Гирлянда теплых чувств

Что будет, когда праздник закончится? Тодороки смял подушку рукой и снова закашлялся. Что будет, когда все огни свесят и пройдет эта эйфория? Останется в нем хоть что-то живое, хоть что-то, что не ноет навязчиво? Что не делает больно морально, что не заставляет думать и жалеть о каждой минуте. Это надо же, так безумно полюбить, не осознавая, не желая, никогда не стремясь. Просто в течении одной недели переосмыслить все, перенаполниться теплом и огнем, что прожигает насквозь все нутро, а что сейчас? От чего же так холодно? И луна меньше в сто раз, и руки, особенно пальцы, не чувствуют тепла. Совсем-совсем. И выходить не хочется из комнаты, а надо? Куда и зачем, если никто там, за пределами, не хочет его видеть, он не заслужил. Шото был не из тех, кто обижается на какие-либо упрёки, но да, действительно, так поступить — и мерзко от самого себя, и грустно, и праздник, и счастливые лица… Каждый метр пропитан оптимизмом, а что он? Живёт прошлым, но нужно оставить его, как бы банально не звучало — придется начать жизнь с чистого листа, да, так говорят все, но мало кто следует своим целям. И нехотя надо спускаться вниз, потому что сегодня Урарака уезжает домой, потому что ей есть куда, к кому ехать и есть что делать в том месте, где слово дом обретает совсем иное значение. Не просто комнаты, не просто мебель, а все родное, все навивает воспоминания. Признаться, без нее он перестанет бороться с унынием и будет ждать ещё один день, чтобы напиться так, так, чтобы крышу сносило и все плыло перед глазами. И верится, что алкоголь в этом поможет, так говорят, так все говорят. Чтобы сидеть на диване и калейдоскоп теплых и холодных огней обрушивались какофонией цветов, кружили в калейдоскопе чего-то отвратного, скорее всего праздника. Она поправляла шапку, так осторожно, убирала прядь волос за ухо. Шото сказал бы, что она была красива, особенно сейчас, когда улыбка озаряла ее лицо, но нет. Красота — что-то роковое, полное чувств и страсти, а не милое и наивное, с такими большими глазами и лёгким румянцем. Нет, это не его красота. Очако щёлкнула пальцами и повернулась. — Я выросла за это время? — внезапные вопросы и не ясно как реагировать. — Что, прости? — Ну, — она покружилась. — Мама скажет, что я очень выросла. — Не знаю, я не заметил, мы же много времени проводим вместе, — Шото отвёл глаза в пол. — Но одно я знаю точно, ты стала очень рассудительной. Урарака посмотрела в зеркало и протёрла стекло пальцем. — Да, уходящий год изменил в нас многое, — и словно слеза блеснула на ее глазах. — Теперь я знаю чего хочу и что буду делать для этого, последним днём ничего не изменить, а вот в канун Нового года — самое время. Знаешь, чудеса случаются, но если им помогать случиться, а не просто ждать. — Это ясно. — Всем всегда все понятно, но только тот что-то меняет, кого действительно тронули какие-то слова, какие-то события. Меня в этом году многое заставило пересмотреть свои жизненные ценности и может тебе непривычно слышать от меня такое, потому что кто я? Ещё маленькая простушка, но знаешь, я никому ещё такого не говорила. Я чувствую, что я расту, что мое мировоззрение меняется и долго ли я смогу ещё держаться за это? За свое детство, за свои любимые сказки и нужно ли? — Это правильно — не хотеть взрослеть и принимать серьезные решения. — А какая разница что правильно, а что нет? Шото, скажи мне. И Тодороки не знает ответа, лишь помогает ей поправить капюшон. Действительно, какая разница? — Вот видишь, это не важно. Важно только то, что хочешь ты, что сделает тебя счастливым. Она дернула рюкзак себе на плечо и последний раз посмотрела в отражающую поверхность и на бледное лицо Тодороки, что украдкой поднимал глаза. Тяжело выдохнула, зашнуровала сапог и взяла в руку пакет. — Изуку расстроился, что мы не проведем Новый год вместе, но я точно знаю, что должна увидеть родных. Я так скучаю, мне тяжело без них, но правильно было бы сдержать обещание и провести новый год с вами. Мне все равно, я очень тоскую по дому, мне непривычно тут, — она улыбнулась. — Я на немного и очень буду скучать. По тебе, по Мине, по Деку, я позвоню и поздравлю всех, обещаю. И теплые руки обвили шею Тодороки, Урарака встала на мысочки и уткнулись ему в плечо. Ее глаза горели восторгом, она была так вдохновлена и беззаботна. — Знаешь, удачного Нового года, Шото. И дверь в прихожей хлопнула, некоторые резные снежинки упали на порог, подгоняемые ветром и растаяли, словно никто и не покидал этого теплого места. — И тебе, — уже в пустоту, уже никому. Он осторожно прошел в столовую, пытаясь не скрипеть и не шуметь, ведь слишком рано, многие ещё спят, а вот ему не спиться. Зато он смог проводить Урараку, как и хотел. Размешивать горячий чай ложкой, наблюдать, как небольшие листки мечутся в водовороте и падают на дно, что может быть приятнее? Наверное ничего, и он касается огненной кружки своими пальцами и наконец-то чувствует тягучую боль от того, что слишком кипяток, слишком огненно. И может теплая жидкость согреет нутро. — Все нормально? Странно иногда уходить настолько в свои мысли, что не замечать происходящего. И вот Киришима стоит сзади, как можно было так тихо подойти? А самое главное зачем. Это утро — утро неожиданностей. То Урарака сама не своя, то Киришима начинает говорить спокойно, без лишних эмоций и подколов, а такое бывает не часто. — Весь бледный, как будто покойник. — Не знаю, что-то холодно. Ты сегодня рано, обычно к обеду выходишь, — кипяток обжигает небо. — Взаимно, — Киришима садится рядом и складывает руки на столе, прикрывает глаза. — Ну так что по поводу завтра? Вроде все уезжают, нас тоже звали. Я надеюсь, что ты останешься? — Тебе так нужно меня видеть? — очень отстранённо. — Или не тебе? Так получилось, он не хотел выдвигать эту догадку, потому что ответ мог быть не тем, что пришелся бы по вкусу. Вырвалось само, случайно, потому что этот вопрос постоянно крутился на языке, проходил тысячью стрелами через сознание и не давал покоя. И вроде ничего такого, а хочется вернуться на мгновение назад и не допустить ошибки. Киришима придвинулся ближе, заглядывая в самые глаза и отодвигая бокал. И становилось не по себе, как-то напряжённо. — Слушай, ты мне очень помог с успеваемостью, если бы не ты, то я вряд ли сидел бы сейчас тут, я бы пересдавал зачёты, зубрил бы формулы и свойства, а обучение для меня очень важно. Серьезно, хоть по мне и не скажешь, — Тодороки молчал, лишь слушал и тихо отодвигался назад, мечтая рвануть к стене и оказаться в паре метров от хищной улыбки. — Я не могу тебя не пригласить, я испытываю благодарность и хочу хоть чем-то помочь. В последнее время ты очень замкнутый, хотя всегда таким был, но может лучше тебе провести время с компанией? Не знаю, что у тебя там за драмы, но отвлечься всегда стоит. Поэтому я тебя жду. И да, ответ не тот, что Шото хотел слышать, но не менее хороший, не менее искренний и нужный. А с другой стороны, что хорошего? Ему просто хотят заплатить за проделанную работу, ничего дружественного, просто какие-то торговые отношения. Он отвернулся, но тут же вскочил, потому что чужая рука легла на лоб. — Стой! Не ерзай, — Киришима подался следом. — Мне кажется, что у тебя температура. — Не трогай меня, — Шото встал и скрестил руки, такие внезапные прикосновения — хуже проклятия и черных меток. — Все нормально. — Да что до тебя дотронуться что ли нельзя? — Нет, нельзя! — Ну как хочешь, мое дело предложить тебе помощь — твое дело отказаться. Но всё-таки померь температуру, не нужно на Новый год тут помирать. И снова тишина, которая вязкая, как трясина в болотах. В ней утопает все и все, но она не неловкая, как обычно бывает. Она просто всепоглощающая. — Я никуда не уезжаю, я приду завтра, — приходится ее нарушить, ведь от него ждут ответа. — Вот и хорошо, — Киришима уставился в свою кружку. — Подарки мы договорились не дарить, эти розовые сопли ни к чему, да и деньги мы все вложили сам знаешь куда. — Я и не хотел. — Отлично, ты просто идеально вписываешься в нашу компанию, надо было сразу с тобой это обсуждать. И Шото собирается вернуться в свою комнату, но взгляд падает на длинное и лоснящееся харэги, что лежит в гостиной на диване. Очако, кажется, о нем так хорошо отзывалась. Одеяние поглажено, слегка блестит в лучах, что пробираются через жалюзи, и все переливается какими-то цветами. А подол алеет, как восходящее солнце. Как можно было забыть такую красоту? Не ясно. Тодороки касается его рукой, осторожно стягивает с подлокотника и поднимает перед собой. Нужно отнести к себе, ведь обладательница очень расстроится, если по приезду из дома не найдет свой наряд. Придется сложить на свою полку, чтобы не испачкать и не помять, всё-таки очень красиво, очень эффектно и по-праздничному. — Твое? По-тихому все начинают просыпаться, сейчас ещё сонная Тсую стоит в дверях и улыбается. — Очако. — Я знаю, она мне его оставила, — девушка подходит ближе и поднимает вверх подол. — Ты его уносить собрался? — Типа того, а что, не надо? — Убирай, я все равно такое не надену, как-то слишком приторно, да и неудобно наверное, — она разворачивается и машет рукой. — Отдай Мине или до Урараки оставь у себя, будет спрашивать — скажи, что я носила. — Ладно, — теперь-то он возвращается обратно без приключений. И что же делать, если руки тянутся к градуснику? Ничего не сделаешь, ведь ртуть медленного поднимается вверх и уже немного преодолевает пограничную отметку. Теперь то ясно, почему такой озноб, все оказалось куда проще, чем казалось.