Гирлянда теплых чувств

Он неуверенно коснулся двери, обдумывая ближайшее будущее. А надо ли ему это? Сейчас находится тут, дергать ручку вниз и быть уже за другой стеной? Зачем сюда идти, если странные и необъяснимые эмоции просто взрываются внутри и молят остаться на месте, вернуться к себе. Все уехали, тут только он, Бакуго, Киришима и Каминари. Это точно не та компания, где будет уютно, где праздник станет именно праздником: торжественным, радостным, чудесным. Скорее все будет очень напряжённо и, как никогда, непривычно. Ручка опускается вниз сама, и Шото отдергивает руку, делает шаг назад. Секундное промедление, Бакуго пролетает мимо, чертыхаясь. Так странно, что подобное вызывает лёгкую улыбку, особенно когда кости ломит от температуры, и мир стирается лишь в образное представление. — О, давно стоишь? — Каминари щелкает пальцами и оборачивается, приглашает войти. Казалось бы, что такого? Это его одноклассники, он знает их не первый год. Да, но сегодня-то они другие люди, в другой обстановке, в своей компании, а это все влияет на поведение, на мысли и общение. — Всё-таки пришел, я рад! — Киришима скалится, именно скалится, потому что подобное нельзя назвать улыбкой. Рядом стоит уже пустая темно-зеленая бутылка. — Мы немного пораньше просто начали. — Я так и понял, — Тодороки садится на край стула, облокачивается на письменный стол, где вьется гребаная штора. Так неудобно, кажется, что кто-то обещал ее постирать. Кто бы это мог быть? — Отлично, сейчас Бакуго принесет ещё бокал, — Эйджиро касается плеча. — Как здоровье? — Ничего серьезного, ты преувеличиваешь. — Смотри, а то нас ждёт долгая ночь. Каминари смотрит в окно, где перелетает снег — настоящая новогодняя сказка, жаль что обычно подобное для Шото имеет плохой конец. Вот и сейчас он поджимает ноги и просто оглядывает остальных. Эйджиро — такой веселый, сегодня особенно общительный с утра, как и вчера. Что же ему надо для этого? Пару друзей, возможность общаться с ними и обсуждать все, что душе угодно. Что нужно Каминари? Не ясно, он всегда весёлый, независимо от неудач и темных полос. А что нужно Шото — трудно понять. Своя душа — потёмки. Дверь хлопает и появляется Бакуго, ставит бокал перед ним и демонстративно садится в сторону, даже не оборачиваясь. Да и не надо, подумаешь, нашел чем зацепить. Его счастливым Тодороки не видел никогда, если только пару раз, когда Кацуки неоспоримо одерживал победу над кем-нибудь. Ему для счастья, предположим, нужно чувствовать превосходство. — Что молчишь? — А что сказать? — им совершенно не о чем говорить с Шото, они разного поля ягоды. В сплоченную компанию нельзя ворваться просто так, зайти с улицы и стать своим. — Сейчас выпьешь — найдешь что. — Это обязательно? Я думал, что можно просто посидеть, — но Каминари уже переворачивает горло бутылки и вопрос игнорируют. На самом деле вино не такое сладкое, как ему всегда казалось. Странный вкус, но его хочется пробовать все больше и больше, разбирать на частицы. И он допивает до дна, ничего не меняется, где то самое опьянение, полет мысли и прочее, о чем говорят? Он смотрит сквозь стекло на красную голову Эйджиро, что хмурится и быстро жестикулирует, пытаясь объяснить Бакуго метод какой-то игры. Тодороки тянется к бутылке, встречается с рукой Денки и замирает. — Ты особо не расходись, — тот отстраняется. — Я? Ты думаешь, что я так просто теряю голову? — Ну мало ли. Их тихий разговор прерывают, потому что Киришима ударяет ладонью об лоб. — Давай сменим тему, с тобой бесполезно о чем-либо спорить, балбес, — и Бакуго согласен, потому что в праздник не хочется начинать такие споры, из которых сухим не выйти. — Все переписали зачеты? — Я нет, — Каминари упирается головой в ладони. — Не хочу я учить историю Японии. — Правильно, нахер, — Бакуго бросает холодный взгляд на Шото, потому что всё-таки какой-то интерес пересиливает. — Тебе легко говорить, все скатал у Тсую и радуешься! — А тебе что мешало у Тодороки скатать? — У меня принципы, я не списываю! Не выучил — нехер из себя меня корежить! — Каминари, желаю тебе, чтобы твои принципы в Новом году прекратили свое существование! — и Киришима отпивает прямо из горла, садится на стол и скидывает лиловую штору. — Что за тряпки, Бакуго? Неужели шить собрался? — Она тут уже вторую неделю, Урарака стирать хотела и съебала куда-то, бесит. Шото было обидно, не за себя, а за Очако. Нет, он, конечно, был готов к тому, что разговоры о его друзьях точно будут, но на деле подобное терпеть оказалось сложнее. В голове по прежнему все было нормально, где та самая расслабленность, ради которой пьют? Возможно, что надо выпить больше. И вот уже третий бокал подходит к концу. — Мне очень жалко, что Момо нет с нами, я ее звал, — Эйджиро качает ногой. — Серьезно, с кем мне ночь проводить? Я же не собираюсь спать, я же хотел отметить на полную катушку. — И что бы ты делал ночью? — Каминари закрывает рот ладонью, усмехается. — В шахматы бы с ней играл, хватит дурака валять! Все, праздник удался только наполовину. Повезло, что хотя бы у всех нас будет так, мне некому завидовать. — Ты с каждым годом все противнее, — Кацуки ложится на кровать и смотрит в потолок. Пару бокалов хватило для того, чтобы приятное тепло начало расползаться в районе грудной клетки. — Нет, я бы был противнее, если бы собрался ебать Тодороки, как тебе и говорил. Эйджиро довольно оскалился снова, поймав на себе взгляд разноцветных глаз, полных непонимания. Его счастье, что красных зрачков он не видел, а то бы быстро бы умолк и поджал хвост. — Нет, ты не думай, — Эйджиро поднял руки. — Просто шутка. — Сделаем вид, что я не слышал, — Шото спустился со стула на пол. Какие-то странные сейчас темы для разговоров пошли, словно на минном поле. — Ха, да. Ну, а всё-таки ты против меня? Я тебе не нравлюсь как партнёр? — Исключительно как партнёр для лабораторной по физике, — Шото хрустнул пальцами, чувствуя напряжение и чужой взгляд. Ох, лучше бы остаться в своей комнате и потом в полночь посмотреть салют из окна, а не вот это все. — Вот это ты парировал, ну ладно, ты многое теряешь, деточка. Шото снова отставил бокал, с ним так никто и никогда настойчиво не заигрывал. Вот почему на кого-то алкоголь действует, а на кого-то нет? Тодороки отчаянно пытался напиться уже минут сорок, пока кругом происходил кипиш. Каминари пару раз хлопнул в ладони и растянул меж пальцев небольшой электрический разряд, стараясь чем-то поразить остальных. Ничего не получалось и все смеялись, только Денки обиженно сдвигал брови и взвизгивал, когда разряд попадал в стену. — Тодороки, а что ты сидишь? Иди сюда, — Эйджиро подскочил к нему и потянул за руку. — Покажи нам что-нибудь, давай. И тут земля ушла из-под ног, а сердце бешено заколотилось. Кругом все плыло, просто стиралось окончательно. Шото еле стоял на ногах, обнимая чужую шею. Какая-то карусель. — Ну кто так делает? — Киришима тряхнул его за ворот. — Как? — Так! Сидишь небось и думаешь, что не пьянеешь? — А я не пьян, — Шото сморщился в надежде, что этот калейдоскоп непременно пройдет. — Да что ты говоришь! Теперь становилось понятно, Шото обхватил виски руками, сейчас и мыслей в голове не было, и пол под ногами уходил, и наконец-то приятное тепло просто выжигало внутри все органы. Неужели так и выглядит то самое «напиться»? Или это уже перебор? Не важно, отчего-то очень хорошо и столько много хочется рассказать, а особенно хочется высказать все Бакуго, потому что его скривленные губы просто раздражают. Тодороки смотрит на них, хмурится и переводит взгляд на Киришиму. Всё ещё не расцепил руки за чужой шеей, но стоять вроде может и без них. И черти распирают, просто приказывают сделать это. Не ясно как, не ясно зачем, а самое главное почему. — А может и не только как по лабораторной. — Неплохо так, — Киришима поднимает брови, когда чужие губы касаются щеки. Так неожиданно, в конце концов неправильно. — Ты мне скажи, — Тодороки отстраняют. — Сколько выпил-то? — Я видел, что бутылка рядом с ним кончилась точно, но это ещё до того, как я показывал тебе шаровую молнию, — Денки крутился на стуле. — Он знаешь что сказал? Что он не может напиться в принципе. — Все вы принципиальные такие, — Бакуго не говорил, шипел. Так ядовито, стиснув зубы. — Но-но, принципы принципам — рознь. — Да поебать. Действительно, Шото теперь поебать. Что правильно? Что неправильно? А начнем с того, что истина у каждого своя — для кого-то нормально одно, для другого человека это скверно, но если все нутро сжимается и хочет чувствовать кого-то рядом, если только это способно помочь, когда тонешь в непрекращающейся грусти и одиночестве. Нужно действовать, решительно, нужно уничтожать прошлое и заменить тот поцелуй, что так и не случился, другим. Его отпускают, затем перехватывают другие руки, а внутри все просто горит, ощущается какое-то бешенство. Непонятно что происходит, наверное, об этом можно будет потом очень сильно жалеть. Кажется, что Киришима рядом, а вот и дверь хлопнула, и темный коридор, где гуляет сквозняк. Шото не открывает глаз, лишь смеётся и накрывает ладонями виски, отдается полностью мутному разуму и подаётся вперёд, ощущает губами чужую шею. — Если что, то я мерзавец, — и он уже чувствует горячее дыхание рядом со своим ухом. — Я знаю, — и голос совсем не Киришимы. От этого сердце уже не бьётся, останавливается и проваливается вниз. — Убери свои руки, пошли, — Бакуго отходит, тяжело дышит, пытается отвлечься и смотрит на картину, что висит тут уже очень давно. Тодороки плохо даются шаги, он до сих пор не понимает, когда человек перед ним сменился на Бакуго, но от этого пробуждается то самое счастье. Оно небольшими иглами колет под всей кожей, желание и влечение заставляют кровь вскипать, а алкоголь помогает отдаться своим мыслям. Он оступается и снова касается Бакуго, на этот раз за плечо, потом осторожно обгоняет его и сцепляется руки в замок за чужой шеей. — Что? — Ничего. Изучать каждый миллиметр, вкушать эти эмоции, что словно яд губят. Чужие эмоции за которыми он наблюдал около месяца, так близко, не надо вглядываться. Кацуки не раздражён, пытается делать вид, что ему всё равно, но бегающие глаза и тяжёлое дыхание выдает его. Наконец его обнимают, осторожно, словно боятся спугнуть момент. — Прости, — Шото не спешит приближаться, с надеждой заглядывает в чужие глаза, и не видит в них противоречий, лишь раздражение, но это постоянный атрибут. — Мне все равно. — Тогда мне тоже, — на его поцелуй не отвечают, приходится попробовать ещё раз. Теперь более аккуратно, нежно, со всеми чувствами что спали уже несколько недель, но ни о чем не говорили. Теперь же они проснулись и открыли свои глаза. И в этот раз безуспешно. Внутри нарастала тревога, даже обида и злость, а сердце медленно рвалось по швам, что так старательно Шото накладывал, стараясь залечить этот орган, который как воронка разрастался болью. — Бакуго, — и в ответ тишина. — Слушай, не надо, прошу, — от былой смелости не остаётся и следа. — Пожалуйста. Его руки скидывают, так грубо и так зло, что остаются небольшие красные пятна от пальцев. Теперь все становится предельно ясно, а на языке только и крутится одно единственное слово «мерзавец» и снова это про него. В тот раз из-за того, что боялся чужого мнения и толпы, сейчас, потому что смелость и пофигизм на ровне с алкоголем затмили глаза. Не думает о чужих чувствах, думает о себе, страдающий эгоист, возможно, но очень громко сказано. Он обхватывает себя руками и слышит как удаляются шаги, долго им ещё идти рядом? Его просто провожают до комнаты и то потому что попросил Киришима? Скорее всего. — В твоих интересах сидеть тут, потому что если я ещё раз тебя увижу, то непременно оторву голову, — хлопнуть дверью не получается, Шото держит ее двумя руками. — Отойди. — Нет, — в третий раз должно получится, а если нет, то вера в этот новый год совсем умрет. Неужели так сложно чуду случиться хоть один раз. — Прости меня, я так больше не могу, — Тодороки протягивает руку и в воздухе сталкивается с чужой, переплетает пальцы. Его руку сжимают с такой силой, что хочется заскулить. — Хватит, бесишь, — голос Бакуго дрожит. Он тоже не спокоен, наверное переживает? Хочется верить. — Прости, — Шото касается щеки, так легко, ненавязчиво, невесомо. И чувствует руки, что сжимают ребра. Полумрак, полумрак, полумрак… Это особенная атмосфера, не видно красных щек Тодороки, не видно хмурого лица Бакуго, можно только чувствовать. Можно дотронуться пальцем до гладкой кожи, а можно закрыть глаза и слушать глухой стук чужого сердца. Его дёргают на себя, так быстро и грубо, что опять ничего не понятно. Как так, когда, почему? Не ясно что будет дальше, но дверь в комнату закрывается, отрезая их от остального мира. — Что же ты делаешь, идиот. Рука Бакуго ложится на очерченные ключицы, тело под пальцами горит, а во тьме светятся чужие глаза, иногда кажется, что небольшие снежинки образуются между их лицами. — Я делаю то, о чем никогда не пожалею. В отличии от того раза. — Ты пьян, — Бакуго всё ещё держит дистанцию, но Шото тяжело вздыхает и нагибает голову. — Если только одной мыслью о тебе. Это сказано настолько тихо и настолько осознанно, что верится в полноту чувств. Нельзя сдержаться и не прикоснуться к чужой шее губами, в свете фонаря с улицы плавные изгибы только больше возбуждают, а Шото судорожно сжимает футболку пальцами, откидывается назад, упираясь головой в основание кровати. И на полу сидеть совсем не холодно, тепло другого тела очень согревает. Стон или уже слышится? Все похоже на грезы, особенно Тодороки, когда сам расстёгивает пуговицы на воротнике рубашки, сначало одну, потом вторую, раскрывая длинные полы в разные стороны и открывая свой торс. Бакуго давно думал о подобном, но никогда не мог представить это взаправду, потому что проводить своей ладонью по чужому телу, что так трепетно реагирует на каждое касание — сплошное безумие. Кажется, что крышу снесет окончательно, потому что Шото кладет свои руки ему на спину, пододвигается ближе и проводит языком по плечу, оставляя небольшую мокрую дорожку. И от этого движения внизу живота все скручивает, сбивается дыхание. Нет никаких сил терпеть, и Бакуго одним рывком поднимает Шото на кровать, нависая сверху. Тодороки улыбается, практически незаметно, только кончиками губ и проводит рукой по чужому прессу, чувствуя каждый миллиметр напряжённых мышц. Так хорошо, а значит так правильно. Приходится выгибаться навстречу до хруста в позвоночнике, потому что сухие губы Бакуго следуют мимо губ к шее, затем к ключицам и рёбрам. И каждый поцелуй эхом отдается внутри, уничтожает все сомнения. Руки ложатся на талию и очерчивают ребра, плавно переходя на бедро и помогая избавиться от брюк, в которых уже давно тесно. — Ты серьезно думал о Киришиме? — красные глаза в миллиметре от разноцветных. — Что это вообще было? — Ничего, — Шото тлеет от нетерпения. — Ты его хотел засосать, — руки настойчивее сжимают подбородок и заставляют через боль открыть рот. — А получилось так, что засосал ты меня, видишь, не все так плохо. — Всё-таки настолько мерзавец, — и алый засос на щеке разрастается словно роза в диких садах. — Будет тебе уроком. Руки прижимают к кровати над головой, Бакуго осматривает чужое лицо и не двигается, ждёт, когда попросят снова, как недавно у двери. — Пожалуйста, — как томный стон, почти не различить слово. И он разводит чужие ноги, касаясь коленок, в последний раз грубо целует губы и трогает пальцем шрам. Что-то необычное есть в этом, что-то сокровенное. Если уж не каждый мог смотреть на выжженную кожу около глаза Шото, то уж точно никто и не трогал ее, не чувствовал этой корки своими пальцами. И Тодороки морщился, но не противился, быть может что-то особенное в этом было и для него. «Наверноеятебялюблю» — смешивается со стоном, когда все заканчивается. И остаётся только надеяться, что Бакуго слышал, потому что такое уже сложно повторить, алкоголь-то улетучился, а голова и тело, особенно ноги, просто трещали от боли. Зато наконец-то на душе было умиротворение и появилось счастье. Значит счастье для Шото — гармония. Теперь тепло не только физически, но и морально, а это самое главное. Трепещет сердце от теплых чувств, когда на утро Шото изучает огни гирлянды, что отражаются в чужих глазах. Красные, синие, зелёные огни — все смешивается в одно прекрасное, и эти лампочки, как далёкие звёзды отражаются в чужих глазах, создавая вселенную. Вселенную уюта и комфорта, мир, который они строят вместе, Шото надеется, что будут строить.