Внеорбитные

Планета, которой выпало стать местом их уединения, чем-то напоминает планету Эго. Только здесь им определенно не грозит быть заживо погребенными в поглощающей все на своем пути жуткой субстанции. Насыщенная зелень смешивается с рыжими, голубыми и прочими диковинными оттенками, и солнечный свет заливает их, идеально дополняя эту картину природы. Тут словно каждая травинка этим светом пропитана, да не просто пропитана — является его крошечным источником. Гамора просыпается первой, и взгляд ее невольно падает на Тора, которого сон еще не выпустил из своих объятий. Она приподнимается на локте, чтобы, затаив дыхание, засмотреться, как уже поднявшееся солнце золотит его волосы, мягким сиянием скользит по коже, высвечивает тень от длинных ресниц на щеках. Он так красив, что на него смотреть больно, почти невыносимо, и ей вдруг кажется на какое-то ничтожное мгновение, что все это — и дивные пейзажи вокруг, и этот восхитительный мужчина, и золотое королевство, ожидающее ее возвращения — не более чем сон, красочный, чудесный и до несправедливости зыбкий. Что он вот-вот рухнет, вернув ее в реальность, полную крови и ненависти. Это просто не может происходить с ней на самом деле. Но это происходит. Живое, искрящееся и такое родное уже тепло под ее пальцами, когда она осторожно проводит ими по его щеке, не дает ей усомниться. Решив все же не будить мужа, Гамора встает. Чуть поодаль от них раскинулось небольшое озеро, и она идет к нему, босыми ногами ступая по бархату травы. Вода в озере прозрачная и в солнечных лучах переливающаяся, как и все остальное на этой планете. Гамора пробует ее на ощупь и, убедившись, что непредвиденных опасностей можно не ждать, заходит по пояс. — Не против, если я присоединюсь? От его голоса у нее в груди что-то замирает, словно в первый раз, словно они и не женаты уже больше полугода. Он целует ее затылок, нежно сжимая плечи, и на ум вновь почему-то приходит, что все это слишком хорошо, чтобы быть реальностью. — О чем ты задумалась? — спрашивает он. — Танос, — в ее тоне — легкий налет горечи с оттенком иронии: даже теперь не получается у нее до конца вытравить его из памяти. Его и то, что он сделал с ней. Тор ничего не говорит — Гамора только ощущает, как напрягаются руки на ее плечах. И продолжает негромко: — Я оставалась с ним, потому что думала, что большего не заслуживаю. Он убедил меня в этом. Сейчас она понимает, насколько дико это звучит. Заслуживала ли она такого? Быть живым оружием, палачом? Сражаться с собственной сестрой? Идти путем жестоким, трупами усыпанным? — Танос был безумцем, который видел спасение лишь в уничтожении, — произносит Тор, и в голосе его на миг проскальзывает что-то сумрачное. — Он не знал истинной цены сокровища, которое однажды подобрал. Гамора оборачивается к нему. — А ты знаешь? — Да, — отвечает он уже мягче, и за этой мягкостью ясно различается непоколебимая уверенность. — Я знаю, чего ты стоишь и чего заслуживаешь на самом деле. И я буду показывать тебе это каждый день, каждую минуту, пока мы вместе. — Покажи мне сейчас, — шепчет она и не задумываясь подается к нему. Свобода — его губы, блуждающие по влажной коже и вновь ее губы жадно отыскивающие. Свобода — его запах вдыхать и пьянеть от нежности невероятной, непередаваемой — она и не подозревала, что этой нежности в ней, тренированной убийце, столько умещается. Свобода — когда он пальцами находит особо чувствительную точку, заставляя выгнуться навстречу. Свобода — голову запрокинуть от захлестнувшего наслаждения, в очередной раз сгорая в его живительном огне. Свобода — здесь и сейчас, в его руках — ее единственной опоре. И этой свободы она определенно заслуживает.