Внеорбитные

Все пройдет, а ты свети Белым светом на моем пути, Ты один меня согрел, Лучик мой любимый…

У нее кровь на руках. Темная и вязкая, словно паутина. Она стереть ее пытается — не выходит. Багрово-фиолетовые тени подступают со всех сторон, чуть покачиваясь перед глазами, их так много — и все окружают неумолимо, презрительным холодом дыша в лицо. Убийца! Воздух пропитан ненавистью. Он буквально сочится ею, разносит ее эхо в одном-единственном слове. Ненависть отвратительно едкая, липнет к телу, словно вторая кожа, и ее не смыть никогда, как и кровавый узор на ладонях. Ты заплатишь за это! Ты недостойна жить! Тени все ближе и ближе, тесной, душной клеткой сдавливают, отрезая любые пути к спасению. Она в каком-то зверином отчаянии хватается за клинок — но поздно: призрачные руки мертвенно-ледяным кольцом на горле смыкаются. А потом она падает, бесконечно падает в густой темноте, а вокруг лишь холод, выжигающий, чудовищный, безнадежный. Холод — и затем боль, пронзительная, выворачивающая, будто ее тело ломают и заново уродливым паззлом складывают. — Ты подвела меня, крошка, — гремит в ушах столь омерзительный ей бас. — В следующий раз ты справишься лучше, правда же? И тогда она наконец-то кричит. — Гамора! Кто-то настойчиво трясет ее за плечо — и она на автомате делает рывок, набрасываясь на угрозу. А потом багрово-фиолетовое марево рассеивается, и Гамора внезапно различает непривычно растерянный и встревоженный взгляд небесно-голубых глаз и свою руку с почти болезненно зажатым в ней клинком. — Эй, — шепчет он, — все хорошо. Это всего лишь сон, слышишь? — осторожно гладит ее по щеке. — Ты со мной. Ты в безопасности. Вот так… — занемевшие пальцы разжимаются, позволяя ему забрать оружие. Гамора пошатывается и уже в следующий миг осознает себя в его объятиях. Ее слегка потряхивает, горло саднит, явно сорванное этим мучительным криком. Тор успокаивающе прижимается губами к ее виску, пока она скользит ладонями по его мускулистой спине, по таким знакомым, вдоль и поперек исследованным изгибам. От него пахнет медом и вином, и еще чем-то уютным, надежным — тело наконец-то расслабляется, понемногу возвращаясь в реальность. Ничего этого давно не существует. Ни презрительных взглядов, прожигающих кожу, ни крови, ни ломающей боли. Ни холода. Есть только он. Он — ее монолит. Ее спасение. Ее неизменно согревающее пламя. Он не даст ей замерзнуть. Не даст упасть. — Снова Танос? Гамора кивает. Тор знает — знает даже слишком хорошо. Ее демоны не пугают, не отталкивают его, до сих пор борющегося с собственными. Ее шрамы для него как на ладони. — Его нет больше. Он тебя не тронет. Никто не тронет. Я не позволю, — и будто в подтверждение обнимает ее крепче, ограждая от демонов своей силой, своим теплом. Но Гамора отстраняется — только чтобы утонуть в мягко светящейся драгоценной синеве. — Не отпускай меня, — тихо произносит она и притягивает его к себе. После поцелуя, головокружительно долгого, наполненного той ненасытной нежностью, что всегда перерождается из отчаяния, он говорит вдруг: — Может, по кружке чего-нибудь горячего? Все равно сегодня уже не заснем. И Гамора абсолютно не возражает.