Извинение за прошлое

      Может, дело было в том, что он соскучился по простым человеческим объятиям? Забыл, как приятно бывает просто касаться кого-то, чувствовать лёгкое возбуждение, поддаваться порыву. А возможно, дело было исключительно в Маринетт, прильнувшей к его плечу в такси, Маринетт в тонком платье, собравшемся складками на бёдрах, Маринетт, кутающейся в его пиджак, поглядывающей в окно, покусывающей губы. Притягивающей его к себе Маринетт.       Пока они добирались до дома, ничего предосудительного не произошло: Габриэль не был настолько возбуждён и не был настолько нетерпелив. Ожидание тоже имело сладкий вкус.       Пиджак сполз, и Габриэль тут же погладил оголённые плечи Маринетт, поцеловал, задевая губами тонкую бретельку платья. По коже побежали мурашки, и под пальцами электрически покалывало от того, как Маринет задышала глубже, прижалась, откинув голову ему на грудь. Расстёгнутое колье упало на пол, Габриэль провел по её шее — сначала нежно, потом надавливая у основания и чуть сжимая, мазнул губами, прикусывая мочку уха.       Он почувствовал, как Маринетт напряглась и сглотнула, но вместо того, чтобы оттолкнуть, шепнула:       — Сильнее.       Сердце скакнуло и нутро скрутило от сладкого трепета, Габриэль нервно облизал пересохшие губы, грубо сжал в кулак ткань её платья, рывком подтянул выше, оголяя бедро и, зажав зубами нежную кожу за ухом, ответил:       — Не играй со мной.       Она развернулась, прижалась губами, коротко целуя, и отошла на шаг, уводя его за собой в комнату.       — «Не играй со мной», — так, Габриэль? «Не воруй мой пиджак, признавайся, кто ты такая…»       — Было бы недурно.       — Было бы недурно, Габриэль, если бы ты сел… — Маринетт подтолкнула его к постели.       — Было бы…       — …и замолчал. — Она прижала палец к его губам.       Так близко её огромные распахнутые глаза казались почти безумными, она смотрела пронзительно, соблазнительно, безмолвно обещая ему всё. И её жадный голодный поцелуй, горячее дыхание на шее дразнили, опьяняли.       И он непременно поддался бы, позволяя увлечь себя в эту игру, разрешил бы управлять ситуацией. Позволил бы, будь Габриэль чуть моложе. Или будь Габриэль Габриэлем, а не столь долго Бражником.       Маринетт вскрикнула, взметнула руки, но не успела отреагировать должно, навзничь падая на кровать. В глазах отразился испуг, непонимание, но стоило раскрыть рот, как Габриэль сжал ей горло, не давая произнести ни звука.       Коленом он передавил ей живот под ребрами, скрутил над головой запястья и, продолжая обхватывать шею, приблизился, внимательно всматриваясь в лицо.       — Это не игра, мадам Дюпен-Чен, я не герой любовного романа, а вы не загадочная трепетная героиня. Вы оказались не случайно в баре, вы выбрали меня. И мне нужны ответы. Кто вы? Почему решили, что я и есть Бражник, и с чего возомнили, что знание это так легко сойдёт вам с рук?       Маринетт захрипела, вздыбилась, стараясь выгнуть спину, дёрнула руками, заелозила, мотая головой. Это были жалкие, бесполезные попытки освободиться, и даже слабый удар приподнятыми коленями в его поясницу не ослабил захват. Она лежала под ним, распластанная и беспомощная. Габриэль просто ждал, когда её яростное сопротивление перейдёт в покорность, усмехался на каждую попытку вывернуться и упивался, смаковал момент своего полного превосходства.       — Уже жалеете, что я не отправил вас домой, Маринетт?       Шипящий резкий выдох был красноречивее любых слов. И чёрт, эта искренняя ярость была гораздо привлекательнее.       «Больной. Ты больной ублюдок, Габриэль, — думал он про себя. — Не ты надеваешь маску Бражника, а Бражник иногда прикидывается Габриэлем Агрестом».       — Интересно, мадам Дюпен-Чен, насколько сейчас я кажусь вам привлекательным? Как сильно вы хотели бы меня поцеловать?       Эта игра нравилась ему гораздо больше. Раскрытые губы Маринетт дрожали, глаза слезились. Она уже не сопротивлялась, а, стоило ослабить хватку на горле, вся сосредотачивалась на потребности дышать как можно глубже. Подлинные эмоции, первейшая необходимость, удовлетворение которой вытесняло всякую возможность притворства.       Габриэль и не думал её целовать: возвращать всё в интимное русло было бы низменно. Воспользоваться её беспомощностью в таком ключе ему претило. В чём-то он оставался джентльменом. Маринетт закашлялась, сделала глубокий вдох и захрипела:       — Дурак… я люблю… — на ресницах блеснули слезы, и она заёрзала в попытке скрыть это.       — Вы пытаетесь удивить меня? Или разжалобить? И так, и так выглядит дёшево. — Габриэль пожал плечами, беззаботно улыбнулся и, до конца не понимая, почему делает это, отпустил её. С минуту она просто лежала, после поджала колени к животу, покрутила запястьями, осторожно растёрла шею. Габриэль сидел рядом, не сводя напряжённого взгляда с её лица. Маринетт не выглядела злой и больше не была испуганной, что совсем ему не понравилось.       Опираясь на локти, она неловко села, подобрав под себя ноги.       — Давай сначала. Я не врала тебе, Габриэль, не врала ни разу. Меня зовут Маринетт Дюпен-Чен, и я училась с твоим сыном. И я та самая — твоя кость в горле — Леди Баг, в костюме, в маске, с талисманом. Точнее, я была Леди Баг. Сейчас уже нет. И ты можешь избить меня, задушить, в окно выкинуть, но я почему-то не могу ненавидеть тебя, — она сделала паузу, а Габриэль напрягся, ожидая её повторного признания в любви. — Сперва мне было тебя жаль.       Габриэль скривился, отшатнувшись. Жалость была для него унизительна и отвратительна. И ему в самом деле подумалось: почему бы не швырнуть Маринетт в окно или о стену, чтобы этот спокойный абсурдный монолог наконец закончился.       — Но любовь началась не из жалости. Жалея тебя, я испытывала лишь презрение.       Одному богу было известно, какого нечеловеческого усилия стоила Габриэлю сдержанность. Он смял в кулак покрывало и поджал губы, не позволив себе проронить и слова.       — Знаешь, я ведь не хотела любить тебя. Меньше всего на свете я хотела полюбить тебя…       — Пошло. И глупо.       — Это правда. — Маринетт печально улыбнулась. — Глупо, пошло — совершенно точно. И тебе лучше уйти. Тем более мне больше нечего сказать. Ты просто не представляешь, настолько униженной я себя чувствую.       О нет, Габриэль представлял это отчётливо и оттого злился. Потому что чёртова Дюпен-Чен хлопала своими влажными глазами и, аки дева Мария, признавалась ему в чистой и светлой любви, а он, как идиот, слушал это, не представляя, что делать дальше.       — И как ты представляешь себе, что я уйду? — сказал он как можно спокойнее. — Покиваю головой и уйду, да? Или что? Что я должен с этим делать? Отнести твоё святое признание в ближайший приход? Какая жертвенность, Иисус, она просит, чтоб её задушили во имя бескорыстной любви!       Маринетт встрепенулась, чувствуя его ярость, взгляд её забегал, она вся напряглась.       — И неси! — неожиданно зло выпалила она. — В церковь, в прессу, друзьям расскажи. Есть у тебя вообще друзья, чёртов ты псих? Выйдет смешная история, а? Героиня влюбилась в злодея, ещё и сопли перед ним распустила, посмеётесь за стаканом виски всей своей злодейской шайкой!       — Сложно выносить так долго этот спектакль, мадам Дюпен-Чен.       — Ммм, искренне вам сочувствую, месье Агрест. Вы просто непростительно старый и, видимо, утомились. А я вот вполне могу поддать огоньку в наш затухающий диалог. Как вам вариант вернуться к эротике? Достаточно абсурдно в виду новых обстоятельств? — Маринетт закусила губу, провела пальцами от основания шеи к ключице и медленно скинула бретельку платья с плеча.       И будто последний дурак, Габриэль неотрывно проследил за каждым её движением. Закрыв глаза, он медленно выдохнул. Стоило уйти. Он определенно не хотел её убивать, хоть и верил в россказни о нежных чувствах с трудом. Стоило просто дать себе перерыв и понять, что делать дальше.       — Дежавю, месье Агрест. Вы хотите уйти. Я хочу вас поцеловать. Даже с учётом абсолютно не подходящих моменту обстоятельств.       Габриэль позволил себе улыбку. Видимо, он действительно был стар, потому что Маринетт казалась едва ли не большим психом, чем он сам. Даже не потому, что рассказала о своём желании, а потому, что, не оставив ему возможность принять решение, поцеловала. Прижалась сомкнутыми губами к его губам и тут же отпрянула.       — Весьма впечатляет, — помедлив, сказал Габриэль. — Но мне не пять лет, а то я, наверное, уже сделал бы вам предложение.       — Я бы не согласилась, — отмахнулась Маринетт, поднявшись с постели. — В пятилетнем возрасте у меня были ухажеры куда галантнее вас. Хотите кофе?       Габриэль с удивлением подумал, что действительно хочет кофе, хотя всего несколько минут назад совершенно точно хотел уйти. Утвердительно кивнув, он пропустил Маринетт вперед и, рассудив, что ждать кофе в пустой комнате будет скучно, пошёл следом.       Пока Маринетт варила кофе, она то заправляла за уши выбившиеся из причёски пряди, то одёргивала платье, то переминалась с ноги на ногу. Габриэль про себя дал ей пару минут, прежде чем спросить, что именно её беспокоит. Он ставил на неудобную одежду больше, чем на неловкость происходящего, и сам у себя выиграл. Маринетт обернулась и, коротко вздохнув, сказала:       — Простите, месье Агрест, но мне жизненно необходимо снять это платье.       — Я вас прощаю, хотя пить кофе в компании голой женщины…       — Это не лучшая ваша шутка, — бросила Маринетт, уходя. Спорить было сложно, просто Габриэлю захотелось это сказать. Заставить Маринетт покраснеть.       Она быстро вернулась. Одетая в какую-то простую футболку и домашние шорты, умудрилась при этом не растерять своего очарования. В который раз за вечер Габриэль приписал эту заслугу не ей лично, а её возрасту. Из чистого упрямства не желая хвалить Маринетт даже в своих мыслях. «Проблемы с доверием, Габриэль, ещё один звоночек из множества. Проблемы с доверием, проблемы с уравновешенностью. С тобой проблемы, потому что ты и есть проблема… Бражник».       Кружка приятно согревала ладони, а горячий крепкий кофе бодрил. Габриэль старался отвечать коротко, но в итоге всё равно разговорился. Маринетт не спрашивала абсолютно ни о чём провокационном: ни о семье, ни о работе, ни о друзьях. Ни слова. Она задавала вопросы о музыке, о театре, о еде. «Какой твой любимый десерт?», «Серьёзно, ты любишь осень?» Она была милой, спокойной и уютной; улыбалась, кивала, и это работало. Габриэль расслабился.       — Нет, нет, нет. Нет, мадам Дюпен-Чен, не больше одной книги.       — Что за глупости? А если вам нужна книга для души и книга для работы? Или вы вдруг забыли книгу, а в отъезде захотели что-то прочесть?       — Я скажу вам кое-что, — Габриэль наклонился вперед, — и вам придётся поверить, что я не шучу.       — О, боже, я заинтригована!       — В закрытой школе, где я обучался, считалось распутством читать больше одной книги одновременно.       Маринетт прыснула.       — Не вздумайте! Лучше попробуйте угадать, как называли в этой школе пьющих женщин, приглашающих к себе домой мужчину поздним вечером?       — Благословенным спасением от удушающей скуки?       Он искренне рассмеялся. Всё-таки можно было отрицать очевидное сколь угодно долго, но от этого Маринетт не становилась менее прекрасной. Она больше не раздражала его, не вызывала любопытства как Леди Баг. Ему нравилось быть рядом, смотреть, как она пьёт кофе или ест сыр, как выводит невидимые круги кистью руки, когда рассуждает о булочках и пирожных, которыми, как оказалось, не занимается. На её белой шее выделялись яркие пятна синяков, и Габриэль поймал себя на мысли, что не хочет их видеть. Ему было неловко. Не стыдно за свою ярость — стыдно, что посчитал её равным соперником. И одновременно стыдно, что сейчас сложно принимать её за такового. Могла ли она всерьёз ему противостоять?       — Мне пора, мадам Дюпен-Чен, мне действительно пора. — Он решительно встал, и сидящая напротив Маринетт тоже вскочила.       — Вы… Конечно, я провожу вас.       У кого было больше решимости? Габриэлю казалось, что у него. Но ровно до того момента, как он оказался у двери.       — Вы знаете, где меня искать, заходите как-нибудь, — Маринетт улыбнулась, протягивая руку для прощания. Запястье было иссиня-чёрным, и Габриэль, взяв её ладонь, перевернул, осторожно касаясь губами. К озвученным вслух извинениям он был ещё не готов. Не решил, так ли виновен.       — Месье Агрест… — она перешла на шёпот, придвинулась ближе и наступила ему на ногу. Ойкнула и отступила, невольно забирая ладонь из его рук, шагнула в сторону и, видимо, задела выключатель, потому что свет в коридоре погас.       — Вы уверены, что вы супергерой, мадам Дюпен-Чен?       — Бывший, месье Агрест…       В темноте он почувствовал горячие ладони на лице и шее, приятно защекотало от волнения и осознания, что она собирается его поцеловать. Но Маринетт была значительно ниже ростом, а Габриэль намеренно ждал: ему так захотелось, чтобы она попросила.       — Габриэль, — её руки замерли на мгновение, — я ударю тебя, ударю изо всех сил, если придётся опять просить о поцелуе!       — Прости.       Он притянул её к себе, вдыхая слабый цветочный запах, ещё таящийся в волосах. От прикосновения Маринетт вздрогнула, будто до конца не верила, что Габриэль поцелует её. Но тут же отозвалась, вовлекая его в более глубокий томный поцелуй, цепляясь руками за плечи, не желая отпускать ни на секунду.       Всего мгновение назад смущённая и нерешительная, Маринетт ожила, водила руками по его груди, прерывая частые поцелуи, шептала его имя. Так чувственно, так жадно, почти умоляюще. Эта страсть была заразительна. В глубине души проснулось что-то тщедушное, позабытое, восстало в бесстыдном ликовании, мешаясь с грязным, подлым торжеством от осознания собственной важности и нужности. Даже если Маринетт не любит его, то тогда что? Не может быть, что простая прихоть, желание переспать заставляло её раз за разом мириться с приступами его ярости и подозрительности. Было что-то большее.       Когда они уже оказались в постели, обнажённые, Габриэль медлил. Она была красива — безоговорочно, безусловно, неправдоподобно. Будто не была настоящей. Будто не могла в самом деле хотеть его.       Целуя её, разомлевшую и горячую, Габриэль скользил по гладкой коже, повторял ладонями плавные изгибы, наслаждаясь её частыми вздохами. Хотелось каждой клеточкой чувствовать её возбуждение, слышать сбитое дыхание. Мучить ожиданием, сладкой, тянущей до боли истомой. Чтоб потом получить без остатка. Чтоб умереть, чтоб раствориться. Или чтоб вновь почувствовать, что значит жить.       От первого толчка Маринетт всхлипнула, раскинула руки, сминая простыни в кулаке. А Габриэль ощутил бегущий по венам жар, горячечное, топлёное солнце, и усталое от страданий сердце зашлось непривычно быстрыми ударами. Он потерял голову, не был даже уверен до конца, что всё это наяву сейчас. Сводило с ума сочетание ощущения невозможности и слишком яркой реальности, когда чувства выкручены на максимум, когда каждое касание обжигает.       Маринетт дрожала, то упиралась мокрым лбом ему в шею, слепо целуя в скулы, в плечо, в ключицу, то запрокидывала голову далеко назад, выгибая спину. И когда в особенно сладостном мучении Габриэль замедлялся, Маринетт обвивала руками его напряжённую шею, водила ладонями по плечам и тянулась ближе, соприкасаясь всем телом.       Это было помутнение рассудка, наваждение. Габриэль хотел быть с ней ближе, чем это возможно физически: обладать её телом, её разумом. Он чувствовал себя в наивысшей точке блаженства, ощущал себя её богом. Или это было откровение, а не морок? Упавшая пелена, редчайшая возможность очнуться и наконец понять, как многое сейчас даровано, чтобы наверстать упущенное. В этот самый момент он даже верил, что любит Маринетт. Нездоровой, жадной любовью, пошлой, нетерпимой и ревностной. Но любит.       Позвоночник пропекло, Габриэль, взмокший, изнывающий от наслаждения, поймал сухие от частого дыхания губы Маринетт и в последних толчках прижал её к груди. Тело наполнила лёгкость, и напряжённые до предела мышцы разом ослабли. Все мысли выветрились. Его будто выжали досуха, не оставляя места для чего-то осознанного.