О любви и страхе

Я сижу на обшарпанной лавочке и наблюдаю, как старенькая бабушка катит коляску со стареньким дедушкой по дорожке больничного сквера. — Как ты пьешь эту дрянь? — спрашивает Женя, отхлебывая мокко из моего пластикового стаканчика. — Не нравится — не пей, — я пожимаю плечами, а он закуривает. Смена отстойная. Три кровотечения, один аппендицит и толпа безруких ординаторов на мою голову, так что, когда он предложил выйти на перекур, я не отказалась. На меня повеяло густым дымом его дорогущих сигарет, и я поморщилась: — Капля никотина убивает лошадь. — Как и работа в этой богадельне. Что правда, то правда. Осенний ветер подхватывает жухлую листву, которую так старательно собирали первокурсники из медучилища. Мимо снуют больные, студенты, просто прохожие и бродячие кошки. А мы просто молчим. Я все еще смотрю на старичков на дорожке и думаю, что хочу умереть молодой. Чувствую на себе взгляд и вспоминаю, что я в старом хирургическом костюме, что я в очках и что волосы кое-как держит резинка. Зато он в костюме, как обычно, и в классных темно-синих ботинках. Сидит тут, на этой стремной лавке, в моей стремной жизни, как будто не замечает, что сошел с обложки GQ. Воинственно отвечаю на этот скользящий осмотр: — Что? — Ты знала, что Наташами иностранцы русских шлюх называют? Я допила свой кофе и швырнула стаканчик в урну, потом повернулась к нему и, стараясь не смеяться, ответила: — Ага. Женя заржал. — Ну и дерьмовое же у тебя чувство юмора, — а потом, выдохнув струйку дыма, спросил, — Поужинаем сегодня? Я снова пожала плечами.