Panties, Pajamas and Christmas Holidays

Антуан прилетает ночью. Устало выдыхает и в чужие руки валится, сонно глаза прикрывая, бормочет: «Привет, Олли» и почти засыпает, когда Оливье его ведёт к машине перед собой, чуть в спину подталкивая, чтобы не упал по дороге. — Что ж ты в самолёте не поспал, — мягко укоряет он его, и Гризманн, встрепенувшись, открывает глаза и мутно смотрит перед собой. — Я думал, что не захочу спать, — оправдывается он, устраиваясь поудобнее в мягком кресле и сползая вниз, переводит глаза на Оливье и улыбается ему. — И мне достался болтливый сосед. Болтливее, чем я. У Оливье сердце щемит от нежности и искреннего сочувствия к Антуану, он крепче сжимает пальцами руль и пытается не дать эмоциям овладеть собой. Тщетно. — Хотел тебя поскорее увидеть, — тихо бормочет принц и опять клюёт носом. Оливье смотрит на него краем глаза, пока твёрдо ведёт машину, и абсолютно не понимает, что он в нём нашёл. Его язвительность усмиряется только в моменты крайней усталости, и то не всегда, и иногда Жиру кажется, будто каждый такой момент — манна небесная, дар Господний, который лишь каким-то чудом ему достался. Он освобождает одну руку и настраивает радио, ищет спокойную музыку и находит Фрэнка Синатру. Антуан бормочет что-то в качестве одобрения, смотрит из-под полуопущенных ресниц перед собой и удовлетворённо улыбается, когда Оливье, не глядя, шарф его поправляет и по щеке лёгким мазком гладит, вынуждая глаза закрыть и прильнуть к тёплой ладони. Антуан соскучился. Но он об этом не скажет. А Оливье сам не догадается. Гризманн засыпает практически сразу же, будто бы два с половиной часа полёта действительно основательно вымотали его, но Жиру нисколько не обижается и даже не расстраивается — знает, какой Антуан соня и как сильно любит спать порой даже в самые ответственные моменты. Когда Оливье останавливает машину около своего дома, он понимает, что будить принца совсем не хочется. Он разглядывает его теперь с ласковой растерянностью, пользуясь тем, что Антуан его сейчас не видит, и не знает, как бы провернуть всё это аккуратнее, бережнее. Оливье не романтик и никогда им не был. — Принц, — шепчет он тихо, касается пальцами щеки — Антуан вздыхает беспомощно как-то и ловит его ладонь, хмурится, головой трясёт, с трудом глаза открывая, и смотрит перед собой расфокусировавшимся взглядом. Оливье не ожидал, что он проснётся так быстро. — Доброе утро, — насмешливо говорит он, а Антуан переводит на него глаза и смотрит теперь как-то оскорблённо, будто думая — подловил как раз тогда, когда он меньше всего этого ожидал. — Ну ладно, один-ноль, — сипло бормочет он, и Оливье усмехается. Играет. — Мы приехали, — лишь отвечает он, а Гризманн с восхищением смотрит на украшенный гирляндами дом и небольшую ёлку, растущую прямо рядом с крыльцом и освещаемую мягким свечением. — Красиво устроился, — бормочет он, вылезая из машины, а Оливье вытаскивает с заднего сиденья набитую сумку и со вздохом волочит её следом за Антуаном. Гризманн с разбегу плюхается на широкую кровать, даже не разбирая, чья она, утопает в одеяле, поворачивает голову и смотрит хитро, почти не моргая. Куда только сон делся? Привыкший к этому Оливье и бровью не ведёт, спокойно разбирает чужую сумку, вкладывая на полочки вещи, и достаёт со дна небрежно свёрнутую чёрную пижаму с ёлочками. — Что это? — Ёлочки, — ухмыляется Гризманн и языком по губам проводит. — Мои ёлочки. — Детство в одном месте заиграло? — веселится Оливье, даже не скрывая этого, а Антуан за долю секунды опять начинает казаться обиженным. Но только казаться. — Придурок, — фыркает он, прикрывая глаза. — Иди теперь на диван. Оливье вскидывает брови. Серьёзно? — Это мой дом, — на всякий случай напоминает он, но Антуану, похоже, плевать. — Я твой гость, — заявляет он высокопарно, зарываясь лицом в подушку, отчего голос звучит невнятно. — Хороший хозяин сначала обеспечит всем гостя, а уж потом ляжет на диван. Оливье усмехается. Звучало бы вполне логично, если бы это был не Антуан, который даже все серьёзное может преломить под себя и свой иногда нелепый юмор. Он скидывает с себя свитер, джинсы, переодевается во всё более свободное, привычное. Антуан наблюдает за ним краем глаза, после приподнимается на руках и поворачивает голову. — Куда ты положил мои ёлочки? — Откуда взял, туда и положил, — буркает Оливье, и Антуан поджимает губы. — Сам возьми. Сказав это, он тут же ругает себя. Поддаётся на глупые игры, устроенные Антуаном с первого же дня их знакомства, и даже не видит этого, становится похожим на… ребёнка. Это пугает. Он поскорее отдаёт Гризманну его пижаму и садится на край кровати, смотрит, как тот медленно стаскивает через голову тёмно-серую кофту, красуясь, как через плечо взгляд нечитаемый бросает, то ли намекая, то ли нет, как потом так же медленно одевается. Со вкусом, с толком, с расстановкой. Оливье ложится и притягивает Антуана к себе, преодолевая слабое сопротивление, зарывается носом в отросшие волосы и прикрывает глаза. Хорошо. Тепло. Спокойно. — Я тебя люблю, — внезапно тихо и как-то беспомощно бормочет Антуан, чуть приподнимая голову, а Оливье лишь молча кивает в ответ. Он скучал.

***

Когда Антуан прилетает, в Лондоне выпадает снег. Это явление настолько редкое и неожиданное, что Оливье сразу же после пробуждения буквально тащит несопротивляющегося Гризманна на улицу любоваться английским снегом — он верит в то, что тот, кто его увидит, на Рождество и новый год останется счастливым. Так говорил Льорис. А Льорис обычно не врал. — Пошли в парк, — предлагает Оливье, потому что снег часа через четыре растает, и вся красота исчезнет. Антуан смотрит хмуро, не проснувшись ещё окончательно, тяжело вздыхает и прослеживает взглядом проходящую мимо парочку. Те странно провожают его глазами. Антуан отворачивается, смотрит в небо, на Оливье, на вывески кафе и внезапно слышит, как обиженно урчит живот. — Я есть хочу, — жалобно тянет Гризманн. — Мне как вчера в самолёте дали салат какой-то с булочкой, так я больше и не ел. Он ест в самолёте? Оливье благоразумно молчит, не решаясь задать этот вопрос, потому что знает — Гризманн при любом удобном случае вцепится в него злой голодной кошкой. Провоцировать его нельзя. — Сейчас придумаю, куда тебя отвести. — Оливье чувствует серьёзную ответственность и не замечает, с какой тёплой усмешкой следят за ним заинтересованно светлые большие глаза. Оливье приводит его в Coffee, Cake & Kisses, не улыбается (хотя очень хочется), когда Антуан с немым восторгом рассматривает уютный интерьер, небольшую живую ёлку, светящуюся тёплым плавным светом в углу, гирлянды на стенах и окнах, небольшие свечки на каждом столике. В кафе тоже играет Синатра, и Оливье ненадолго выпадает из реальности, пленённый тягучим бархатным голосом и мягким полумраком. Он любит это кафе — тихо, немноголюдно, спрашивать в случае чего никто и ни о чём не будет. Как дом. Антуан нетерпеливо дёргает его за рукав. — Есть хочу, — говорит он одними губами, а Жиру понимает: дурака валяет, на нервы действует, играя, думает, на сколько его может хватить. Антуан смотрит на него насмешливо, с лёгким прищуром, а глаза у него хитрые, весёлые. Он вообще выглядит так, будто это и не его совсем недавно чуть ли не волоком безжалостно вытаскивали из тепла в холод, будто бы это не он жаловался на мокрый лондонский снег, будто бы не он ночью говорил робко про любовь. Если подумать хорошенько, то он та ещё задница. (которую Оливье обожает) Гризманн отправляется в дальний угол, к ёлке, садится за стол и снимает куртку, утыкаясь носом в шарф. Оливье направляется к барной стойке, мельком пробегает глазами меню. Чем бы угостить? Антуан подходит к нему со спины, виновато трётся щекой о плечо, слабо улыбается. Жиру чуть поворачивает голову, вопросительно смотрит на своего принца. Ещё что-то придумал? — Я никогда не был в Англии, — честно признаётся Антуан и поводит рукой, — ошалел немного от этого английского духа, извини. Иногда мне кажется, что ты англичанишься. Таким же колючим становишься и холодным. И далёким. Бариста поглядывает на них с искренним любопытством, и Оливье не знает, догадывается ли он о значении их беседы. Он непонимающе смотрит на Антуана и молчит. Он действительно отдаляется? — Как ты до такого додумался? Его французский смешивается с английским акцентом, французский Антуана звенит с лёгкой примесью испанского. Трио языков сплетаются в один и звучат так необычно, словно создают свой новый, особый, ни на что не похожий четвёртый. Гризманн неопределённо пожимает плечами. — Ты не звонишь и не пишешь, — тихо говорит он, вскользь смотря в меню. — Хочу рождественский пунш. Так вот, не звонишь и не пишешь, а я скучаю. Я скучаю. Оливье внезапно начинает чувствовать себя виноватым. Эйфория, охватившая его после победы на Чемпионате Мира, постепенно спала — осталась лишь дикая привязанность и что-то гораздо большее, чем обычная влюблённость. Антуану он об этом никогда не говорил, попросту не считал нужным. Может, ему это всё-таки было нужно? Жиру ничего не говорит, и Антуан, не дождавшись ответа, возвращается к столу обратно. Напряжение, сковавшее обоих, отдаётся тяжестью в груди. Может, он действительно виноват? Оливье ставит на столик поднос с рождественским пуншем и горячим шоколадом, садится напротив Антуана, смотрит на него, не отводя глаз — тот усмехается устало краешком губ и смотрит в ответ, предлагая свою небольшую игру. На первый взгляд кажется, будто он уже и забыл о разговоре пятиминутной давности, но Жиру всё по глазам считывает — чуть помутнившимся, потемневшим, расстроенным, — и чувство вины увеличивается просто в геометрической прогрессии. Гризманн скрывать всё умеет. Этого у него не отобрать. — Мне дали печенья с предсказаниями, — шёпотом говорит внезапно Антуан, и Оливье скрывает лёгкую усмешку покашливанием. — Хочу предсказать тебе судьбу. — Ну давай, — так же тихо отвечает Жиру, и Антуан улыбается и с хрустом разгрызает первое печенье. — Капля лени переносит море работы на завтра. Сделай что-то важное прямо сейчас, — важно декламирует он, и Оливье изгибает бровь. — Весело. Теперь моя очередь? — Нет, я опять хочу, — упрямится Антуан и разворачивает вторую бумажку. Оливье хмыкает, отпивая немного горячего шоколада, морщит нос, когда он обжигает язык. — Всем сложно, всем некогда, а ты сделай то, что давно планируешь! Жиру начинает казаться, что всё это словно специально подстроенный розыгрыш, а предсказания сочинены Антуаном персонально. Он протягивает руку, и Гризманн с готовностью всовывает в ладонь длинные тонкие бумажки. — У тебя есть всё, чтобы осуществить свою мечту прямо сейчас, — читает он третью, и Оливье теперь уверен, что что-то тут не так. — Не бойся, что не получится, бойся лишь не попробовать, — продолжает с энтузиазмом Антуан и прячет печенья за щёку, торопясь развернуть следующее. — Мечтай масштабно. Но прямо сейчас сделай крошечный шаг к мечте. — Ты их ешь вообще? — наконец не выдерживает Оливье, а Антуан поднимает на него кроткий взгляд, выглядя довольно… забавно. — Каждый день — новая страница жизни, — бубнит он, — напиши её красивым почерком. То, что ему конкретно так на что-то намекают, Оливье понимает сразу же. И в том, что это всё подстроено, он теперь уверен на все сто. Только вот что? Антуан смотрит на него недоверчиво, сидит, насупившись, с хомячьими щеками, и Оливье вытягивает руку, стирая большим пальцем с уголка губ крошки от печенья. Он, кажется, понимает, что хотят до него донести. Гризманн смотрит на него открыто и тяжело, и Оливье вздрагивает и замирает, понимая, что своего принца в последний раз видел лишь во время ноябрьских сборов. Антуан скучает. А Оливье ведёт себя, как свинья. — Прости меня. Антуан внезапно расслабляется и совершенно по-детски шмыгает носом. Ждёт. Кто сказал, что приоритеты, которые были у Оливье ранее, правильные? На Рождество надо души открывать перед близкими людьми, и именно это он сейчас и делает. Раскрывается. — Я люблю тебя. Антуан растерянно улыбается, но тут же прячет улыбку в стеклянной чашке с пуншем, молчит, старательно пережёвывая всё накопленное печенье, и запивает поскорее, весь дрожит — Оливье видит, как не терпится ему поговорить. — Я всё же правильно тебе судьбу предсказал, — довольно говорит он, пока Оливье терпеливо смотрит на него и ждёт, — зря только съел столько. — Тебе сейчас принесут минс пай, я бы на твоём месте так не разбрасывался, — советует Оливье, а Антуан закатывает глаза. — Я не говорю по-виллифоговски, — дразнит он, и теперь очередь Оливье настороженно воззриться на него. — Ты там что-то говорил про парк. Хочу покормить птиц. Любых. — От тебя все птицы разлетятся, — фыркает Оливье, чувствуя невероятную расслабленность и понимая — побыть снова не взрослым хоть немного рядом с Антуаном дорого стоит. Он на Пеппи Длинный Чулок похож своим ребячеством вечным, но… (Оливье никогда не признается, что от этого он в восторге.)