Гирлянда теплых чувств

Он повернулся, неохотно, лениво, но все же повернулся. Не хотелось, чтобы праздничная суматоха навалилась и на него, но Урарака с таким блеском в глазах протягивала красную гирлянду, что отказать было просто невозможно. — Вот туда, пожалуйста, — она снова протянула украшение Тодороки и раскрыла рот в удивлении. — Ещё немного и наконец-то праздники! Ты рад? — Да, хочется отдохнуть, — он приклеил гирлянду и отошёл, чтобы Очако смогла оценить работу. — Очень-очень здорово! Знаешь, я купила харэги, оно такое красивое, нежно-голубое, я уверена, что ни у кого такого нет! — она смахнула сосновую хвою со стола и посмотрела в окно. — Как жаль, что не все помогают наряжать комнаты, это же чудесно. Тодороки ещё раз осмотрел кадомацу, которая должна была защищать от злых духов, но защищала только от законного отдыха в выходной. К чему эти праздники? К чему все это? Много шума, суматохи и все ради одного мгновения, ради одной секунды замрёт вся страна, ради этого мгновения все готовятся месяц. Но это не самое важное, не то, к чему надо так готовиться и не стоит переживать по таким пустякам, как праздники. Сзади послышался грохот, лязгнула дверь. — Прикольно, вообще ахеренно, ну ты даёшь, — Каминари махнул рукой, хлопнул в ладоши и уставился в потолок. — То есть прям напиться можно будет? Точно? — Ну тебе хватит и стакана, я так думаю, — Киришима начал снимать шарф, но не успел, потому что с холода в коридор ввалился Бакуго. Как всегда недовольный, как всегда себе на уме. — Холодно, пиздец, — он оттолкнул красноволосого и сел на стул, растирая руки. — И что ты мне хотел сказать? — Да так, я уже успел тебе сообщение написать, потом прочтешь. — Что вылупились? — Бакуго скинул ботинки и нахмурился, когда Урарака протянула ему яблоко. Он нехотя схватил его и положил на тумбочку. — Спасибо. Девушка замялась, переваливаясь с пятки на носок и улыбнулась. — А где Деку? — Не знаю, не видел, — Кацуки скрылся на лестничном проёме, что-то крича Киришиме в след. Красные щеки, но не от лютой злости, а от лёгкого мороза, что терпко проникает под кожу ко всякому, кто ходит среди пустынных улиц в столь позднее время. За окном уже темнеет, а ветер крепчает. Нет, это не настоящая зима, не тот холод, что описывают учебники географии, но всё-таки непривычно после приятной осени. Уже месяц мёрзнут плечи и кончики пальцев, на тренировках стужа пробирает до самого сердца. Тодороки холодно, но в общежитии нет ни единого сквозняка. Он скрещивает руки на груди, прикрывает глаза и продолжает слушать Урараку, которая все также неугомонно носится по комнате и щебечет о том, что обязательно должно случиться чудо. Чудо, что перевернет жизнь, если ему открыть дверь. К оптимистам всегда стучится счастье, они всегда готовы ему приоткрыть щеколду, но что делать, если любая тревога раздражает? Если удача ломится в дверь, но ты не открываешь и ждёшь, когда уже противный стук не будет отдаваться эхом в голове. — Я тоже хочу помочь, — Иида проскочил мимо него, слегка задевая плечо, и Тодороки вцепился в дверной проем, чтобы не упасть. Казалось, что им овладевает дремота или он, возможно, себя плохо чувствует. — Шото, принеси со второго этажа цветную бумагу. Кажется, что она там валялась с ноября, когда Тсую делала подарки для детей. Он кивнул и начал подниматься по лестнице, стараясь особо не спешить. Они успеют, это не последний выходной, да и усталость морочит голову. А с чего усталость? Нет, он себя очень накручивает, просто вбивает в голову себе эту мысль, старается оторваться от коллектива, просто нет настроения, нет той самой веры во что-то прекрасное. Нужно искать подарки, хотя бы самым близким и для Урараки и Деку. Что им может понравиться — не ясно, хотя знает он их очень хорошо, относительно. Нужно что-то яркое, милое и интересное, но все потом, все мысли позже, потому что в коридоре появляется Каминари. — О, Тодороки, как раз вовремя! Есть пара вопросов! — так странно, так безразлично, он уже стоит по середине комнаты Бакуго и смотрит на Киришиму, который закинул ноги на письменный стол и что-то пишет. Только запястье немного болит, а рука Каминари разжимается. — Сейчас мы его и спросим! — Ну да, конечно, — Бакуго недовольно отворачивается. — Как ты относишься к тому, чтобы хорошо так отметить новый год? — В каком смысле? — странная ухмылка появляется на лицах всех присутствующих. Хотя Шото понимает о чем речь, он ведь слышал все там, внизу. — В прямом. Конечно, Деку и прочие, кто очень чтут правила и мораль, не должны быть в курсе, но мы надеемся на тебя, ты — не промах. — Ну и? — Тодороки теряет терпение, его же ждут. — Итак, есть возможность ну очень неплохо напиться и отметить, так сказать, с размахом! — Киришима откидывается на стул и скалится, показывая свои острые зубы. — Проблема только в том, что нас мало, будет неинтересно. Да и никто не поможет нам это все прятать в общежитии, если только каждому по две бутылки, например, в чемодан, а чемодан в шкаф, а шкаф не открывать. Что думаешь? — Я не знаю. Бакуго хрустит пальцами и смотрит в стену. В последнее время это напряжение чувствуется постоянно, хотя они уже месяц не разговаривают, даже не пытаются. В последний раз, когда они пытались взаимодействовать, то Кацуки орал как бешеный, а Тодороки разбил руку о стену в кровь. Да, компания для праздника явно так себе. Пир во время чумы. — Ага, подумает он, сейчас все сольет там Ииде, а тот остальным и все — пиши пропало. Говорил же нахер надо, лучше меньше, но надёжно, — Шото делает шаг назад, чувствует как кровь подступает к щекам. Раздражение, оно такое неподвластное. — Думай прежде, чем говорить, — Бакуго видит вызов, Шото его не скрывает, возможно, специально провоцирует, но на уровне подсознания. — Чего сказал? — Что слышал! — Хватит, — Каминари дотрагивается до плеча Тодороки, но тут же убирает ладонь, прожигаемый взглядом Кацуки. — Руки убрал! - у Бакуго отлетает от зубов каждая буква, и рука с плеча Тодороки ежесекундно падает. — Чего? — и тут же все расходятся, а Шото оказывается за дверью, видя перед собой небольшие искры. Так странно все ещё ощущать лёгкое касание губ, закрывать веки и видеть перед собой красные глаза, а потом возвращаться в реальность и вспоминать тот скандал, очерчивать пальцами костяшки на ладонях и ощущать боль, что была невыносима. В чем смысл ссоры? В том, что вместе тесно, а по отдельности невозможно? Возможно, да, скорее всего. Он помнил те дни как вчера, хотя столько времени утекло, но воспоминания имели привкус вечности, ведь Шото прокручивал их каждый раз в голове. Бакуго — странный, угрюмый, молчаливый или вечно недовольный, делающий, а потом думающий, признался в чувствах. Ну как сказать признался? Совсем ничего не сказать, ведь пару обрывков фраз, типа: " Я в целях эксперимента», " Ничего не подумай», не считается чем-то романтичным, чем-то откровенным и окрыляющим. Тодороки и не ждал ничего, не думал даже в таком ключе, хотя бы старался. Не смотрел в его сторону, не помогал ему с тренировками, не слушал его крики в классе, потому что все это отвелекало, а он в Академии чтобы учиться, а не чтобы шашни крутить, но вот не удается. Все пошло на сдвиг, когда Шото был так близко к тому, чтобы наконец-таки окончательно потерять голову от внезапной и неправильной любви, любви, о которой не говорят и не будут, о которой не расскажут детям в сказках, не опишут подросткам на лекциях, не покажут на экранах больших кинотеатров. Неправильная. Не такая, какой должна быть. Не такая, как у многих, но все же не у всех. Нетрадиционная любовь, кто мог бы подумать, что она настигнет его в самый разгар учебы, накроет с головой и он будет тонуть в ней. Он не утонул, когда теплые руки обвили его лицо, осторожно очертили скулу, а потом горячие губы оказались в паре миллиметров, манили, были желанными и нужными. Он отвернулся, дёрнул головой и оттолкнул чужие руки, словно и не было ничего. Так казалось тогда. А в ответ лишь: — Мерзавец, — и легкая пощёчина, что уничтожила все живое. И много ненужных слов и едких шепотов, что разъедали сознание, потом являлись в кошмарах и только одна мысль: «Теперь все правильно, теперь все так, как должно быть». — Тодороки, тебя не дождешься! — мимо пробежала Мина. — Уже пятнадцать минут не можешь принести бумагу, уже и не надо, я иду, — она понеслась вдоль по коридору, а Шото опустился на диван, заламывая себе пальцы. Он смотрел на женские ноги, что будоражили сознание Минору, наблюдал за изящными изгибами в талии, когда девочки сдавали акробатику, но все никак не мог понять того восторга, о котором говорил знакомый. А однажды даже выдался случай, когда он мог поцеловать Момо, он уже не помнил при каких обстоятельствах подвернулась такая возможность, но даже мысли о подобном не вызывали ничего положительного, а лишь щеки горели именно там, где ранее прикасались чужие пальцы. И шепот, кругом, везде, он заполняет все пространство. Нужно было спускаться вниз, где были остальные. В любом случае быть на одном этаже с той компанией, что только что выставила его за дверь, как провинившегося щенка, плохая идея. И нужно отвлечься от мыслей, к которым он возвращается как по орбите. — Тебе помочь? — Мина кивнула и переложила ему в руки ножницы. — Шото, мы думаем, точнее Деку предлагает, уехать на Новый год куда-нибудь за город. Все согласны, да и Момо предложила свой дом. Будет весело, и все как всегда, вместе, нашим классом. М? — Нет, скорее всего, — он даже не думал об этом, получилось само. — Я занят, хотел уехать домой, надеюсь, что отец будет, наконец, дома. Давно не собирались семьёй. — Понимаю, хорошо, но если передумаешь, то обязательно скажи! Странно, ведь врать у него никогда не получалось, особенно если очень хотелось. Сейчас же все охотно поверили в эту историю о том, что Шото хочет собраться всей семьёй. Да, конечно, в Новый год, когда большинство известных героев стоят на постах, потому что в праздники весь город уязвим. Конечно, некоторые стоят на новогодней автограф-сессии, но таких единицы, а посредственных отпускают домой. Да он никогда не праздновал Новый год, только очень-очень давно, когда на фото его лицо ещё не уродовал шрам. Приятное, наверное, было время — он не знал, теперь и не узнает. А потом, в следующий раз он хотел новогоднее чудо, складывал руки в молитве и просил вернуть все на свои места, а ещё небольшое желание — чтобы пятно вокруг глаза пропало, ведь оно угнетает, напоминает. Но прошло несколько лет, он больше не складывал руки и не направлял их к небу, в детских глазах гасла надежда и та самая магия, что должна была просыпаться раз в год, постепенно исчезла. Покинула его. И нет ничего хорошего в этом напыщенном празднике. — Урарака, я отослал открытки, — Деку снял куртку, отряхнул волосы, стоя у двери. — Здорово. Их диалоги часто складываются так типично и, кажется, наигранно, что те, кто не общается с ними каждый день, не поверили бы в искренность сказанного. Тодороки натянул улыбку и махнул рукой в знак приветствия. — А мы уже все почти нарядили, да, Урарака? — Пф, особенно ты. Он ушел наверх и не возвращался полчаса! Вот как он наряжал, — все засмеялись. Тсую кивнула головой. — Не правда, я помогал гирлянду вешать, — Шото пытался веселиться, лишь бы не вспоминать взгляд Бакуго. И почему в такие странные, счастливые для всех дни, он чувствует себя каким-то депрессивным и одиноким? Все хорошо, он в компании друзей, все вместе наряжают комнаты, чего ещё желать? Тепла. Он дотронулся пальцами до свитера, поправил вязаное горло и посмотрел в пол. Желать тепла и умиротворения внутри. — Смотрите, — Иида выключил свет и разноцветные огоньки начали бегать вдоль стен, перетекать в разные оттенки и смешиваться с темнотой. Они сначала резко включались и выключались, затем плавно бежали вдоль черного провода, а красно-желтые всполохи озаряли все вокруг, как будто маленькое Солнце поселилось в этой небольшой комнате. Красиво, какая-то особенная эстетика, появляется атмосфера праздника, но она тут же разбивается с треском, когда шаги на лестнице прерывают тишину. — Детский сад, — Бакуго забирает шарфы со стола и снова поднимается наверх. — Тебе они зачем? — Мина с интересом наблюдает за тем, как вязаные изделия падают из его рук и путаются в ногах. — Надо. Мёрзну я бля, зубы друг о друга стучат. — Ахаха, что-то никто не готов к зиме, хотя она уже длится месяц. Какие вы все мерзлячки, — Очако завороженно смотрит на гирлянду. — Мы молодцы, это очень красиво. И все расходятся, прерывают этот транс, оставляя Тодороки наедине с каким-то мнимым сквозняком, что гуляет по полу и залетает под свитер, он касается пальцами носа — тоже холодный, и даже огонь, что таится внутри, уже не помогает.