серыми глазами и всем своим видом показывал, что ему всё решительно нравится. А ведь герцогиня строго велела Эйвону держать Повелителя Скал на хлебе и воде, не позволять глазеть по сторонам и разговаривать с простонародьем. Поручение Мирабеллы Эйвон не мог выполнить, как смотреть ей в глаза после возвращения - не знал. Решил нагло врать. В Олларию они въехали не вечером, как изначально планировал Эйвон, а утром, как и полагалось, потому что тащить племянника к Штанцлеру в таком состоянии бессмысленно и даже опасно. Оставалась надежда, что в Лаик к Ричарду вернётся разум, но надежда была призрачной и необоснованной. Одно радовало: Ричард на прощание крепко обнял дядю, тепло попрощался и пообещал вести себя хорошо. И на душе стало значительно легче. Да ну их, Штанцлера с Мирабеллой, такой Ричард Эйвону решительно нравился. И граф Ларак помолился Создателю, чтобы тот уберёг юношу от презрения сверстников и ненависти Арамоны. Эстебан Колиньяр непонимающе смотрел на Ричарда Окделла. И это - Человек Чести? Вместо того, чтобы оскорбиться и вызвать "навозника" на дуэль, на худой конец просто броситься с кулаками, герцог посмотрел на Эстебана чистыми серыми глазами и непонимающе склонил голову. - Я вам не нравлюсь? - грустно спросил надорец, - Почему? Я вас чем-то обидел? - Э-э-э, нет... - Тогда почему вы назвали меня свиньёй? - склонил голову Ричард, и в глазах читалось настолько искреннее непонимание, что Эстебану впервые в жизни стало неловко. - Потому что...ну, у тебя ведь на гербе свин, то есть вепрь, вот я и...решил показать, что знаю, кто ты, - нашёлся Колиньяр и попытался уйти прочь, но Ричард не позволил, загородив проход. - Вы хотите со мной познакомиться? Тогда можно просто Ричард. А как вас зовут? Понимаете, я первый день в столице и совсем никого не знаю. - Эстебан Колиньяр, - буркнул Эстебан в полной уверенности, что вот теперь Ричард перестанет так мило улыбаться и скривится в презрении к "навознику". - Будем знакомы, Эстебан. Я могу обращаться к тебе на "ты"? - протянул ему руку Окделл. Пришлось пожать. К счастью, дальнейшего разговора не вышло, слуга повёл Ричарда в положенную ему келью, а сам Эстебан направился к друзьям. Следовало прояснить один очень важный момент. Задирать Окделла они не будут. Нехорошо обижать душевнобольных, а Ричард был явно не в себе. Издеваться можно над унаром Карлом, он толстый, над Катершванцами, они смешно разговаривают, а над Окделлом нельзя, над ним природа и так вдоволь поиздевалась. А вообще, Ричард Эстебану даже понравился. Колиньяр не отказался бы от такого младшего брата. Итак, решено: задирать Окделла ни он сам, ни его друзья не будут. А вот понаблюдать за тем, как это надорское недоразумение будет отвечать на уроках и фехтовать, никто не мешает. Чует орган интуиции, это будет нечто. Орган интуиции, где бы он ни был, Эстебана не подвёл: на первом же уроке фехтования Ричард Окделл попросту отказался драться с ним. - Тебе ведь будет больно, если я тебя ударю! - аргументировал он. - Ты сперва попади! Да не бойся ты за меня, ничего со мной не случится, даже если ты попадёшь, - успокаивал его Эстебан и не верил ушам своим. Что он несёт? Он всё-таки убедил Окделла, что от учебной шпаги ещё никто не умирал. Не прошло и десяти минут, как Ричард выбил шпагу из его рук и виновато опустил голову. К вечеру всем унарам стало совершенно очевидно, что хотя с головой у Ричарда что-то не так, умственные способности совершенно не пострадали. Эстебан даже заподозрил, что мозг у Окделла появился именно из-за душевной болезни: нормальные люди не умножают в уме трёхзначные числа на четырёхзначные. Ментор по математике, которого с первого взгляда невзлюбили решительно все унары, даже похвалил надорца и освободил от домашней работы. Отец Герман решительно не понимал, кого же прислали в Лаик вместо юного Окделла. В то, что это и есть герцог Надорский, он не верил. Окделлы славились дубовыми головами, в которые что-то вбить можно только силой, а юный герцог оказался на редкость способным и старательным учеником. Он впитывал знания, как губка, и, несмотря на некоторые странности, нравился почти всем менторам. Разве что Арамона ворчал и всё искал повод выгнать сына Эгмонта из Лаик, но на то он и Арамона. А ещё герцог писал необычные и очень милые сонеты, в которых, пусть немного нескладно, воспевал то яблочные пироги, то родные горы, то рыжие волосы унара Константина, то белую кожу унара Валентина (Шабли утверждал, что оба были изрядно смущены, услышав столь неоднозначные сонеты, но и не подумали обижать Ричарда). Шабли начал коллекционировать стихи Окделла, чтобы потом, на выпуске, вернуть юноше с предложением издать сборник стихов. Не Дидерих, но вполне неплохо для шестнадцатилетнего. Кардинал требовал составить точную и подробную характеристику последнего Окделла. Что ж, отец Герман составил. Получилось следующее: "Юноша добр, послушен, молчалив, весьма умён и обладает незаурядными способностями к стихосложению и математике. Преподаватели отзываются о нём хорошо, однокорытники явно пытаются заботиться. Хорошо фехтует, религией интересуется мало, к олларианству отношение спокойное. Идеи окружения не разделяет. Тесно общается с Колиньяром, Савиньяком и братьями Катершванц. Остро нуждается в человеческом внимании." Вот так. Сильвестр сам поймёт, что с ним делать, хотя Герман полагал, что лучше всего отправить юношу на службу супрему или тессорию, где навык хорошо и быстро считать весьма кстати. Но кто он такой, чтобы выбирать будущее унару Ричарду? Тем более что тот, судя по всему, собрался отправиться с близнецами Катершванц на север. Что ж, Торка славится тем, что делает из дворян достойных людей. Только будет всё так, как решит кардинал, и никак иначе. А сонеты у Окделла действительно неплохо получаются. То, что Ричард не мог быть Сузой-Музой, было совершенно очевидно всем унарам и всем учителям, но не Арамоне. На его изрядно проспиртованные мозги очарование юного Окделла не действовало, потому бедняга получал оскорбления, едва не доходящие до рукоприкладства. Но, что Арно восхищало, переносил неудобства стоически. А ведь и не скажешь, что мечтательный и наивный Окделл может спокойно стоять и молча ждать, пока Арамона выговорится. Но стоял ведь, стоял и молчал, не обращая ни малейшего внимания на все попытки Капитана Свина его спровоцировать. В общем и целом, Арно очень нравился Ричард. И не только потому, что он всегда помогал с математикой, с ним просто было приятно общаться. Всегда выслушает, всегда поймёт, погладит по головке (Ричард вообще очень любил прикасаться к окружающим), скажет что-то непосредственное и поднимет настроение. Казалось, Дику просто приятно общаться со всеми однокорытниками, смешить их и осторожно гладить. Неудивительно, что когда Арамона попытался свалить самую весёлую выходку Сузы-Музы на ни в чём не повинного Дика, вперёд сделали шаг две трети унаров во главе с Эстебаном Колиньяром. Будь защитников Ричарда всего двое-трое, Арамона бы даже не моргнул глазом, а будь пятеро-шестеро, всё равно бы наказал, но против пятнадцати человек он не решился выступить. Хотя Арно отметил, что Валентин Придд не вышел из строя, хотя вполне мог. Зараза. Неужели ещё не забыл тот сонет о "коже белее хлопка и снега"? А ведь Константин вышел, хотя сонет про "волосы цвета осени" был написан куда позже. Конечно, унар Ричард имеет свои странности, да у кого же их нет? Зато нет во всей Олларии человека добрее. Да и считать в уме не каждый умеет. И в обиду его никто не даст, так-то, Капитан Свин. А время шло, пришёл День Святого Фабиана. Ричард держал на весу укушенную руку - ну зачем он решил погладить крысу? - и в сопровождении верных друзей шёл на площадь. Арно было страшно за Окделла, и он решил после распределения немедленно отвезти друга к лекарю. Судя по тому, как смотрели на страдающего Ричарда Эстебан, Паоло, Альберто, Северин и Константин, идея эта пришла в голову не ему одному. Значит, придётся поспешить. Рокэ Алва и сам толком не понимал, зачем назвал имя Ричарда Окделла. Кардинал на Совете запретил называть имя опального герцога, так что решение могло быть продиктовано врождённым желанием смешать всем карты. Ещё Алва не хотел, чтобы род Повелителей Скал пресёкся. Но главная причина была столь мелкой, что Рокэ даже не хотел о ней вспоминать. Он взял Ричарда Окделла в оруженосцы, потому что у него были прозрачные глаза. Когда юноша поднялся к Рокэ Алве, их взгляды на миг пересеклись. Тогда-то Рокэ и понял, что не зря назвал имя сына Эгмонта. Юноша смотрел на него спокойно, тепло, и от этого тепла стало не по себе. Не так смотрят на убийцу отца. Реакция была интересна, Рокэ твёрдо решил разгадать эту загадку, на что у него есть целых три года. Не успел он покинуть площадь, как ему преградили путь серьёзные, пусть и несколько напуганные оруженосцы во главе с сыном обер-прокурора. - Господин герцог, - важно начал Эстебан Колиньяр, - Ричард ранен, ему срочно требуется помощь лекаря. Мы можем быть уверены, что вы не причините вреда нашему другу? - Вижу, у герцога Окделла немало друзей, - насмешливо посмотрел на смутившихся юношей Алва, - Будьте спокойны, в моих интересах сохранить жизнь своему оруженосцу. Очень интересно. Боятся Первого Маршала, но куда сильнее боятся за однокорытника. Причём среди собравшихся были как старая знать, так и потомки "навозников", что навевало определённые мысли о характере нового Повелителя Скал. Руку он юноше вылечил. Ричард перенёс экзекуцию молча, лишь слегка скривился, когда Алва сделал надрез. А глаза у него и в самом деле оказались серыми и прозрачными, как тонкий лёд, но не холодными. На отца Ричард был похож очень отдалённо, разве только в общих чертах. А ещё он решительно не слушал Алву. То есть, слушал, но слышал явно что-то не то. Сарказм и насмешки не достигали своей цели, мальчишка просто тихо смеялся и смотрел прямо на Рокэ Алву. За те несколько дней, что Ричард провёл в постели, выздоравливая, герцог Алва получил дюжины две писем от его друзей. Во всех Ричарда поздравляли с эром, в двадцати спрашивали о его самочувствии, в шестнадцати спрашивали, что бы ему хотелось, в одиннадцати однокорытники выражали сочувствие и давали советы, как вести себя с Первым Маршалом Талига, в шести письмах были приглашения в гости, а два и вовсе были больше похожи на письма от возлюбленной, чем от друзей. К слову, Сильвестр ничуть не удивился поступку Рокэ Алвы. Более того: он признался, что на это и рассчитывал. И показал характеристику молодого герцога, составленную надёжным человеком. Подумать только: математика и сонеты, ни у одного Окделла не было талантов к этим вещам, а у Ричарда они вдруг прорезались. На дне рождения Её Величества Ричард был в новеньком сине-чёрном колете, который ему очень шёл. Юноша смотрел по сторонам, с восторгом воспринимая происходящее. Правда, Её Величество ему понравилась куда меньше, чем можно было предположить. А вот король, как ни странно, вызвал его расположение. Когда Рокэ покинул Катарину и отправился на поиски оруженосца, тот нашёлся близ короля. Фердинанд с явным интересом слушал рассказ Ричарда о Надоре. Речь Ричарда понравилась и самому Рокэ: юноша активно описывал не только величественные виды, но и запахи, и ощущения, прибегал к интересным ассоциациям и метафорам, производя впечатление ребёнка, который говорит о том, что ему нравится. Если бы прежний Ричард взглянул на себя теперь, он бы пришёл в ужас, смешанный с жалостью. Да, его разум очищен от лжи, наветов и молитв, и не вина камня, что от личности так мало осталось. Прежнее сознание угасло, новое же формировалось на тёплом камне в горах Надора, на жёсткой кровати в придорожном трактире, под тонким одеялом в холодной лаикской келье. Деревья без внимания садовника приобретают причудливую форму, так что же удивительного в том, что без внимания родственников и друзей семьи Ричард перестал быть таким, каким его хотели бы видеть? К обязанностям оруженосца он отнёсся серьёзно. Но так как никто толком не объяснил ему, в чём эти обязанности заключаются, он предположил, что оруженосец должен превратить жизнь своего эра в Рассветные Сады. Этим он и занялся. Заставил Кончиту пересмотреть меню эра Рокэ. Взял на себя корреспонденцию. Убрал подальше алкоголь. Решил, что эру нужно тепло и участие, и старался как можно чаще гладить того по голове, обнимать и говорить приятное. Конечно, эр Рокэ ругался, отчаянно сопротивлялся, даже пробовал прогнать Ричарда, но что он мог сделать с Повелителем Скал, который всерьёз решил сделать ему приятное? И пришлось бедному маршалу есть овсянку на молоке, пить компот и вовремя ложиться спать. Бедный маршал возненавидел тот час, когда взял в оруженосцы Ричарда Окделла, о чём то и дело сообщал всем желающим. Но Ричарду было глубоко плевать, что именно говорит этим восхитительным голосом его эр, потому что Первый Маршал в любой момент мог просто выгнать Ричарда из дома. Раз он этого не делает - ему нравится любовь и забота. Да и кому бы не понравилось? Ричард фехтовал, причём достаточно хорошо - что-то в его голове, что дало способность к математике, дало так же способность просчитывать свои ходы и ходы противника. Математика, чистая математика. Она же помогала писать сонеты. А кроме неё, были образы, запахи, звуки, ощущения. Больше ничего. Ричарда это вполне устраивало - он просто не помнил, как мыслил раньше. И теперь, сидя в кресле и слушая Августа Штанцлера, который настаивал на убийстве Алвы, он даже не планировал выполнять чужие требования. Рокэ Алва ему нравился куда больше Августа Штанцлера. Друг семьи обращался с Ричардом, как с идиотом, а ещё от него плохо пахло, и даже непонятно, что из этого нравилось Ричарду меньше. Видно, кансильер решил, что раз Ричард всё время витает в облаках, он не поймёт, что от него хотят, и выполнит любой приказ. Но с Окделлом нельзя обращаться, как с идиотом, в Лаик это поняли быстро, дома у Алвы - ещё быстрее. Ричард взял кольцо и покинул дом Штанцлера. Через три часа отряд кэналлийцев ворвался в дом старого больного кансильера и взял его под стражу. Честно говоря, Дикон и не предполагал, что решение отдать кольцо с ядом эру Рокэ приведёт к такому. Просто ему яд был без надобности, вот он и подарил тому, кому он может пригодиться. Пригодилось, только в качестве вещественного доказательства на суде, где Ричард проходил главным свидетелем. - Монсеньор, я всё сделал верно? - Время покажет, юноша. - Что вы суёте мне молоко? - Пейте, монсеньор, вам полезно. Ещё овсянки? - Юноша, у меня надорская овсянка уже вот (показывает на горло) где сидит. - Тогда яблочко? Рокэ привычно схватился за голову, хотя уже неделю как излечился от хронической головной боли. Юноша, узнав о последствиях недосыпа и обильных возлияний, приложил достаточно усилий, чтобы вылечить своего эра. Вылечил, теперь Рокэ ложился часа на три раньше, чем привык. На ночь выпивал чашку горячего молока с мёдом и травами. Надорская овсянка уже не казалась такой противной: напротив, правильно приготовленная каша оказалась очень даже ничего. Война в Варасте ещё не началась, а Первый Маршал уже умиротворён и доволен жизнью. Ричард, приняв молчание за согласие, ловко порезал яблоко и протолкнул в рот Алве тонкую дольку. Пришлось съесть, отгоняя нехорошие сравнения - юноша не имел в виду ничего пошлого, просто заботился так, как умел. Зато понятно, почему от герцога Окделла буквально без ума и "навозники", и старое дворянство, и Его Величество, и кардинал. Юноша пишет сонеты о всём, что попадается ему на пути: о королевском дворце, о кухне Кончиты, о чёрных глазах Савиньяков, о самом Рокэ Алве. Сегодня за Ричардом зайдут однокорытники. Рокэ уже знает, как проходят такие встречи: сначала семёрка "навозников" проводит Ричарда в приличный трактир, где все сытно пообедают, потом соберутся у кого-нибудь дома, где Окделл прочитает пару свежих сонетов, сыграет с друзьями в карты, посидит у кого-нибудь на коленях, погладит рыжие локоны Манрика, смутит всех своей непосредственностью и будет доставлен в особняк на улице Мимоз в целости и сохранности ближе к полуночи. Рокэ Алва же получал несколько часов покоя и тишины, который постепенно из желанных превращались в скучные, а потом и в ненавистные. Слишком уж юноша скрашивал жизнь Первого Маршала. А впереди война с бириссцами, а впереди Излом, а три года в одном доме с Окделлом только начинаются.