Извинение за прошлое

      Каждый раз Габриэль ловил себя на мысли, что Маринетт всегда прекрасна — в строгом она офисном костюме или в помятой домашней футболке. Вновь и вновь он удивлялся, что с ней всегда интересно: соглашаться в мнении о фильме или спорить о вкусах в вине. Иногда ему казалось, что всё не по-настоящему, что его чувства к Маринетт — губительная ядовитая патока, сладкий мёд, который отравляет сердце и душу. Потому что он не стал хорошим, не стал покладистым и образцовым, он по-прежнему был эгоистичен в любви, он ревновал её, требовал себе всё внимание, просто не мог мириться с тем, что Маринетт может принадлежать не только ему, но и — о боже! — друзьям, и — подумать страшно! — коллегам. «Не будет легко», — сказал он ей наутро, после того как они переспали впервые. «Я и не надеялась», — легко согласилась она. Он не красовался, не привирал — он предупредил. Искренне надеясь, что она понимает, на что соглашается. Хотя в душе Габриэль знал, что уже повязан, что этот якобы выбор, который он предоставляет, мнимый: он уже зависим, нуждается в ней и отпускать не собирается. Если в то утро он ещё не был уверен, что это любовь, то сейчас, по прошествии времени, признал, что никак по-другому не может объяснить себе привязанность и восхищение Маринетт.       Стоило подумать, что однажды ей надоест терпеть его вздорный характер, как сердце сжималось от тоски, в животе сворачивался холодный ком, и Габриэль в ужасе обещал себе быть ласковее, быть терпимее, стать для неё лучше, лишь бы не упустить это счастье, хрупкое и уязвимое. Впервые за много лет он почти забыл, что когда-то был Бражником, и учился быть только Габриэлем Агрестом.       Он дорожил Маринетт, никогда больше не смел поднимать на неё руку, даже в минуты ослепляющей ярости, на краю ускользающего разума не позволял себе перейти эту черту. Она стала его спасением в тихом одиноком сумасшествии; его маяком среди бушующего моря безумной ненависти ко всему и ко всем. Рядом с Маринетт Габриэль вдруг начал становиться добрее и терпимее: к себе, к сыну, да чёрт, он даже стал спокойнее относиться ко всем вертихвосткам, которых находил Адриан!       Плавно и аккуратно, без особых усилий, Маринетт меняла его. Если раньше он обрушил бы мир к её ногам, то теперь знал, что мир ей не нужен. Отголоски былой непомерной гордости подкидывали ему непозволительные мысли, что он и есть её мир. Маринетт и не разубеждала его: он — её всё, и этим всем ей позволено распоряжаться так, как вздумается. До неё и после различалось тем, что Маринетт, теша его эго, направляла неуёмную жажду не на разрушение, а на созидание. Вновь созданные им коллекции били рекорды популярности, модный дом Агрестов собирал восторженные отзывы критиков.       И однажды Габриэль осознал, что счастлив, без оглядки на то, настолько это счастье заслужено, без угрызений совести, без мрачных прогнозов. Счастлив безоговорочно, полностью, без остатка.       Любовь, которой он окружал Маринетт, со временем перестала быть требовательной, стала спокойной и уютной, стала тем самым извинением за прошлое.