Чистый разум.

Если бы Оскар Феншо-Тримейн знал, к чему приведёт его сегодняшняя выходка, он бы лучше отправился в самоволку за бириссцами, как изначально и планировал. В принципе, если бы его там убили, это был бы вполне неплохой конец его жизни. И не пришлось бы в данный момент стоять перед злым Эмилем Савиньяком, очень злым Куртом Вейзелем, просто бешеным Леонардом Манриком и чуть более, чем бешеным Рокэ Алвой. Он стоял перед этой компанией и всё отчётливее понимал, что его будут бить. Возможно, ногами. Мерзкие адуаны тоже были здесь. Один стоял у входа в палатку, другой пересказывал командованию события получасовой давности. - Ну, значит, сидят барчук наш и энтот на пригорке. Барчук этому говорит, мол, не иди в степь, бириссцы ж не идиоты, мигом вас окрутят и по сотне бье разбросают. А энтот ему мигом мозги пудрить начал о том, какой вы, Прымпердор, нехороший, а дельный совет и слушать не пожелал. Так барчук ему на колени сел и ещё раз объяснил, повнятней, чтобы понял, что не нужно в степь бежать. Рокэ Алва улыбнулся темно и страшно. И лучше бы его разозлили слова Оскара о некомпетентности! Жан Шеманталь же продолжал, перейдя к сути преступления Оскара Феншо-Тримейна. Генералы подобрались. - Понял, наконец, идиот этот, что ему только добра желают, пообещал не идти никуда и Прымпердора слушаться. Только что-то ещё не то подумал и положил руку на...ну, пониже спины барчука. Тот руку отвёл и тихо так сказал, мол, не надо, а энтот руку вернул. Повторил повнятнее, а энтот всё не отстаёт и не отстаёт. Под конец совсем руки распустил, говорит, что сил уж не имеет сдерживаться, а мальчонка его извёл уж совсем. Ну, вы ж знаете барчука, он в нос не ударит, вырвался только и затараторил, что, мол, не изводил никого, и генерал энтот ему друг, а не полюбовник. Куда там! Идиот к нему опять руки потянул, а потом и вовсе побежал за ним. Ну, тут мальчишка перепугался, сперва на помощь позвал, а как мы с Коннером из кустов выскочили, рванул в степь. Ну, я генерала этого скрутил и носом в землю, а Коннер за барчуком, но где ж нам за ним угнаться? Исчез пацан, только его и видели. За стенами палатки было оживление. Спешно собирались на поиски оруженосца Первого Маршала люди, не понаслышке знающие о милом, тихом и совершенно безобидном мальчишке, за которого Рокэ Алва голыми руками убьёт. Феншо-Тримейн уже понял, что ничего не понял. Адуаны называют мальчишкой вполне зрелого юношу, ростом выше Алвы и широкого в плечах. Ну да, по-детски непосредственного и жизнерадостного, но Оскар был уверен, что Ричард всё понимает и не против более близкого знакомства! Садился на колени, гладил по голове, испугался за жизнь Оскара...что это, если не живой интерес? - Исчез, значит, - тихо и зло прошептал Алва, - Что ж, господа, ваше мнение? - Расстрелять мерзавца, - прошипел Эмиль Савиньяк. - За что?! - А вы ещё и не понимаете. Что ж, объясню. За то, что лишили армию компетентного логиста. За попытку насилия над офицером, который достаточно чётко выразил свою позицию. И за оскорбление вышестоящего лица, которое я, так и быть, вычеркну из обвинения. Итак, мнение генерала Савиньяка я услышал. Ещё варианты? - Повесить! - Увы, генерал Вейзель, Феншо-Тримейн дворянин, а потому не может быть повешен. Впрочем, и этот вопрос нетрудно решить. Генерал Манрик? - Продать нар-шадам! - Вижу, в вас проснулись гены далёких предков. Мне нравится ваше предложение, правда, нравится. К сожалению, в Талиге запрещена продажа в рабство...а хотя, есть у меня один домоправитель, которому можно поручить это неблагородное дело. Рокэ Алва был в ярости. Кошки с ним, с Оскаром, сбежал бы в степь и погиб как герой в битве с бириссцами, или был бы расстрелян за неуместную инициативу. Но за то, что этот кретин домогался невинного ребёнка и вынудил беднягу спасаться бегством в степь, где хозяйничают оные бириссцы, его съедят без соли и приправ. Особенно Манрик. У Манриков оказалась наследственная расположенность к юному Окделлу, а у данного, вдобавок, личная неприязнь к Оскару. Ричард Окделл оказался на войне не таким уж и бесполезным. Ему можно было поручить любую работу, не связанную с насилием, и он её выполнит в кратчайшие сроки. Курт Вейзель явно принял его как родного сына, Эмиль приглядывал и развлекал, а Манрик, получив от племянника письмо понятного содержания, переквалифицировался в курицу-наседку. И вот какой-то недогенерал, получивший звание по блату, полез к невинному юноше с самыми непристойными намерениями! Ричарда нельзя было желать. Он воспринимался подавляющим большинством как ребёнок, пусть большой и довольно умный, но ребёнок, о котором нужно заботиться. Рокэ Алва спокойно отпускал Ричарда ходить по лагерю только потому, что знал: случись что, виновника незамедлительно прикончат на месте свои же. И вот теперь случилось страшное. Если Окделла найдут, Оскара ждёт расстрел. А если не найдут, то нечто похуже. Через день стало ясно: Ричард попал к бириссцам. И тогда перед глазами Рокэ потемнело, и последующие недели две или три он был страшнее выходца, никто не смел ему перечить (ему и раньше не смели, но теперь не смели вдвойне). Остальные генералы, адуаны, солдаты и Бонифаций выглядели немногим лучше. Леонард Манрик даже не осмеливался писать домой о произошедшем несчастье, ибо справедливо опасался, что с племянника станется приехать сюда и перебить бириссцев голыми руками. На исходе третьей недели бириссцы явились сами. С серым флагом. А впереди шёл живой, здоровый, целый и невредимый Ричард Окделл! - Монсеньор! - завопил он радостно и рванул к Алве. - Дикон... - Монсеньор, вас совсем не кормили? Вы так похудели, осунулись, - не успел Рокэ Алва осознать ситуацию, как Ричард на глазах у двух войск подхватил его на руки и потащил в сторону палаток, - Но не беспокойтесь, я вам сейчас суп сварю. Меня эр Робер научил варить суп по-агарисски. Пока чудесно спасённый юноша варил суп из всего, что нашёл в палатке и на полевой кухне, Рокэ Алва договаривался с Адгемаром о мире. Что характерно, договорился, а заодно узнал, что его оруженосец за считанные дни стал своим в крепости. Бириссцы просто не могли воспринимать его как сколько-нибудь серьёзного противника. Он их, кстати, тоже. Юноша свободно ходил по стану врагов, рассказывал интересные истории (но, как отметил Рокэ, не выдал ничего действительно ценного), очень быстро выучил новый язык, тосковал по друзьям и периодически спрашивал, когда же сможет вернуться к своему эру. И он совершенно не обижался на Оскара Феншо. - Монсеньор, вам холодно? Алва не ответил, и тогда Ричард просто подоткнул одеяло эра, прежде чем лечь на свою постель на другом конце палатки. День был тяжёлый, ночи в пустыне холодные, эр может простудиться и заболеть. Ричард лёг и быстро соорудил вокруг себя плотный и тёплый кокон из пары одеял и простыни. Прошедший день был почти таким же, как этот кокон: плотным из-за всех случившихся событий и тёплым от почти осязаемой радости, с которой его возвращение восприняли друзья и знакомые. И хотя Рокэ Алва отказался говорить, что же случилось с Оскаром Феншо, было видно, что Проэмперадор тоже счастлив. Эр Эмиль шепнул, что со дня исчезновения Дикона Рокэ впервые улыбнулся без злости и тоски. Дикон тогда убежал совсем недалеко. Он и не думал, что попадёт в руки бириссцев, что почти на месяц окажется вдали от эра Рокэ. Его никто не ругал, но всё равно было не по себе от понимания, что за него переживали. Больше он такой глупости не совершит, не бросит своих. Его эр так похудел и осунулся за последние дни, смотреть страшно! Ричард вернулся к своим основным обязанностям: заботился об эре, разносил приказы, складывал и умножал, но в первую очередь именно заботился. Он видел, что его эру очень тяжело быть первым во всём и всегда, и старался, чтобы тот правильно питался и вовремя ложился спать. Эра Робера по просьбе Ричарда взяли в Олларию. Вернее, отправили в Торку с письмом от Рокэ Алвы для некого Райштайнера и запиской для братьев Катершванц и Арно от самого Ричарда Окделла. А в Олларии Ричард почему-то получил орден и благодарность короля, и странный взгляд королевы, и хотя ему не было ничего нужно, пришлось принять награду с благодарностью: в конце-концов, его хотели порадовать. Хотя всё, что было нужно в тот момент Ричарду - довольные друзья и счастливый эр. Но это никто, кроме него самого, не сможет обеспечить. Надо стараться активнее. Жизнь складывалась неплохо, на взгляд Эстебана Колиньяра. Жалко, конечно, что эр не пустил на войну в Варасте, но зато он и его друзья были живы, Ричард и вовсе вернулся героем (узнав настоящую историю разрешения конфликта, Колиньяр чуть со смеху не помер), а Ворон оказался не таким уж и непобедимым. Во всяком случае, Ричард в доме на улице Мимоз явно был главным, и эру приходилось слушаться своего оруженосца. Сказал Ричард, что сегодня Рокэ Алва ляжет спать в десять - ляжет как миленький, ещё и чашку молока на ночь выпьет. Скажет Ричард, что пойдёт с друзьями на прогулку - отпустят его хоть в час дня, хоть в час ночи (но в час ночи никто из друзей Ричарда, конечно, друга будить не станет, Дикону же спать надо). Жалко, конечно, что Алва не взял в оруженосцы Эстебана, но тут уж ничего не поделать. К тому же, Дикон заслуживает счастья не только внутреннего, но и внешнего, и с Первым Маршалом Окделлу хорошо. Судя по всему, взаимно. Да и кому кроме Алвы могло прийти в голову взять в оруженосцы явно не вполне адекватного Дика, опального герцога и, к тому же, эсператиста (хотя видит Леворукий, Ричард на памяти Эстебана ни разу его не помянул)? Да и потом, разве жизнь Эстебана плоха? Иногда юноше снился странный кошмар, в котором судьба была не столь благосклонна к нему: Ноха, он бьётся на дуэли с Окделлом, причём с каким-то неправильным, злым, а потом приезжает Ворон и пронзает Колиньяра шпагой раньше, чем тот успевает сдаться. К счастью, кошмар этот к утру таял и не вспоминался в течение всего дня. Ну и славно, а то было действительно жутко видеть холодные, тёмные глаза, как мокрый камень, на месте привычных прозрачных, как тонкий лёд, серых глаз Дикона. Как бы то ни было, в первый раз кошмар приснился весной, а теперь была уже осень. С каждым днём на деревьях появлялось всё больше красного и оранжевого, а жуткий сон снился всё реже и реже. Наверное, к зиме страшный сон окончательно уйдёт, оставит Эстебана в покое и даст жить своей жизнью, какой бы она ни была.