Вольно, генерал III: Солдаты неудачи, или Ты мой единственный

      Я слышал секретный аккорд.       Маркус играл на органе – воспитанный мрачный рыжеволосый юноша. Костюм с иголочки в викторианском стиле. Белый галстук с перевёрнутым крестом, в середине которого сиял небольшой бриллиант. Огромный музыкальный инструмент был похож на гидру с несколькими мелодичными головами.       Маркус играл, и это нравилось Господу.       Молох неподвижно лежал в гробу. Бледнолицый, приведённый в порядок усилиями танатологов. На нём, как обычно, была болотистая униформа с аксельбантами. Собора было мало, чтобы собрать всех. Явились все князья Тьмы, которые цедили вино и ели фрукты. Дежурили мальчики по вызову. Семья Моргенштернов в полном составе. Люциан среди них.       Но вы ведь не любите музыку, не так ли?       Люциан любил орган. Молох играл на нём виртуозно.       Четвертый, пятый аккорд,       Небольшое падение, подъем ‒       Сбитый с толку король…       Глаза Люциана всегда были влажными. Когда пришла пора всем встать и пропеть: «Аллилуйя!» - он сглотнул. Нарядные одежды, не похороны, а фарс. Горько улыбаясь, он смотрел на присутствующих. На Люцерну, унаследовавшую звание главнокомандующей. На Рене, тихо плачущую в углу, на Дейн, пришедшую из параллельного мира. Люциста кусала платок, уткнувшись Слайзу в плечо. Люциан ощущал себя айсбергом в море, полном мрака, иронии и тьмы.       «Аллилуйя, Аллилуйя!       Аллилуйя, Аллилуйя!»       Маркус ощущал спиной взгляд Люциана, чуть улыбаясь себе. Ашвагар сидел ближе всех к гробу с ликующим взглядом. Конечно, с Люцерной будет легче договориться – она жалкая демоническая самка. Не было никого, кроме Молоха, кто высказал бы ему слово против. Главный инквизитор Теодор Розенберг был холоден и молчалив. Он смотрел на первого херувима со скрываемым гневом, но не мог его выразить.       Ваша вера была сильной, но вам нужны были доказательства.       Витражи в соборе изображали падших ангелов. Когда-то здесь отпевали Кальцифера. Молох выглядел более величественно. Поверженный бог войны, главнокомандующий, супруг, брат, отец. Люциан закрыл глаза, вслушиваясь в мелодию, которую пел хор мальчиков.       Ты видел, как он купался на крыше.       Его красота в лунном свете свергла тебя.       Он привязал тебя к кухонному стулу,       Он сломал твой трон, и он постриг тебе волосы.       И он рисовал:       «Аллилуйя!».       Люциан помнил каждый миг, проведённый с Молохом. Утренние забавы, совместный завтрак, муштра, спонтанный секс, поездки по кругам Ада. Маршал так и не снял кольца. Да, было много негативных моментов, но Молох же хотел, как лучше. Он просто не умел выражать чувства иначе. Насилие, изнасилования, пытки – тело Люциана всё это помнило. Но Моргенштерн был почвой, на которой взросли прекрасные лилии, чей запах душит и отвращает. Люциан вдыхал полной грудью.       «Аллилуйя, Аллилуйя! Аллилуйя, Аллилуйя!».       Пропевая это простое слово, Люциан ощущал, как трепетно бьётся сердце в груди. Он бы всё отдал за то, чтобы его любимый восстал в прежнем виде. Но всё меняется. Кажется, были бы крылья – перья все выдернуты, а кости – сломаны. Идёшь, ковыляешь, поёшь.       Малыш, я был здесь раньше.       Я знаю этот собор, я ходил по этому полу.       Маркус смотрит на клавиши, ощущает, как пот стекает по вискам. Играй мелодию, воплоти всё, что ощущаешь. Всю любовь, все страдания, невзгоды и потери, неприятности и непогоду. Так было надо. Вот и всё. Похоронили Кальцифера – похороним и Молоха. Надо же кому-то ставить памятники и полностью перевирать историю.       Раньше я жил один, пока не узнал тебя.       Я видел твой флаг на мраморной арке.       Любовь не победное шествие ‒       Это холод и боль:       «Аллилуйя!».       Молох действительно всегда был одиночкой. Любовники, жена по расчёту – их всех он сторонился. Он любил пьянящий вкус пенящейся на губах крови. Обожал мольбы и унижение. Брал и властвовал. Что же теперь? Он мёртв. Люциан ощущал, как текут по щекам слёзы, сопливый нос, красные глаза. Маршал слушал мелодию и безмолвно рыдал. И пел.       «Аллилуйя, Аллилуйя!       Аллилуйя, Аллилуйя!»       Было время, когда ты дашь мне знать,       Что действительно происходит.       Но теперь ты никогда не покажешь мне этого, не так ли?       У Маркуса разрывалась душа, когда он слышал тихие всхлипы Люциана. Он играл громче, настойчивее, мощнее, выражая эмоции, скопившиеся глубоко внутри. Ведь сила – в тебе.       И помни, когда я был в тебе,       Святой голубь тоже был.       И каждый вдох,       Который мы творили, был:       «Аллилуйя!».       Люциан не садился, а когда мимо прошёл мальчик с подносом с вином, он махом опустошил бокал, после чего бросился к гробу и накинулся на тело, громко крича от несправедливости. Никто не стал ему мешать. Ашвагар покровительственно усмехнулся. Шлюшке нужен будет новый насест. Теодор Розенберг мял рукава своей малиновой испанской хламиды главного инквизитора.       Возможно, Бог высоко,       Но все, что я узнал о любви, ‒       Было, как стрелять в кого-то, кто тебя обманул.       Это не крик, который можно услышать ночью.       Это не тот, кто видел свет.       Это холод, и это – боль:       «Аллилуйя!»       А боли было предостаточно. Но каждый шрам теперь словно траурная нарядная лента. Люциан взывал к Творцу, взяв мёртвое тело за грудки. Маркус заиграл медленнее и мрачнее, словно хотел успокоить неугомонного Моргенштерна.       Вы говорите, что я назвал это имя напрасно.       Я даже не знаю его.       Но, если я это сделаю, тебе будет хорошо?       В каждом слове светится свет.       Неважно, что вы слышали.       Священное или надрывное:       «Аллилуйя!»       Люциста подбежала к брату и оттащила его от гроба, чтобы вместе с ним прорыдать:       «Аллилуйя, Аллилуйя!       Аллилуйя, Аллилуйя!»       Я сделал все, что мог.       Я не мог чувствовать, поэтому я пытался коснуться.       Я сказал правду, но не пришел, чтобы одурачить тебя.       И, хотя все пошло немного не так,             Я не стану стоять перед Демиургом.       Ничего на моем языке нет, кроме:       «Мо! То есть Маркус…»       Орган смолк.