52 Гц

      Жизнь не кончилась. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Майкл иногда вздрагивал, вспоминая, что всего год назад они с Джеймсом жили в Ирландии, делали общий проект — но постепенно воспоминания блёкли, задавленные реальной жизнью. Ларри был им доволен. Впереди были новые фестивали, впереди был промо-тур второй части «Неверлэнда» по всем континентам. Ценник Майкла стремительно рос, от других студий начались вежливые звонки с вопросами, не хочет ли Майкл поработать с ними.       — Ты решай, — равнодушно сказал Майкл, когда Зак передал ему эту новость. — Ты мой агент, а я в этом не разбираюсь.       Зак, положив локти на свой офисный стол, подался вперёд, буравя Майкла чёрными глазками. Агентство Зака было не самым крупным в Лос-Анджелесе, но достаточно успешным, чтобы снимать несколько этажей небоскрёба в сердце города. Здесь всегда был гул и беготня, визиты звёзд часто сопровождались караваном личных помощников, криками, оскорблениями и швырянием в воздух бумаг. Майкл приезжал один.       — Твой контракт с New River кончается в этом году, — сказал Зак. — На твоём месте я бы серьёзно подумал, куда двигаться дальше. Ты привлёк много внимания. Но поверь мне, это далеко не предел твоих возможностей.       Майкл, качая ногой, смотрел в окно.       — Угу.       — У тебя творческий кризис? — настойчиво спросил Зак, почти ложась грудью на стол. — Поговори со мной, Майки. Чего тебе не хватает? Я достану.       — Нет у меня никакого кризиса.       — Это хорошо, — с энтузиазмом сказал Зак. Но по тону было слышно, что он ни на секунду ему не поверил. — Потому что вот эта стопка, — он положил руку на высокую кипу сценариев у себя на столе, — лежит и ждёт, пока ты выберешь себе что-нибудь по душе. Они все просят, требуют, умоляют дать им тебя. Они готовы платить столько, сколько ты скажешь, потому что они наконец осознали, какое ты золото. Но ты моё золото, — угрожающе сказал Зак. — И я хочу знать, что происходит с моим золотцем, с моей Джин Харлоу.       — Не подлизывайся, — отозвался Майкл и съехал к краю сиденья, уронив голову на спинку дивана. Задрал ногу на ногу. — Мне всё равно. Выбери сам.       — У тебя нервный срыв, — обречённо констатировал Зак. — Тебе надо взять отпуск. Давай я отправлю тебя в какое-нибудь тихое, приятное место?       — В Антарктиду, — без улыбки предположил Майкл.       — Тихое, приятное, тёплое место, — поправился Зак, явно начиная всерьёз тревожиться.       — Сомали.       — Майки!.. Ты заставляешь меня волноваться.       — У меня всё хорошо, — отозвался тот, глядя в окно.       Он точно знал, что у него нет ни творческого кризиса, ни какого-либо другого. Ему просто нужно было немного взбодриться, пока Зак выбирал, кому продать его подороже, чтобы отхватить себе десять процентов пожирнее. Даже всемогущему Ларри можно было начать ставить условия. Спрашивать с него не семь миллионов, а десять. Пятнадцать.       Для Майкла все эти цифры так и оставались абстракцией. Реальности в его жизни оставалось всё меньше и меньше, но тут спасала Виктория — и кокаин. Под ним было хорошо. Под ним Майкл чувствовал себя классным, живым, он нравился сам себе и думал — какой же Джеймс дурачок, что отказался от него, вот такого. Зря отказался.       А время бежало, сливаясь в бесконечные ночи, залитые знакомыми огнями чужих вечеринок. Танцы, бассейны, девчонки в бикини, огни, снова ночь, опять ночь, всё ещё ночь. Днём он спал, а ночью отпускал тормоза, закрывал глаза и не следил, куда его принесёт.       Оглянувшись, он мог неожиданно обнаружить себя под мостом, рядом с темнокожей бездомной в дредах, в середине спора о том, почему Лейкерс продули в последнем чемпионате — не имея понятия о том, кто такие Лейкерс и какой вид спорта они вообще представляют — бейсбол, хоккей или волейбол? Он оглядывался и видел, что оказался на чужой свадьбе, в одной руке у него — кусок свадебного торта, в другой — розовый садовый фламинго. Он открывал глаза и просыпался в чужой спальне, в кровати с балдахином из золотой парчи, в одном кроссовке, в наполовину расстёгнутых штанах, с футболкой, залитой вином и сладким парфюмом. Он поднимал голову с чёрного сиденья лимузина, который катал его по городу, пока он спал. И если ему становилось тошно от самого себя, он просто пил больше.       В одно из таких пробуждений он очнулся у себя дома — одетый, в постели, с огненной головой. Голова болела так, словно кто-то спилил ему череп и насыпал внутрь горячих углей, а глаза заменил печёными яйцами. Он поднёс руки к лицу, осторожно приложил к нему ладони — даже хмуриться было больно. Дышать получалось лишь через рот, носа он не чувствовал.       Он не помнил, какой сегодня день. Какой месяц. Что с ним было последние несколько дней?.. недель?..       Он приложил холодные пальцы к глазам. Любое прикосновение причиняло боль, но от холода становилось легче. Ему нужно было бы подняться, дойти до ванной комнаты и забраться в холодную воду, но это путешествие казалось настолько же нереальным, как путешествие пешком до Нью-Йорка. Он не мог даже пошевелиться, не то чтобы встать.       Тихо раскрылась дверь, тихий шепот позвал:       — Майкл?..       Голос принадлежал Эвану.       — Что ты тут делаешь… — беззвучно отозвался Майкл.       — У меня запись диска с Лос-Анджелесским филармоническим оркестром. Как ты себя чувствуешь?       Эван на цыпочках скользнул по полу, присел на край кровати. Наклонился, тронул пальцами лоб. Вид у него был взволнованный.       — Ты меня пригласил, — сказал он. — Сказал, я тебе совершенно не помешаю, если остановлюсь здесь. Если тебе неудобно, я могу…       — Нет, — шёпотом перебил Майкл. — Нет, оставайся. Всё хорошо. Я просто…       — Ты просто выпил больше, чем нужно, — с ужасающим сочувствием сказал Эван.       Такой понимающий, такой деликатный, что Майкл почувствовал, как нос вдруг распух, будто по нему врезали кулаком. Глаза начало жечь, как от соли. Он разлепил губы, вдохнул. Горечь, гнездившаяся где-то там, под языком, подступила ближе, начала просачиваться медленным ядом наружу — в дыхание, на кожу сквозь поры, в слюну. Эван был таким чудесным — и таким наивным, что от его присутствия Майкла начало знобить. Эван ничего не знал ни о нём, ни о его жизни. Майкл всегда берёг его. А теперь он был здесь, а Майкл лежал, как медуза, перемолотая штормом. Ещё живая, но уже умирающая.       — Ты знаешь, что я любил тебя?.. — безнадёжным шёпотом спросил Майкл.       — Что?.. — переспросил Эван, подняв брови, и наклонился чуть ближе, явно уверенный, что ослышался.       — Я любил тебя, — повторил Майкл. — В детстве. С первого взгляда. Во мне всё останавливалось, когда я смотрел на тебя. Я хотел на тебе жениться.       Эван заморгал. Он выглядел крайне смущённым, даже порозовел от неловкости. Наверное, это было самое неподходящее время для признаний, но Майклу на это было плевать. Его никогда не заботил вопрос подходящего времени.       — Пока ты был рядом, я точно знал, что в моей жизни всё правильно. В ней был смысл. Защищать тебя и то, что ты делаешь. Я восхищался тобой так сильно, что у меня не было слов. Иногда мне было боязно брать тебя за руку. Мне всё время казалось, у тебя на пальцах должна быть волшебная пыльца… как у фей.       — Майкл, — виноватым тоном сказал Эван, выпрямляясь. — У тебя ужасная температура. Ты бредишь.       — Нет, — шёпотом сказал тот, не отводя глаз от его растерянного лица. — Это правда. Когда ты уехал, я чуть не умер. Мне хотелось умереть — я просто не знал, как. Я надеялся, что если лягу и буду лежать достаточно долго, всё случится как-нибудь само собой.              Эван смотрел на него недоверчиво. Потом взял за руку, погладил по запястью.       — Майкл, это ужасно, — с сочувствием сказал он. — Нет, я не про твои чувства, а про то, что ты так переживал. Я не знал.       — Я сам не знал, — шёпотом сказал тот, закрывая глаза. — Что я мог знать? У меня даже слов не было. Я мог об этом только молчать.       — Я с тобой посижу, — успокаивающим шёпотом сказал Эван. — Хочешь?..       — Лучше ляг, — попросил Майкл.       — Ладно, — охотно отозвался тот. — Я только выключу… у меня там тушится кое-что. Хочешь есть?..       — Меня стошнит, — честно сказал Майкл, приоткрывая глаза. — Лучше просто воды.       Эван коротко сжал его руку, поднялся и вышел из тёмной спальни. Майкл лежал, слушая. Эван сбежал по ступенькам лестницы, всё затихло. Только за окнами в отдалении слышался собачий лай и детские голоса. Майкл лежал, пережидая головокружение. Медленно поднимая руку, прикладывал пальцы к горящему лбу и щекам. Надо было попросить Эвана принести льда, но он слишком плохо соображал, чтобы сказать вовремя. Надо было сказать. Он крутил в голове эту мысль, повторяя её на разные лады, будто вертел кубик, где на каждой стороне была часть картинки. Все эти части как-то нужно было сложить в одну, но он не понимал — как, если картинка одна, кубик — один, а сторон у него — шесть.       Эван вернулся, сел на прежнее место, протянул стакан:       — Пей.       Майкл со стоном попытался подняться, но не смог.       — Поставь, — хрипло попросил он, жмурясь. — Я потом…       Эван ничего не ответил — но Майкл почувствовал, как узкая ладонь с длинными пальцами просунулась под влажный от пота затылок, потянула, приподнимая. К губам прижался стеклянный край. Майкл сделал несколько жадных крупных глотков, чувствуя, как холодная вода проливается из края губ и течёт по шее. Выдохнул почти со стоном, падая назад, на подушки. Стало немного легче. Он утёр рот, провёл влажными ладонями по лицу. Шёпотом попросил:       — Ложись.       Эван поставил стакан на тумбу возле лампы, обошёл кровать и лёг рядом, придвинувшись ближе. Майкл, не открывая глаз, повернулся, ткнулся в него горячим лбом, куда-то в грудь. Там была, кажется, пуговица, и она вдавилась в кожу над бровью, жгучая, как сигаретный ожог. Майкл глубоко вздохнул, но не отодвинулся. Он слышал мятно-фруктовое дыхание Эвана, запах его дезодоранта. Протянув руку, он вслепую нашарил его кисть, взял длинные пальцы, подтянул их к себе, к груди. Эван второй рукой молча пригладил ему волосы. Прочесал их кончиками пальцев, будто выпутывая из них раскалённую железную сеть.       — Давно ты здесь? — вполголоса спросил Майкл.       — Два дня. Ты со вчера в ужасном состоянии. Что с тобой происходит?.. — шёпотом спросил Эван.       — Не знаю, — честно отозвался Майкл. — Кажется, я просто мудак. И всегда им был. И всегда буду. И это неисправимо.       — Мне кажется, ты зря столько пьёшь, — осторожно сказал Эван.       — Я не только пью, поверь мне, — отозвался Майкл.       — Зачем?..       Это был очень простой вопрос, на который не было никакого ответа. Ни простого, ни сложного.       — Я не знаю.       Он почувствовал, как прохладные узкие губы прижались к его воспалённому лбу.       — Майкл, — тихо сказал Эван в его лоб. — Ты должен знать, скольким в своей жизни я обязан тебе. Мне всегда казалось, что ты это знаешь. Ты не можешь не знать, потому что ты это делаешь — нельзя же делать и не понимать?       — Ещё как можно…       — Мы никогда об этом не говорили. Я не знаю, почему — мне казалось, всё это так очевидно… Ты всегда верил в меня. Мои родители не всегда в меня верили. Мои учителя. Я сам не всегда в себя верил. Иногда мне казалось, что я не справлюсь. Что я не смогу научиться, что всё, что я слышу, я никогда из себя не выпущу… Потому что у меня слабые пальцы, потому что мне трудно, потому что мне не хватает терпения… А ты верил. Просто верил. Не сомневаясь. Всегда. И когда мне хотелось сдаться, когда у меня болели руки, спина, когда мне хотелось всё бросить и забыть про музыку — у меня перед глазами вставал твой взгляд. Как ты смотрел на меня, когда я играл. Каким ты был светлым. Ты слышал меня. Ты вдохновлял меня.       — Ну и кто теперь бредит?.. — пробормотал Майкл.       — Я играл, словно ты всё ещё рядом, — сказал Эван. — Я так привык к тебе, что я, кажется, с тобой просто не расставался. Ты всегда был у меня в голове. И в сердце. И что бы ты там о себе ни думал, — мягко и уверенно сказал он, — для меня ты всегда будешь тем Майклом, который слушал меня. Который защищал меня, провожая из школы. Самым лучшим, самым прекрасным другом, который только может существовать. Мечтателем. Фантазёром.       — Его больше нет, — сипло сказал Майкл.       — Есть, — невозмутимо сказал Эван. — Для меня — есть. Сейчас и всегда.       Майкл прижался лбом к его пуговице ещё теснее, подставляя голову под ласковые пальцы.       — Я повёл себя, как урод, с одним человеком, — шёпотом признался он. — Которого очень люблю. И он ушёл.       — Вы расстались с Викторией?       — При чём тут Виктория… — вздохнул он. — Нет. Есть… один парень.       Эван молча гладил его по голове, будто для него это была не новость — или, может, ему было абсолютно плевать, из-за кого убивался Майкл, был ли это мужчина или женщина. Майкл молчал, не зная, что ещё сказать, да и не испытывая большого желания говорить, пересказывать всю историю своих отношений с Джеймсом. Голова болела, лицо пылало, будто его сунули в костёр. Даже кожа головы ныла. Он лежал, закрыв глаза, сосредотачиваясь на том, чтобы дышать, отвлекаясь от боли, высверливающей виски и стреляющей огненными молниями через челюсть.       — Это правда, — прошептал Майкл, иррационально возвращаясь к оставленной теме. — Ты же помнишь, как мы целовались?..       Эван издал тихий звук — то ли вздох, то ли смешок.       — Помню, — по голосу было слышно, что он улыбается. — Мне казалось, ты просто дурачишься.       — Нет, — тихо сказал Майкл. — Это было всерьёз. После тебя я никого не любил. Пока не встретил его.       — А он?..       — Он женат. И я не хочу портить ему жизнь. Уже и так испортил. Всё, что мог.       Эван молча гладил его по вискам, едва нажимая на них. Майкл жмурился, под веками плавали золотые и красные пятна.       — Я не знаю, что тебе сказать, — прошептал Эван. У него был голос, полный сочувствия и смирения. — Мне очень жаль. Я бы хотел помочь тебе. Но ты никогда не давал мне возможности.       — И не дам, — сказал Майкл. — У меня в жизни осталось мало хорошего. Если ты в неё влезешь — с тобой будет, как со всеми. Я не хочу быть с тобой мудаком. Поэтому не пускаю.       Эван длинно вздохнул. Подложил локоть под голову, сполз чуть ниже, чтобы оказаться с Майклом нос к носу. У него были грустные глаза. Большие, очень красивые, опушённые золотыми ресницами. И светлые веснушки под ними.       — Тебе лучше поспать, — тихо сказал он. — Я скоро уеду в студию.       — Ладно, — шепнул Майкл. — Иди. А где Бобби? — вспомнил он.       — Бран повёл его погулять. С ним Дакота. Тебе не кажется, — вдруг с таинственной улыбкой спросил Эван, — что у них что-то есть?       Майкл рассмеялся от этой внезапной наивности, поморщился — голова загудела от смеха.       — Они же были вместе на свадьбе.       Эван смущённо заулыбался.       — Ой. Я не обратил внимания, — признался он. — Я помню, что они были вместе, но я думал, они просто друзья.       — Они встречаются, — сказал Майкл. — Ладно, иди… Я постараюсь поспать.       Второй раз Майкла разбудил Бобби, вернувшийся с прогулки. Он залез на кровать, пристроил Майклу голову на плечо и шумно вздохнул. В последнее время он начал сдавать, и Майкл с ужасом думал, что будет, когда тот умрёт. Однажды ведь он умрёт. Майкл винил себя за то, что не уделяет ему достаточно времени, пропадая то на съёмках, то в водовороте тусовочной жизни. У Бобби потихоньку седела морда, и если раньше это было незаметно в сизой шерсти, то теперь было уже очевидно. На прогулках он больше не гонялся за белками, которых раньше считал своими личными врагами, а позволял им мирно заниматься своими беличьими делами. Когда он умрёт, последняя связь с Джеймсом прервётся. Как сказать ему об этом тогда?..       Майкл гладил его по шее, прислушивался к голосам в доме. Дакота смеялась, Бран громко рассказывал что-то уморительное, как он умел.       Счастливые. Майкл так завидовал им. Эвану почему-то — нет, хотя тот в личной жизни тоже был счастлив. Но его жизнь не проходила на глазах у Майкла, она была всегда где-то там, за горизонтом. Майкл, конечно, часто спрашивал, как дела у его жены и детей, что происходит в их жизни — но никогда по-настоящему не был близок с его семьёй. А вот Дакота и Бран были близкими. И он завидовал им так, что его тошнило. То ли у него продолжалась мигрень, то ли это затянулось похмелье — но он лежал, слушал и почти ненавидел их.       Устав валяться и ненавидеть, он выполз из постели. Добрался до ванной комнаты, напился холодной воды. Вернулся обратно в кровать. Голоса стали громче — Дакота и Бран поднялись на второй этаж, вполголоса споря, кто где будет спать. Одну гостевую уже занимал Эван, эти двое делили оставшиеся три: Дакота настаивала, что спать будет одна. Бран не то чтобы спорил, скорее предлагал компромисс в виде надувного матраса, на котором он разместится в её комнате. Та отказывалась наотрез. Майкл слушал и думал, что её выебоны начинают просто бесить.       Просочившись в спальню, Бобби, разумеется, не закрыл за собой дверь, и чуть погодя в неё заглянул Бран — проверить, всё ли путём. Майкл вяло махнул ему рукой, не вставая.       — Что, вечеринка не удалась? — поддразнил тот. — Или годы уже не те?       — Иди нахер, — посоветовал Майкл, абсолютно не настроенный шутить.       Бран перестал улыбаться, плечом отодвинул дверь и зашёл уже целиком, а не только бритой башкой.       — Выглядишь дерьмово, — сказал он, подойдя ближе и складывая руки на груди. — Пахнешь тоже не очень. По-моему, тебе пора к анонимным алкоголикам.       Майкл пренебрежительно фыркнул.       — Я ещё не настолько слетел с катушек, чтобы лечиться.       — А когда ты достаточно слетишь, будет уже поздно, — серьёзно сказал Бран. — Эван мне чуть ли не в панике позвонил. Ты при нём себе раньше такого не позволял.       — Он неожиданно приехал, — раздражённо сказал Майкл. — Я вообще не знал, что он ко мне собирается.       — Ты ж его сюда и позвал, — напомнил Бран, хмурясь. — Ты мне ещё неделю назад твердил, что не пустишь его ни в какой отель, если он может остановиться у тебя. Что, не помнишь?       — Помню, — недовольно соврал Майкл, судорожно шаря в памяти и абсолютно не находя в ней тот момент, когда он узнал о приезде Эвана и тем более когда успел сказать об этом Брану.       — А по-моему ты пиздишь, — сказал Бран и шагнул ближе. Нахмурился ещё сильнее. — Вы что, так и будете с ним сраться, как по расписанию?       — С чего ты вообще взял, что дело в нём? — с вызовом спросил Майкл, мгновенно сообразив, что речь уже не об Эване.       — Да с того, что как он появился, вы только этим и занимаетесь! То вас не отлепить друг от друга — только с хирургом, как сиамских близнецов, блядь!.. То он от тебя типа уходит, а ты идёшь в запой. Не, если это у вас такие вот отношения, — Бран поднял ладони, — если тебя всё устраивает, то мне плевать. Но чё-то по тебе не скажешь, что тебя всё устраивает.       — Заткнись, а, — попросил Майкл. — Нет никаких отношений.       — Ну, то есть он опять от тебя ушёл, — кивнул Бран. — Мужик, давай ты мне заранее составь график, какая у вас регулярность этой вот карусели. Месяца три? Четыре? А то я не могу каждый раз внезапно к тебе подрываться, у меня своя жизнь есть.       — А я тебя не просил ко мне подрываться! — Майкл взъярился так, что аж нашёл в себе силы сесть. Бобби недовольно заворчал и переложил голову ему на колени. — Я не просил ко мне приезжать! Занимайся своей жизнью — я тебе что, мешаю?!       На громкие голоса явилась Дакота. Оглядела их обоих, подняла брови. От её вида Майклу стало ещё хуже. Кажется, он всерьёз ненавидел и их, и эту непрошенную заботу, и недоступную возможность вот так, как они сейчас, молча переглядываться с Джеймсом и понимать друг друга без слов.       — Что ты смотришь на меня! — выкрикнул он. — Тоже что-нибудь сказать хочешь?! Совет дать! Ты же специалист в отношениях!.. Узкопрофильный…       — За языком следи, — резко перебил его Бран.       — Не надо меня защищать, я сама могу! — мгновенно ощетинилась та, и у Майкла перехватило горло от обиды за Брана, который позволял с собой так по-свински обращаться. Как она вообще смела затыкать ему рот?! Как она вообще смела так мотать нервы и душу и всё, что можно, его лучшему другу?!       — Конечно, ты всё сама можешь! — язвительно бросил он. — Нахер тебе вообще мужики, если ты всё сама? Трахалась бы с лесбиянками, раз мужики тебе так противны!       — Майкл, — Бран угрожающе наклонил голову, и никакой прежней шутливости в нём не осталось — той, грубой, задиристой, которая была ещё минуту назад. Теперь он смотрел на Майкла так, как когда-то смотрел на тех, против кого вставал вместе с Майклом. Как на врага. Как на того, кого сейчас будут пиздить.       — Он тебя ещё защищает, смотри!.. — не выдержал Майкл. — Смотри! Тебя! Дуру! Ухаживает за тобой, все твои капризы дебильные готов выполнять! Добрый, заботливый, сильный!       Бран шагнул к кровати, схватил Майкла под мышки двумя руками и выволок на пол, поставил. Но Майкл был так увлечён, что не заметил — только схватился за плечо Брана, чтобы не упасть.       — Красивый! Умный! Обеспеченный! — не унимался он.       Застывшее лицо Дакоты было похоже на фарфоровую маску с нарисованными глазами и неподвижным ртом. Бран сбросил с себя его руку — Майкл схватился снова, иначе не устоял бы.       — Чё тебе ещё надо? — выкрикнул Майкл Дакоте. — Чё тебе ещё не хватает? Если он тебе никогда не скажет — так я скажу!       Бран сбросил руку, Майкл схватился второй — его шатало, стоять без опоры он не мог.       — Я всё понимаю, — Майкл мотнул головой и с запозданием понял, что зря — его замутило, пришлось зажмуриться, переждать. Бран тоже ждал. И Дакота молчала. — Я понимаю, — проникновенным голосом сказал Майкл, сжимая плечо Брана, и пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. — Когда любишь кого-то, а он мудак, — Майкл вяло взмахнул рукой, изображая смирение перед сложными жизненными обстоятельствами, — как-то закрываешь на это глаза. Сил нет, — он костяшками ткнул себя в грудь, — одновременно любить и всё видеть. Я знаю, — он попытался тряхнуть Брана за плечо, но тот стоял, монолитный, как скала, и смотрел на Майкла, не мигая. — У меня такой же. В Париже. Мужу со мной изменять не хочет. Сегодня хочет, завтра не хочет!.. — выкрикнул Майкл в сторону Дакоты. — Поди, блядь, пойми! Так я тебе за него скажу, раз он молчит! Знаешь, почему он молчит? Потому что тебя обижать не может!       Майкл сглотнул, переступил на месте, продолжая держаться за Брана, глядя на Дакоту с выражением «А?! Каково?!»       — А я могу и обидеть, — широким жестом предложил Майкл. — Мне можно.       Бран придержал его за пояс, чтобы стоял ровнее. Отступил на шаг, оставив Майкла балансировать на двух ногах. Это была задача нетривиальная, Майкл махнул руками — шагнул за Браном, уцепился опять. От такого манёвра он оказался ещё ближе к Дакоте, чем был, и это вызвало у него новый приступ ярости. Особенно то, что она не возражала, не спорила, даже не плакала — просто смотрела на него мёртвым взглядом, как на муху на потолке.       — Ты, стерва, его изводишь, — гневно продолжил Майкл, тыкая пальцем в её сторону. — А он всё терпит! Потому что любит! А твои закидоны у него уже вот где!.. И у меня! Единственному мужику, который тебя любит, дать не можешь!.. Да просто скажи, что ненавидишь его! Как всех! Потому что мужик! И плевать, какой он! Перестань над ним издеваться! — яростно потребовал Майкл. — Феминистка херова!.. Ебал я таких феминисток!..       Бран резким жестом скинул с себя обе его руки. Майкл, качаясь на неустойчивых ногах, с непониманием глянул ему в лицо — мол, я тебя тут защищаю, что ты мне тут мешаешь?.. Бран выждал две секунды, убедился, что Майкл стоит. Шатаясь, но стоит сам. И врезал от души, кулаком в лицо, разбив сразу и нос, и губы. Майкл отлетел к кровати. Та подсекла его под колени, он рухнул лицом в подушки. Бобби вскочил, взвизгнув, гавкнул на Брана. Дёрнулся к нему, замер на месте над Майклом, непонимающе заскулил.       Майкл лежал мордой в подушках, не шевелясь, только хлюпая кровью из носа и кашляя от тошноты — от удара голова, кажется, наконец взорвалась, и боль временно отступила, но стремительный полёт на кровать вызвал острый приступ головокружения. Сквозь звон в ушах Майкл расслышал, как Бран тихо позвал за собой Дакоту:       — Идём.       Та не ответила. Но, судя по цоканью каблуков, ушли они вместе.       Потом внизу хлопнула дверь. Поднялись гаражные ворота, Майкл услышал мотор Мустанга, который водил Бран. Машина, недовольно ворча, задержалась на подъездной дорожке, что-то характерно звякнуло. Кажется, Бран выкинул из окна ключи от его дома.       Бобби, взволнованно тявкая, тыкался в Майкла мордой, толкал лапой, чтобы перевернуть. Майкл перевернулся сам, чтобы тот не пугался. Пощупал лицо. Нос и губы вспухли, залитые кровью. Боль отдавалась даже в затылок. Нужно было умыться до прихода Эвана — но Майкл не успел. Он хотел полежать всего минутку, прийти в себя, прежде чем доползти до ванной — но отрубился, его разбудил испуганный возглас Эвана:       — Майкл!..       Он зашевелился, давая понять, что жив, кое-как сел на краю постели.       — Всё нормально, — пробормотал он. Челюсть и рот болели так, словно по ним проехалась газонокосилка. — Это Бран заходил. Мы поссорились.       Эван смиренно вздохнул.       — И ты ещё будешь мне говорить, что ты изменился, — мягко сказал он. — Ты никогда не умел держать язык за зубами, а чуть что — лез в драку.       Майкл пожал плечами и неловко улыбнулся. Засохшая кровь, стянувшая губы, треснула. Эван прошёл мимо него в ванную комнату, примыкавшую к спальне. Включил воду, немного пошумел. Вернулся с мокрым полотенцем. Майкл сидел на краю постели, не двигаясь, поддерживая голову руками. Эван присел перед ним на колени, заставил убрать руки от лица.       — Ты весь в крови, — с укором сказал он, аккуратно протирая Майклу подбородок. — Тебе же и так плохо. О чём вы только думали?       — Тебе лучше тоже уйти, — шёпотом попросил Майкл. — Пожалуйста?.. Я тебя тоже обижу.       — Ну-ну, попробуй, — скептически сказал Эван, чистым уголком полотенца стирая засохшую кровь у него под носом.              И он остался, хотя Майкл считал, что это он зря. Но у Эвана на всё было собственное мнение, и при всей его мягкости, если он упирался, переубедить его не мог никто. Никогда. Переубедить можно было Майкла, можно было воззвать к разуму Брана, можно было уговорить Томми. Но Эван оставался непоколебим.       У него был твёрдый график — в отличие от Майкла, который во время любого проекта чувствовал себя на работе круглые сутки. Съёмки могли идти на рассвете, днём, глубокой ночью — когда угодно, и он всегда должен был быть готов. У Эвана даже близко не было такого сумасшедшего расписания. Он уходил утром, возвращался вечером. Возвращаясь, негромко шумел, бродил по дому, напевал под нос.       Чтобы не портить ему жизнь, Майкл прибегнул к испытанному средству. Постоянно одалживаться у приятелей и Виктории он не хотел, а оскаровская кампания, включающая в себя расходы на кокаин, давно закончилась. Закончились и оставшиеся от неё запасы, рассованные по карманам, там же забытые и там же найденные. Ему нужен был собственный надёжный дилер, и он позвонил Заку с требованием найти подходящего.       Зак ничуть не удивился — он словно ждал такого звонка.       — Я согласен, тебе не повредит немного расслабиться, — деловым тоном сказал он. — Я дам тебе месяц. Потом откатаешь промо-тур «Неверлэнда» — и поедешь в рехаб, я прямо сейчас забронирую тебе место на август. Сделаем всё тихо, вернёшься свежим и отдохнувшим. Я приеду к тебе сегодня, подпишешь соглашение.       — Когда приедешь? — нетерпеливо спросил Майкл.       — Дай мне три минуты найти типовой бланк и вписать твоё имя, — съязвил Зак. — Уже еду.       Когда через пару дней после визита Зака ему стало легче, ему пришла в голову удивительная мысль о том, что он, наверное, с Джеймсом был немного неправ. Не во всём. Но неправ. Главным образом он был неправ в том, что, вымотанный этой Оскаровской гонкой, позволил себе поддаться гневу. И точка, которую они хотели поставить совместным фильмом, вышла какая-то некрасивая.       Майкл нашёл в себе силы посмотреть «Баллингари» только когда его закончили прокатывать по всем крупным кинотеатрам, и он остался лишь в тематических программных подборках. Он с трудом отыскал маленький пыльный кинотеатр на далёкой окраине, где сеанс начинался в половину одиннадцатого. Сделал лицо попроще, чтобы не казалось настолько узнаваемым, взял самое большое ведро попкорна, чтобы нервно закидывать в рот, пока будет смотреть. Кроме него, в зале была только расстроенная темнокожая домохозяйка средних лет и мужик в клетчатой рубахе, с круглым животом и седеющей бородой, похожий на дальнобойщика, которому негде скоротать время. Они его не узнали, да и вообще не были намерены его рассматривать, очевидно приняв за такого же неудачника, которому некуда больше податься.       Они распределились по залу максимально далеко друг от друга. Майкл устроился, сунул ноги под кресло впереди. Перекрестился бы ещё, если бы думал, что поможет. Переждал чужие трейлеры. Глубоко вздохнул, когда началось.       Когда камера поплыла вверх по сапогам, заляпанным грязью, он с шумным выдохом сунул в рот горсть солёного попкорна, зажмурился — но заставил себя открыть глаза. И увидел Эрика. Сразу. Не себя — его. Всё, что он делал — они делали — на протяжении нескольких месяцев, ожило, задышало и обрело плоть. Майкл помнил, как они это снимали, помнил, как сам отсматривал рабочие дубли — но вот так, на экране, смонтированное в единую ленту, оно выглядело совершенно иначе.       Ощущение было даже немного жутким. Когда он смотрел в глаза Эрика, он не видел себя. Его там просто не было. Там был Эрик. Там, за этими глазами, был другой человек, другой мир, другая вселенная. Он ни на миг не узнавал себя. Отчасти это даже пугало — видеть, что в твоём теле, с твоим лицом, расхаживает другой человек. Майкл смотрел во все глаза и с удивлением обнаруживал, что не помнит части сцен, каких-то деталей. Не помнит, почему там, за столом с Терренсом и семьёй, на ужине в честь приезда хозяина поместья, он переглядывается с Мойрин и раздражённо качает вилку в пальцах — он просто не помнил, что делал так. Он слышал свои слова, будто впервые. Внутренне вздрагивал, когда Эрик, бросив спокойный тон, вдруг взвивался на пустом месте. Видел едва заметную дрожь, пробегавшую по его лицу. Видел взгляд — абсолютно чужой, незнакомый. Будто что-то влезло в него и поселилось в нём, и живёт и дышит через него. У него мурашки пробегали по рукам каждый раз, когда он замечал это.       Напряжение между Эриком и Терренсом росло с первой же минуты знакомства, вылившись наконец в сцену на маяке — страстную и очень злую. Питер был бесподобен. Напуганный, оглушённый, жадный одновременно. Он вкладывал себя целиком и выворачивался наизнанку — глядя на него, Майкл бы сам усомнился, что тот играет, а не чувствует всё, что творилось там на экране. Они все были настолько живыми, настолько естественными, что Майклу всё время мерещилась какая-то мистика — они не играли, они просто были там, они просто скатались на пару месяцев в прошлое и засняли то, что произошло. Одна маленькая история во времена большой трагедии. История, которая не могла кончиться хорошо. Любовь во время войны — любовь ли? Что их связывало друг с другом? Как, из чего родились их решения — те, последние?..       У Питера с пистолетом было жёсткое, решительное лицо — будто в какой-то момент он и правда одолжил у Эрика его непреклонность. У Эрика в глазах был огонь, ужас — и жажда, когда Терренс хлестнул его по лицу лошадиным стеком. Майкл помнил этот удар — Питер врезал всерьёз, от души, синяк потом пару дней пришлось прятать за гримом.       Он знал, чем всё кончится — и всё равно, кажется, не дышал, когда заполыхало поместье. И когда Эрик, оглядываясь в последний раз, понимал, что больше никогда не увидит ни этого неба, ни этой земли.       Потом он сидел, глядя на титры. Пропустил мимо глаз своё имя, Питера, режиссёра. Дождался, пока появится Джеймс. Их имена были далеко друг от друга, — но ближе сейчас, чем они сами.              Джеймс не ответил ни на первое, ни на второе сообщение. Звонить Майкл не решился, но поговорить было нужно. У него мелькнула безумная мысль позвонить Винсенту — но он решил, что это будет уже чересчур. Несмотря на то, что у него не было намерения встретиться с Джеймсом, чтобы вымолить у него пару новых встреч, разговаривать об этом с Винсентом казалось ему то ли верхом цинизма, то ли той вершиной цивилизованных коммуникаций, до которой ему было не доползти.       Поэтому он решил приехать.       И извиниться лично.       Сказать, что был неправ. Сказать, что они сделали невероятный фильм. Поздравить, нормально уже, с полученным «Оскаром». Сгладить это муторное впечатление, которое у него оставалось от их последнего разговора. Может, Джеймс его и не простит. Но Майкл понимал, что должен ему что-то сказать, даже предполагая, что говорить придётся через закрытую дверь. Всё равно надо было сказать, что он сожалеет. Даже если это ничего не изменит.       И он улетел в Париж.       В квартире на улице Розье ему никто не открыл. Внутри тоже было тихо. Майкл уселся под дверью, прислонился к ней головой, намереваясь дождаться Джеймса. Он сидел на полу, привалившись к двери, и курил. Он был готов провести здесь неделю, месяц. Но ожидание закончилось гораздо раньше.       Винсента он узнал по шагам, но не сдвинулся с места. Тот остановился рядом, позвал:       — Майкл.       Голос у него был усталый. Майкл даже испытал к нему что-то вроде сочувствия. Винсент, наверное, надеялся, что избавился от него окончательно — но смотри-ка, опять этот мудак сидит под дверью, караулит твоего мужа.       Майкл раскрыл глаза и молча посмотрел на него снизу вверх. Он сейчас не испытывал к Винсенту ни ненависти, ни злости. Только зависть.       — Джеймс на Луаре, — сказал Винсент, сунув руки в карманы лёгкого пальто. Красивый кашемировый шарф крупными складками лежал на его шее. — Его здесь нет.       — Мне надо поговорить с ним, — сказал Майкл, не поднимаясь. Он сидел, загораживая Винсенту дверь, но тот почему-то не торопился возмущаться ни этим фактом, ни наглостью заявления. Он только покивал, подняв брови, будто мысленно с чем-то соглашался. Взгляд у него был рассеянным.       — Ну, раз так, — задумчиво сказал он, и достал из кармана связку ключей, — давай мы с тобой тоже поговорим. Хочешь выпить?..       — А ты предлагаешь?.. — почти мирно спросил Майкл, поднимаясь на ноги.       Винсент неопределённо пожал плечами, мол, у меня нет выбора. Когда Майкл посторонился, отпер замок и шагнул вглубь квартиры, оставив створку двери открытой, явно приглашая Майкла зайти.       — Прошло больше года. А он всё ещё не может определиться, — спокойным тоном сказал Винсент, разматывая шарф. — Нам нужно ему помочь. Решить, что с этим сделать.       — Что с этим можно сделать? — заторможенно спросил Майкл, ошарашенный таким прямым ходом. Что значит — «он всё ещё не может определиться»? Определился же вроде? Нет?..       Винсент покосился на него, смерил глазами с головы до ног. Хмыкнул.       — Я вижу только один вариант, — сказал он и ушёл в комнаты. — Вино?.. Коньяк?.. — громко спросил он оттуда.       — Какой вариант?.. — спросил Майкл, следуя за ним.       Винсент развернулся к нему от винного шкафа с бутылкой в руке.       — «Шато Сен-Патрис-сюр-Луар». Наше маленькое семейное хобби. Садись, — он кивком указал на диван. — Поговорим.