except for when i'm missing you

Если твои руки вынуждены ломаться

Сильнее безделушек в твоей комнате

Ты можешь положиться на мои

Пока ломаешь мое сердце.

— i don't smoke (mitski)

Гусу становится довольно оживленным местом с момента возвращения его брата и Вэй Усяня. Для многих подобное явление странно, учитывая насколько все привыкли к негласной и прилежной тишине, соблюдаемой в ордене, но это не значит, что оно нежелательно. Старейшина Илин — этот легендарный, почти мифический человек, о котором им всем наказывали никогда, ни разу, не упоминать в Облачных Глубинах, особенно в присутствии Ханьгуан Цзюня — каждый день предстает перед ними с игривой улыбкой и запрятанными сладостями в рукавах. Его присутствие не несет за собой смерти, о которой слагали истории его прошлого, скорее раздражающую привязанность, от которой никто не в силах себя уберечь. Возможно, именно поэтому никто не жалуется, даже если и хочет. Они смотрят на Вэй Усяня, грозного заклинателя темного пути, о котором их отцы рассказывали ужасные истории, когда те были еще детьми, и видят не зловещего мстительного призрака или демона, ожившего дабы испепелить землю, а обыкновенного человека, который много смеется и взволнованно рассказывает всем и обо всем. Что еще более важно, он приходится мужем Ханьгуан Цзюню и отцом Лань Юаню. «Не говоря уже о том, что является моим зятем». Но это часто забываемая деталь. Большинство учеников слишком заняты, задаваясь вопросом, где Лань Сичэнь вообще, чтобы раздумывать о его роли и связях внутри расширяющегося родословного древа. Некоторые говорят, что можно уловить его силуэт в глубокой ночи, покидающего Облачные Глубины, но только если кто-то готов рискнуть наказанием за нарушение комендантского часа. Другие же говорят, что нужно, напротив, подняться за несколько часов до рассвета, чтобы иметь возможность увидеть его. В любом случае, споры, возникающие в столовой о наблюдениях за Цзэ У Цзюнем, по-видимому, довольно зрелищны. — Ощущение, будто весы перевернулись. В эти дни нам довелось увидеть счастливого, насколько это возможно, Хань Гуан Цзюня, в то время как Цзэ У Цзюн… Я уже говорил, что заметил его однажды ночью во время патруля? Я почти принял его за блуждающего призрака, таким бледным и несчастным он выглядел. Рядом с ним не было даже его помощников. — Ах, вот оно как? Нужно оставить его в покое. Он все еще опечален после всего случившегося. — Но ведь прошло столько времени, разве ему… ну, не должно быть немного лучше? Уже около года минуло. Этот подлый человек не может иметь настолько сильное влияние на Цзэ У Цзюня, не так ли? Он пользовался его добротой в течение стольких лет! Будь я на месте Цзэ У Цзюня, то был бы невероятно зол! — Говори тише, глупец. Ты не можешь говорить о таких вещах открыто. Кроме того, неужели вы все уже позабыли о Ханьгуан Цзюне? Он носил траур годами. С тех пор новорожденные стали молодыми учениками! Это требует времени, знаете ли.» — Господин Вэй — другой случай. Ханьгуан Цзюнь знал, что он хороший человек, которого стоит ждать! А что касается Цзинь Гуанъяо… Как может Цзэ У Цзюнь скучать по такому человеку? Действительно. Ему хочется смеяться оттого, насколько это в действительности позорно, но он молчит и только выходит из-за угла, когда сплетничающие мальчики исчезают впереди. Как хорошо, как просто, должно быть, видеть мир так, как это делают они. Он почти завидует им. {Мальчик с тихими, решительными глазами, смотрит на мир, словно воображая его у себя под ногами. Лань Сичэнь не может не подумать, что он должно быть одинок и решает улыбнуться ему. Мальчик, однако, реагирует так, словно его ударили по лицу и отшатывается.} Почти.

❀

Цзян Чэн ненавидит Гусу. Не по какой-либо определенной причине, а только потому, что ненавидит. Тем не менее, будучи лидером Юньмэн Цзян, он не может избежать этого проклятого места, так как его клан и орден Гусу Лань делят, к сожалению, тесную историю друг с другом, и никакие стоны или закатанные глаза при мысли о поездке не способны стереть эту простую истину. Однако, когда он прибывает, он думает, что, быть может, настоящая причина, по которой он ненавидит Гусу, заключается в том, что Вэй Усянь привязал себя к нему как паразитная вошь и не собирается нахер отлипать. Словно пытаясь разозлить этим Цзян Чэна. — Как долго ты будешь гостить у нас? — Всего пару недель. Цзинь Лин проучится здесь в течение трех месяцев, и я хочу своими глазами убедиться, что всё хорошо урегулировано, прежде чем уйти. — Ха-ха… Ты имеешь в виду, что ты не хочешь, чтобы я заполнил его разум чем-то дурным, верно? — Именно так. Но Вэй Усянь все равно выглядит взволнованным. Он всегда испытывал привязанность к Цзинь Лину, что немного раздражало. — Если ты так переживаешь, то почему просто не организуешь ему занятия в Пристани Лотоса? — Дело касается метода преподавания в Гусу Лань. Говорят, он полезен для начинающих молодых глав, — Цзян Чэн делает паузу, острым взглядом уставляясь на мужчину — его брата, подмечает он кисло — напротив. — Ты ведь помнишь, как мы были здесь однажды? Или твоя память все еще абсолютное дерьмо? Вэй Усянь прикрывает рот в притворном шоке. — Бог ты мой! Какие выражения! Разве ты не помнишь, что ругательства запрещены в Облачных Глубинах? — Ха! В таком случае, ты и твой муж должны быть утоплены в реке за свои деяния. И, кстати, почему встречать меня послали именно тебя? Неужели Лань Сичэнь и Лань Ваньцзи оба заняты? — Смею тебя уведомить, но я тоже представитель Гусу Лань. Одна из маленьких привилегий замужества за Ханьгуан Цзюнем, представляешь? — он смеется и хлопает себя по колену, словно это самая смешная шутка в мире — это не так. Цзян Чэн почти хочет ударить его. — Но знаешь, это действительно не их вина. Не злись. Лань Чжань должен был выполнить важное поручение для своего дяди, он скоро вернется. Вот почему я составляю тебе компанию! Цзян Чэн внезапно думает о Лань Сичэне. Странное чувство охватывает его горло, словно сжимая изнутри. — А… Цзэ У Цзюнь? — Ох, ну… — Вэй Усянь хмурится. Ответ, должно быть, не для вольного разглашения. — Сегодня он не принимает никого. Ты можешь увидеть его в обеденном зале позднее, но, помимо этого… Конечно, он никого не принимает. Даже по истечении стольких месяцев, он прячется, скорбя в безмолвном позоре о человеке, которого Цзян Чэн когда-то отдаленно рассматривал как семью. Он с силой сжал зубы. — До сих пор? Прошло столько времени, а он все еще— — Я знаю, — прерывает его другой. — Но это не то, что кто-то вроде тебя может понять на данный момент. Цзян Чэн молча бросает на него свирепый взгляд. Не имеет значения, понимает ли он то, что переживает Лань Сичэнь, да он и не должен. Самое главное, что они выиграли. Они выжили. Между тем, Цзинь Гуанъяо мертв и не сможет более вернуться. {Старейшина Илин мертв.} {Кто его убил? Как он умер? } {Жестокий глава ордена Юньмэн Цзян. Я слышал, именно он нанес решающий удар.} {Но разве они не росли как братья? } {Это не имеет значения. Старейшина мертв, его больше нет.} Вэй Усянь строит недовольную гримасу, словно ребенок, к которому не относятся серьезно. — Эй, эй. Я знаю этот взгляд! Означающий мне все равно, потому что я всегда прав, не так ли? Ну, думай, что хочешь. Это не играет большой роли для меня! Только не беспокой моего деверя ни по какому вопросу во время своего пребывания, хорошо? Ты всерьез разозлишь этим Лань Чжаня. — Что, по-твоему это должно было меня напугать? Мы уже не дети. У меня нет причин бояться его. — Стой, так ты его боялся? Но ведь он был таким милым! Цзян Чэн собирается огрызнуться в ответ, но остановлен скрипом открывшейся двери. Это вернулся Лань Ванцзи. Он прибывает с обычным невыразительным выражением на лице, как будто ему скучно или он не впечатлен всем, что встречается на его пути. Он сталкивается со слегка удивленным взглядом Цзян Чэна и коротко приветствует его, прежде чем сесть. Конечно же, рядом с Вэй Усянем. — Лань Чжань, а я только что говорил о тебе! У тебя есть какая-то магическая способность чувствовать, когда я хвастаюсь тем, насколько ты красив, перед другими? Лань Ванцзи кажется довольным, на его лице возникает подобие слабой улыбки. — Да. «Черт меня подери», — думает Цзян Чэн, скривив губы. Он ненавидит Гусу. Ненавидит, что ему приходится сидеть перед самой раздражающей парой, какую когда-либо носила земля. Думать, что вместо этого его мог бы встретить Лань Сичэнь, улыбаясь своей невозмутимой, терпеливой улыбкой, которую он всегда носит, независимо от ситуации, почти жестоко. Он пожалуется ему об этом позже, когда представится шанс. Если такой шанс представится. — На самом деле, мы говорили о твоем брате. Отступившее было, неприятное чувство в горле вернулось, и он находит себя неспособным говорить должным образом. Он делает паузу, чтобы прочистить горло. — Я… я не видел его несколько месяцев. До такой степени, что я уже убежден, будто его здесь и нет. — Он здесь, — тихо говорит Лань Ванцзи. — Но никого не принимает в это время. Вам есть, что ему сказать? — Если и есть, я бы предпочел сказать ему это лично. — Это невозможно. Его ответ приводит в бешенство, хотя бы потому, что это не то, что хочет слышать Цзян Чэн. Мысли о Лань Сичэне, запертом в его комнате и носящем траур в позоре, достаточно, чтобы заставить его почувствовать тошноту. Хуже всего то, что все вокруг него, кажется, согласны с этим, как будто позволить ему гнить за закрытыми дверями — лучшее решение для него после всего случившегося. Он хмурится. — И вы считаете это приемлемым? Запереть себя, вместо того, чтобы предстать перед миром? Только потому, что ты это сделал, не значит, что и он должен. Не каждый может уйти в затворничество, Лань Ванцзи. Вэй Усянь реагирует первым, хмурясь и поднимаясь со своего места. Его муж пытается успокоить его одним взглядом, но ведь это Вэй Усянь — он не самый понимающий человек, когда дело касается тонких жестов. — Эй, прекрати, — парирует он, ткнув пальцем в грудь Цзян Чэна. — Не груби! Ты только что прибыл сюда, и уже напрашиваешься на драку? Подумай о том, как неловко будет Цзинь Лину! — Успокойся сам, — огрызается он в ответ, отталкивая чужую руку. — Глава ордена Лань всегда был разумным человеком. Глупо с его стороны запираться и уклоняться от своих обязанностей, а с вашей стороны глупо позволять это ему! Если вы действительно хотели бы, чтобы он поправился, то вытащили бы его из покоев и заставили противостоять реальности — Цзинь Гуанъяо мертв, и прошло достаточно времени, чтобы открыто об этом говорить! Лань Ванцзи пристально смотрит на него. Хотя он не выражает это даже малейшим выражением лица, в глубине его глаз тлеет мрачный, тихий гнев. Цзян Чэн усмехается. — То, что наши ордены сотрудничают, не означает, что я должен подслащать каждую нашу встречу. Мы не друзья, Ханьгуан Цзюнь, поэтому не смотри на меня так, будто я обязан себя так вести. — Цзян Чэн! — предостерегает Вэй Усянь. — Что это с тобой? Почему у тебя сегодня настолько плохое настроение? {Он кричит в ту ночь. Кричит и кричит, пока его горло не становится ободранным, требуя сквозь горькие слезы объяснение, почему он должен был быть тем, у кого отняли все. Но, как и прошлой ночью, ответа нет. Есть только холодная, пустая комната и крики младенца вдалеке, что тоже все потерял.} Ничего не случилось, ничего, просто займись своим делом, хочет он выплюнуть, но не может. Чувство стыда уже ухватило его за горло и лишило дара речи. Он даже не хочет поднимать голову, зная, что неодобрительный взгляд Лань Ванцзи только усилился — словно мне есть до этого дело, черт возьми. Цзян Чэн щелкает языком и поднимается на ноги. — Вы уходите. Это не вопрос и не наблюдение. Лань Ванцзи хочет, чтобы он покинул комнату, а Цзян Чэн более чем счастлив это сделать. — Вам известно, где ваши гостевые покои. — Хмпф! Хотите, чтобы я удалился в покои так рано? По крайней мере, предоставьте мне возможность размять ноги, Ханьгуан Цзюнь. И не беспокойтесь — если я столкнусь с вашим братом, то обязательно сделаю вид, что смотрю в другом направлении. Он хлопает за собой дверью.

❀

Тому тебе, что живёт в моих воспоминаниях,

Помнишь ли ты меня так, как помню тебя я?

 

❀

Через Облачные Глубины, по подножию горы, сквозь туман — его путешествие сегодня длительное, но он быстро привык к этому. Здесь никого нет. Здесь только он и его мысли, что, удивительно, утешает. Он только надеется, что Лань Ванцзи не зайдет к нему сегодня вечером, чтобы проверить его состояние, как в прошлый раз. Тогда они почти поругались, и единственное, что помешало им это сделать, — беспокойство, очевидное в глазах его брата. Раньше я так на него смотрел, подумал он тогда, пораженный тошнотворной фамильярностью всего этого. А теперь он смотрит так на меня. Как же неловко. Лань Сичэнь прибывает к большому мертвому дереву, гниющему со стороны горной тропы. За его безжизненным стволом открывается вид на небольшую долину внизу. Там реки, деревья и маленькие хижины — как было бы легко, подумал он, просто сделать один шаг и рухнуть вниз. И все же, как только его глаза начинают задерживаться на окраине, порыв ветра ударяет ему в лицо. Будто сами горы призывают его быть осторожнее, держаться пути и не позволять своим мыслям бродить в таких опасных направлениях. Он слабо улыбается. — Я буду в порядке. Не волнуйтесь. В его рукаве маленький свернутый листок бумаги. Он вынимает его и, крепко задержав в руках на мгновение, помещает в маленькое отверстие в мертвом дереве. Внутри можно увидеть несколько других бумаг, некоторые из них старые, некоторые новые. Все они его собственной работы. Его пальцы нежно касаются их в знак приветствия. — Мое запястье все еще болит от всей работы, которую дядя дал мне на этой неделе, поэтому сегодня вышло немного. Прошу прощения за это. Он поглаживает дерево и сухо смеется. Много лет назад он часто сидел под ним со своими двумя назваными братьями и чувствовал, что, возможно, просто, может быть, мир не был таким уж холодным, мертвым местом. Как жестоки эти воспоминания — теперь он стоит один, оба его друга мертвы, и дерево, под которым они всегда собирались, теперь гниет от корней. — Хотя, когда я думаю об этом, извиняться перед вами вот так… Это лишнее после всего, не так ли? Как всегда, ответа нет. Только далекое щебетание сверчков и слабое завывание ветра. Лань Сичэнь смотрит на одинокое пространство склона горы, ни о чем не думая.

❀

Он вступил в кулачный бой с одним из высокомерных слуг Цзинь Цзысюаня во время их трехмесячного пребывания в Гусу. Цзян Чэн не может вспомнить, по какой причине это произошло, зато помнит, что он ударил другого мальчишку по носу так сильно, что кровь залила одежды их обоих. Излишне говорить, как все тогда одичали. Вэй Усянь заливался смехом, катаясь по полу в приступе истерики. Не Хуайсан выглядывал из-за веера своими широкими любопытными глазами. А что касается Лань Цижэня… «Я труп», — подумал он тогда, увидев мужчину, пробирающегося сквозь толпу ребят. И он мог бы им быть сейчас, поскольку Лань Цижэнь схватил его за ухо с такой силой, что едва ли не оторвал его к чертям. Затем его потащили в библиотеку и наказали переписывать правила ордена Гусу Лань до самого заката. — Но, достопочтенный учитель, — попытался заступиться за него Не Хуайсан. — Сейчас только девять утра! Способен ли человек так долго писать? Лань Цижэнь безразлично взглянул на мальчика. — Не хотите ли присоединиться к нему и выяснить это? — …Вынужден отказаться. И вот так он был оставлен в одиночестве, так же как и он оставлял Вэй Усяня бесчисленное количество раз прежде. Казалось, прошли годы в библиотеке пока он утомительно переписывал каждое правило десятки раз, и к тому времени Цзян Чэн был убежден, что такое наказание было разработано, чтобы его руки стали совершенно бесполезными к концу дня. Он проклинал орден Гусу Лань себе под нос и проклинал Цзинь Цзысюаня в десять раз больше. Если бы не помолвка Янь Ли с этим снобом, он не имел бы больше ничего общего с ним и его неприятным орденом. Однако в какой-то момент его жалкое наказание было прервано. Это был Лань Сичэнь, чье присутствие оставалось незамеченным, кто знает, как долго. Цзян Чэн заметил его только тогда, когда понял, что запах в воздухе неуклонно меняется с запаха чернил и бумаги к знакомому аромату лотосов. (Лотосы. Верно. Его запах всегда заставлял меня испытывать тоску по дому, поэтому я старался избегать его все это время.) — Нужна помощь? — Лань Сичэнь улыбнулся необычайно озорной улыбкой и взял в руки свободную кисть. — Ч-Что? Нет, не так уж и нужна, — он почувствовал, как его бросило в жар. — В любом случае, я почти закончил. До заката осталось всего пару часов, так что… Но мальчик постарше не обращал внимания на его слова, дотягиваясь до одного из пустых свитков, сложенных на столе. — Вы написали достаточно копий, чтобы предоставить каждому из ваших сокурсников. Это поразительно. — Хм. Я, вероятно, просто отдам их все Вэй Усяню. Он нуждается в них больше, чем кто-либо другой, если хочет здесь выжить. — Ах, я бы не стал так сильно беспокоиться о нем. За ним приглядывают довольно хорошо, верите этому или нет. — Что? Лань Сичэнь не стал уточнять. Он уже писал, и каждый мазок его кисти был изящен за пределами описания. Лицо Цзян Чэня стало горячее. — Вам… Вам действительно не обязательно мне помогать. — В будущем мы будем часто работать вместе как главы орденов Юньмэн Цзян и Гусу Лань. Нет никакого вреда в скорейшем начале наших близких отношений, верно? — Наших… близких отношений? — Мгм. Крепкая, здоровая дружба между двумя главами ордена, возможно, следующая самая близкая вещь к браку в мире заклинателей, вы так не считаете? Лицо Цзян Чэня покрылось красными пятнами. Возмущенно шипя, он с шумом опустил кисть и поднялся на ноги. — Т-ты…! — Да, — Лань Си Чэнь только рассмеялся, быстро показывая ему, чтобы он сел. — Я.

❀

В тот же вечер, спускаясь с горы, он слышит, как кто-то яростно шагает взад и вперед по тропе, ведущей в Облачные Глубины. Лань Сичэнь останавливается на своем пути — хотя это не похоже на него, но это может быть только его брат. Возможно, Лань Ванцзи наконец-то надоело его избегающее поведение. Но для него быть таким взвинченным — тревожный знак. Редко когда его брат выражает себя такими безвкусными, очевидными способами. Лань Сичэнь застывает на месте на целую вечность, и пробирает в уме все их взаимодействия за последнее время, ища что-нибудь, хоть что-то, что он мог сделать, что подтолкнуло его младшего брата на такие действия. Тем не менее, чем больше он думает об этом, тем менее уверенным он становится. Он не может вспомнить ничего такого, и это только делает его еще более тревожным. Неужели я теряю связь с ним? {Нет отдыха. Нет сна. Каждую ночь он проводит, уставившись в потолок в агонии с широко раскрытыми глазами. Перед глазами мертвенно-бледный образ Лань Чжаня — дрожащая, кровоточащая путаница нанесенных собственноручно ран и разбитого сердца.} {Если бы я мог забрать его боль. Он стал таким холодным, таким отстраненным… Я, в самом деле, боюсь. Как будто я его теряю.} {Мэн Яо улыбается в своей мягкой успокаивающей манере, и кладет руку поверх его. Ты никогда не потеряешь его. Ты никогда не отпустишь то, что важно для тебя.} Мысль о том, что он больше не может читать своего брата, как открытую книгу, настолько ужасна, что у него начинает звенеть в ушах, и кровь застывает в жилах. Он не может позволить себе потерять его. Не его дорогого Лань Чжаня, младшего брата, которого он безоговорочно любил и лелеял с самого его рождения. Лань Сичэнь очень, очень сожалеет о том, что бы он ни сделал, чтобы окончательно довести чужую заботу до откровенного гнева. Я продолжаю не замечать мелочей в людях вокруг меня, думает он, спеша вниз по горной тропе. Его сердце бешено колотится в груди, страх течет по венам. Если я потеряю и тебя, не думаю, что смогу продолжать идти вперед. Мир не терпелив. Время никого не щадит. И после 13 лет мучений, которые Лань Чжань пережил в ожидании своего возлюбленного, Лань Сичэнь вдруг с сожалением понимает, как это жестоко просить его подождать еще 13 лет человека, который никогда его и не покидал. С рваным дыханием и горящими легкими, он достигает конца тропы, ведущей обратно в Облачные Глубины. Маленький фонарь, который он несет, дрожит от того, какой неустойчивой стала его рука. И все же, когда он, наконец, хочет приблизиться к показавшейся темной фигуре, которая все еще не прекратила своих гневных шагов, его поражает осознание — это не его брат. Нахмурившись, он поднимает фонарь и всматривается вдаль. Он улавливает фиолетовые одежды и ленту, которая не белоснежна, как у него самого. Это Цзян Ваньинь. Он дрожит в неверии. Фонарь выскальзывает из его рук, привлекая непосредственное внимание второго. Лицо Цзян Ваньиня едва заметно виднеется на фоне умирающего света, но он выглядит удивленным, быть может, даже немного смущенным. Он останавливается и просто стоит на месте, уставившись на него широкими растерянными глазами, которые, как ни странно, считает Лань Сичэнь, выглядят немного по-детски. Это нелепо. Совершенно нелепо. Лань Сичэнь почти хочет посмеяться над тем, как он все это время наматывал себя, из-за простого подозрения, что это его брат. Но он не смеется — вместо этого чувствуя как что-то горячее, мокрое и тошнотворно знакомое прочерчивает путь по его лицу. — Ах… Это слезы. — Глава ордена Лань? — Цзян Ваньинь осторожно делает шаг к нему, выглядя таким же потерянным и поставленным в тупик, как и Лань Сичэнь. — В чем дело? Он не может заставить себя ответить. На такой вопрос нет ответа. Испустив тихий, дрожащий вздох, Лань Сичэнь закрывает лицо руками и пытается остановить слезы. — Эй…! — Глава Юньмэн Цзян внезапно сокращает расстояние между ними и хватает его за плечи, сильно тряся. Такое действие вызвало бы оскорбленные вздохи и шепот неверия, если бы кто-нибудь стал свидетелем этого. Хотя Лань Сичэнь никогда не ставил себе цель держаться на расстоянии от других, как это делал Ванцзи, так небрежно, так свободно касаться его все же неуважительно. На самом деле, он немного смеется в этот раз, сломленно, и это звучит так, словно он задыхается. Это тревожит Цзян Ваньиня еще больше. — Что с вами? Почему вы плачете? Медленно, он поднимает свое заплаканное лицо, чтобы встретить чужой взволнованный взгляд. Он не знает, что сказать. Цзян Ваньинь сам выглядит довольно неуверенно, его лицо внезапно приобрело розоватый оттенок. Может быть, он смущен оттого, что пытается утешить человека, который на три года старше его самого. Лань Сичэнь не может его винить. Испустив еще один неуверенный вздох, он вытирает глаза задней частью рукава и качает головой. — Глава ордена Лань? Наконец, он выдавливает из себя безнадежную улыбку. Цзян Ваньинь реагирует так, словно его обожгли, и отпускает чужие плечи, отступая назад в смятении. — Я… я просто так рад, — шепчет Лань Сичэнь, и большие, тяжелые капли слез облегчения снова покатились по его щекам. — Вы не представляете, как я рад вас видеть сейчас. Лицо Цзян Ваньиня вспыхивает алым в темноте.

❀

На следующий день Вэй Усянь является средоточием подозрительности. Он досаждающе преследует его на каждом шагу, пытаясь быть незаметным, но в конечном итоге выдает себя каждым бодрым: «Доброе утро, господин Вэй!», — слышимым от проходящих мимо учеников. Цзян Чэн решает, по крайней мере, полчаса потешить его самолюбие, молча продолжая заниматься своими делами и готовя уроки, которые он хотел бы включить в приближающееся пребывание Цзинь Лина, а не обращать внимания на своего дальнего брата. И все же в тот момент, когда Вэй Усянь не очень-то-незаметно пытается украсть свитки с его стола в библиотеке и просмотреть их, он, наконец, решительно кладет конец этому безобразию. — Оу! Что с тобой?! — Это я должен спросить у тебя. Почему ты шпионишь за мной? — Потому что сегодня утром ты выглядел… — пауза. Бывший Старейшина Илин садится и задумчиво потирает подбородок, щурясь вдаль. — Как бы мне это выразить? Это напоминает мне о том, как люди выглядят на следующее утро. Цзян Чэн закатывает глаза. — Утро после чего? Вэй Усянь только усмехается, чем зарабатывает еще один резкий удар. — Э-Эй! Никаких драк в Облачных Глубинах! — Я пытаюсь работать, а ты меня преследуешь из-за таких глупостей! Разве у тебя нет мужа, на которого ты мог бы вешаться? Оставь меня в покое. Но Вэй Усянь не отстает. Он лишь шире улыбается и наклоняется над столом, его руки находятся в опасной близости от смазывания свежих чернил на свитки. — Я оставлю тебя в покое, когда ты скажешь мне, почему ты так странно ведешь себя сегодня! Знаешь ли, я взволнован всеми этими вздохами и задумчивыми взглядами вдаль. — Я не делаю ничего подобного, — усмехается он. — Хм? Тогда как получилось, что утром на завтраке ты просто сидел с этим обеспокоенным выражением лица и продолжал вздыхать и помешивать рис? Лучше быть честным со мной, — как ребенок с подвешенным ухом к сплетням, Вэй Усянь наклоняется ближе и дразняще тычет его в лоб. — У тебя на уме есть кто-то особенный, не так ли? Цзян Чэн лениво думает о том, как хорошо было бы связать этого надоедливого идиота с помощью Цзыдяня и утопить его где-нибудь снаружи. Но затем он вспоминает о его одинаково раздражающем муже и кривится, зная, что последствия затыкания Вэй Усяня перевешивают преимущества. — Эй! — Вэй Усянь надувает губы, когда глава Юньмэн Цзян собирает свои вещи и поворачивается, чтобы уйти. — Цзян Чэн, куда ты? Мы еще не закончили! — Да, — оборачивается он через плечо. — Мы закончили! Как только он благополучно скрывается в своей комнате для гостей, Цзян Чэн бросает незавершенные свитки на соседний стол и практически падает на колени. Его лицо краснеет — пылает, почти до такой степени, что кажется, будто у него жар. Черт бы побрал этого Вэй Усяня, думает он. В тот момент, когда ему, наконец, удалось сосредоточиться на чем-то ином, кроме событий прошлой ночи, надоедливому паршивцу надо было вклиниться со своими нелепыми обвинениями. Мысль о том, что он хандрит, словно влюбленный мальчик, смехотворна. Даже отвратительна. Цзян Чэн гордится своим имиджем неумолимого лидера Юньмэн Цзяна, человека, чья воля и решимость сделали невозможное возможным. Для него вести себя таким образом будет означать, что он наплевал на все, что он делал до сих пор, говорит он себе. И все же, его лицо все еще горит. Может быть, это из-за того, как смущенно он себя чувствовал, увидев Лань Сичэня в момент чужой слабости. Он не должен был быть там, не должен был быть человеком, который увидел, как уважаемый Цзэ У Цзюнь внезапно расплакался после стольких месяцев сдержанного молчания. Если бы он следовал правилам комендантского часа, которые орден Гусу Лань просил всех, даже их гостей, соблюдать, то всей ситуации можно было бы избежать. Но, как говорит внутренний голос, это может быть и потому, что он не ожидал, что мужчина улыбнется ему так, как он это сделал. Так честно, так откровенно. В то время как Лань Сичэнь всегда был известен тем, что раздавал добрые улыбки в подобии самого солнца, та улыбка, которую Цзян Чэн видел прошлой ночью, была более интимной. Его лицо краснеет сильнее при воспоминаниях. «Прекрати. Он волновался, что я окажусь тем тупым Лань Ванцзи, поэтому он так обрадовался, увидев меня. Он даже сам так сказал». Однако, он не останавливается. Улыбка беспокоит его. Лицо Сичэня, покрасневшее и блестящее от слез, беспокоит его. Так, будто он был проклят каким-то запретным знанием, которое он теперь должен унести с собой в могилу. Цзян Чэн, не тот, кого можно легко победить, решает посвятить себя работе над документами на оставшуюся часть дня, пытаясь забыть, заставить проклятый образ медленно исчезнуть в чистое, совершенное ничто в глубине его сознания. Но чем усерднее он работает, тем больше он думает об этом. И чем больше он думает об этом, тем усерднее он работает. Этот мучительный цикл съедает весь его день. В конце концов, приходит адепт, который сообщает, что его ожидают в обеденном зале на ужин, где присутствуют Ханьгуан Цзюнь и господин Вэй. Цзян Чэн собирается сказать, что сегодня вечером он будет ужинать в одиночестве, но осознает, что компания — даже их— может помочь ему отвлечься. — Цзян Чэн! Не думал, что ты действительно появишься после своего бешенства ранее, — смеется Вэй Усянь, указывая на него палочками для еды. К уголкам его рта прилипло несколько зерен риса. — Не волнуйся, я больше не буду тебя беспокоить. Не хочу, чтобы ты бросился прочь, не закончив есть. Лань Ванцзи с любопытством поглядывает на своего мужа, вероятно, желая узнать подробности их предыдущего разговора, но вместо этого протягивает руку, чтобы протереть его лицо. — Не говори с полным ртом, — терпеливо говорит он, и Цзян Чэн почти теряет аппетит оттого, насколько раздражающе заботливо он звучит. — Для ордена, который хвалится своими правилами, вы, кажется, не особо возражаете, когда он нарушает их. Говорить с полным ртом и грубить в компании других во время трапезы — несомненно, тоже должно быть где-то прописано, верно?» За дальним столиком слышится мрачное ворчание Лань Цижэня. — Ха-ха, Лань Чжань хорошо заботится обо мне. — Это фаворитизм. «Не то, чтобы тебе это было незнакомо», — почти срывается следом. Но он проглатывает свой комментарий вместе с первым куском еды, которая, честно говоря, на вкус столь же унылая и пресная, какой была и раньше. Цзян Чэн сопротивляется желанию состроить гримасу и опускает палочки для еды, беглым взглядом проходя по комнате. Лань Сичэня здесь нет. Лань Ванцзи поворачивается, чтобы взглянуть на него, и тогда он понимает, что, должно быть, сказал свое наблюдение вслух. — Мгм, — тихо произносит мужчина со странным, нечитаемым выражением в глазах. Цзян Чэн не уверен, но сказал бы, что это похоже на беспокойство, возможно, даже неуверенность. — Иногда он принимает пищу у себя. В других случаях, он и этого не делает. — Он… Он сказал почему? Есть ли на то причина? Вэй Усянь заинтересованно уставляется на него. — Есть ли конкретная причина твоему любопытству? «Я просто хотел убедиться, что это не я заставил его прятаться сейчас у себя», — устало подумал Цзян Чэн, и румянец смущения тронул его шею. Возможно, Лань Сичэнь избегает его после того случая прошлой ночью. Подобная мысль жалит немного сильнее, чем он ожидал. — Нет. Просто интересуюсь. — Ну… — Вэй Усянь смотрит на своего мужа, словно прося молчаливого разрешения продолжить. Ему отвечают легким кивком, после чего Лань Ванцзи возвращается к своей еде с отсутствующим лицом. — Я бы не слишком беспокоился об этом. На самом деле, он был в довольно хорошем настроении сегодня! Просто иногда быть посреди скопления людей представляется сложным, чтобы справиться за раз. Пальцы Цзян Чэна дрожат. Он думает о всех случаях в прошлом, когда он принимал пищу один, будучи не в силах окружить себя смехом и веселым волнением окружающих в обеденной зале. Он вспоминает, какими одинокими и горькими были те дни, и внезапно мысль о Лань Сичэне, сидящего одного в своей комнате, начинает причинять боль. — Думаю, не имеет значения, где, пока он ест, — тихо говорит он. — … Лань Ванцзи опускает палочки и поднимается на ноги. Похоже, что в его голове засела неприятная мысль, и теперь он не успокоится, пока не разрешит ее. — Лань Чжань? Что-то не так? — …Я скоро вернусь, — быстро отвечает он, уходя. В то время как Вэй Усянь и Лань Цижэнь смотрят ему вслед в беспокойном молчании, Цзян Чэн может только оттолкнуть свою чашу с едой с несчастным, почти болезненным выражением. Перестань он предаваться радости при воспоминании о улыбке Лань Сичэня, он мог бы заметить и раньше, насколько тоньше стало лицо мужчины.

❀

— Я уже лучше справляюсь с этим, правда. — …Пожалуйста, ешь. — Брат, нужно ли так смотреть на меня? Я знаю, что давал тебе повод для беспокойства, но сейчас я иду на поправку. Я как раз собирался поесть, когда ты прибыл, честное слово. Просто я так отстал по работе, и подумал, что смогу закончить еще одно письмо, прежде чем начну ужинать. — Ты съешь все? — Да, все. Насчет того, о чем мы говорили сегодня утром… я был серьезен. Я не собираюсь закрываться от тебя. И не собираюсь упускать из виду то, что мне важно. Но, прошу тебя, только… Если я могу побыть эгоистичным, то, пожалуйста, прояви немного терпения ко мне, пока я не восстановлюсь. Это займет определенное время, но я сделаю это. — С нынешним тобой невозможно потерять терпение. Это не гонка. Я не жду, когда ты закончишь. Лишь хочу помочь, чем могу, брат. — Я…Я знаю. Спасибо. — …Ты постараешься поесть? — Да. Да, обещаю. Один лишь вид пищи отвращает, но Лань Сичэнь проявляет инициативу съесть несколько кусочков. Ранее напряженное выражение на лице Лань Ванцзи постепенно расслабляется. — Хочешь, чтобы я остался? Я предупрежу Вэй Ина. Он не будет против. — Нет-нет. Я не хочу мешать вашему совместному времяпровождению. Кроме того, завтра днем мы будем очень заняты, готовясь к приезду молодого господина Цзинь. — … — Молодой господин Цзинь не имеет ничего общего с Мэн Яо. Все нормально — меня это не беспокоит. — …Спокойной ночи, брат. Я зайду к тебе первым делом утром. — Спасибо. Доброй ночи. Как только за ним закрывается дверь, Лань Сичэнь возвращается к своему письму и оставляет чашу с едой на столе забытой.

❀

Адепты Гусу Лань, размещенные снаружи резиденции Лань Сичэня, совершенно сбиты с толку внезапным появлением Цзян Чэна. Они неуклюже приветствуют его перед тем, как выпрямиться на своих постах, с выражением явного беспокойства на лицах. — С-Саньду Шеншоу, прошу прощения, — запинается один из адептов под его взглядом. — Но… Но нас проинструктировали — не позволять никому, кроме Ханьгуан Цзюня или Учителя Цижэня, в-видеться с Цзэ У Цзюном до конца вечера. Может, эм, мы передадим ему сообщение от вашего лица? — Нет, — отвечает Цзян Чэн. — Я скажу это ему лично. Это важно. Даже, срочно. Кто ты такой, чтобы вмешиваться в официальные дела между главами орденов? — Дело не в этом, — поспешно вмешивается второй, широко раскрыв глаза в тревоге. — Пожалуйста, попытайтесь нас понять, господин! Мы можем передать сообщение или сообщить ему о вашем прибытии, но о том, чтобы принять вас прямо сейчас, не может быть и речи. Адепт, который заговорил первым, внезапно замечает миску с едой в руках Цзян Чэна. Его глаза расширяются от удивления. — П-простите, но… Это… Зачем вы принесли свой ужин сюда? — … — Стойте, вы… Вы пытаетесь пройти, чтобы разделить трапезу с Цзэ У Цзюнем? Интенсивные искры фиолетового света из-под Цзыдяня заставляют двух адептов отчаянно взвизгнуть и занять оборонительные позиции. Их лица напряжены, что говорит о готовности удержать человека, но их колени дрожат, словно у новорожденного детеныша. Цзян Чэн только смотрит на них, не впечатленный, и стремительно теряет терпение. — М-мы не будем повторять дважды! Пожалуйста, уходите и— — Ну и ну, — внезапно раздается голос, с призрачной ноткой смеха. — Вы двое редко проявляли подобный страх против мертвецов и им подобным. Не говорите мне, что наш добрый Саньду Шеншоу настолько устрашающий? Цзян Чэн поднимает голову и видит Лань Сичэня, выходящего из своих личных покоев. Он словно совсем другой человек нежели с прошлой ночи. Спокойный, грациозный, утонченный — полная противоположность мужчины, чье заплаканное лицо все еще всплывает в сознании Цзян Чэна. — Цзэ У Цзюнь, — подает голос один из адептов. — Пожалуйста, простите нас за беспокойство. Просто Саньду Шеншоу хотел увидеться с вами наедине, а мы пытались объяснить ему ваш приказ. — Пожалуйста, вернитесь внутрь. Мы… Мы разберемся с этим, — что является ложью, причем довольно смелой. Преданность ордену — действительно нечто, лениво думает Цзян Чен. — Саньду Шеншоу, просим прощения еще раз, но мы вынуждены попросить вас уй— — Все в порядке, — внезапно говорит Лань Сичэнь, улыбаясь своей обычной вежливой улыбкой. Хотя она красива и всегда была таковой, она меркнет по сравнению с той, что видел Цзян Чэн прошлым вечером. Воспоминание об этом заставляет покраснеть уши главы ордена Юньмэн Цзян. — Он, как и я, глава ордена, к тому же мой давний товарищ. У него есть право пройти ко мне, если он того желает. После всего пережитого, двое адептов готовы чуть ли не рухнуть на землю. Цзян Чэн проходит мимо них с легким самодовольством, глядя на их побежденные лица с победоносной ухмылкой. Они лишь устало смотрят на него в ответ, прежде чем вернуться на свои посты. Несколько свечей освещают комнату, но почему-то она все еще сохраняет темный, довольно мрачный вид. Слабый аромат сандалового дерева теряется на фоне странного запаха дыма, впитавшегося в стены. Лань Сичэнь, должно быть, недавно жег здесь что-то, что довольно странно и опасно в подобном уединенном, закрытом пространстве. Цзян Чэн почти хочет расспросить об этом. Ему жестом предлагают сесть напротив стола Лань Сичэня, где стоят несколько забытых стопок свитков и чаша с едой. Похоже, что к еде притрагивались, но Цзян Чэн может заметить, что ее содержимое практически полно. Он хмурится и с довольно громким стуком ставит перед собой свою чашу, удивляя тем самым другого главу ордена. — Я хочу поесть с вами. — Вы… что? — Лань Сичэнь усаживается, странным взглядом наблюдая за гостем. — Вы пришли сюда, чтобы пригласить меня на ужин? Цзян Чэн почувствовал, как что-то сдавило его горло: — Н-не так. Я хочу есть здесь, перед вами, пока вы сами едите. Наконец, понимая, Лань Сичэнь вздыхает и тихо качает головой. — Вы говорили с Ванцзи… Ах, это довольно неловко. Но знаете, я уже дал своему брату слово, что сегодня вечером обязательно поужинаю. Я бы никогда не солгал ему. Просто у меня есть несколько вещей, которые я намереваюсь дописать, пока не стало слишком поздно, и поэтому я собирался поесть чуть позже— Оправдания. Цзян Чэн складывает руки на груди и вызывающе смотрит на него. — Я уже сказал. Я ем, когда едите вы. — И почему же? — Потому, что, — и он делает паузу, пытаясь найти правильные слова, — вы — глава ордена, так же как и я. Лань Сичэнь выглядит удивленным, уголки его губ ползут вверх, будто их хозяин хочет засмеяться. — Да, это так. Но какое это имеет отношение к ужину, Цзян Ваньинь? — Будучи главой, вы должны убедиться, что делаете все возможное для блага своего ордена. Если же вы не будете есть, то ослабнете. А если вы слабы, что остается мне? Выполнять всю работу за вас? — В таком случае, разве не рискованно для вас отказываться от еды, пока я не поем? Что-то в его жестах, в том, как он наклоняет голову и смотрит на него глазами, наполненными теплым, почти нежным светом, заставляет Цзян Чэна затаить дыхание. Он всегда знал, что Лань Сичэнь привлекателен, но это наблюдение не поражало его так глубоко как сейчас. — В ваших словах отсутствует логика. Как же вы можете выполнить работу за меня, если сами тоже ослаблены? — Ну, я думаю, ответ довольно очевиден. — Вот как? — Да. Поскольку я привык подчищать за другими, я могу сражаться независимо от того, в каком состоянии нахожусь. Лань Сичэнь внезапно смеется, слыша это. — Ха-ха-ха… Цзян Ваньинь, вы преподнесли мне множество сюрпризов за последние пару дней. Я должен поблагодарить вас. — Отблагодарите меня, отужинав со мной. — Хорошо, я поем. Ради блага наших Орденов, как вы и сказали. Только тогда Цзян Чэн понимает, что он забыл принять во внимание, как неловко им будет делить трапезу вдвоем, да еще и в тишине. И это действительно оказывается неловко — они сидят, кажется, вечность, наполняя комнату тихими жевательными звуками, не говоря при этом друг другу ни слова. Его лицо горит, и он не может не задаться вопросом, чувствует ли Лань Сичэнь себя так же странно. Но он напоминает себе с неоспоримым удовлетворением, что это не имеет особого значения, пока тот ест. То, что Лань Ванцзи покинул обеденный зал ранее, говорит о том, что это являлось проблемой между ними в течение определенного времени, и еще более тревожно осознавать, что даже его собственный брат не смог заставить его принимать пищу в срок. Хотя Цзян Чэн редко позволяет себе такое чувство, но ему жаль Лань Ванцзи. Как ужасно должно быть смотреть, как страдает твой брат, и не иметь никакого средства вылечить его от недуга. Тогда он не может не задуматься о том, как Лань Сичэнь провел те 13 лет, наблюдая, как Лань Ванцзи страдал так же, как и он сейчас. Цзян Чэн не любит думать о времени после смерти Старейшины Илин, о том, что он сам делал, чтобы найти Вэй Усяня и, наконец, получить ответы, что он так отчаянно хотел, в которых нуждался, но… «Поэтому он изолировал себя? Потому, что чувствует себя виноватым, скорбя перед своим братом и Вэй Усянем?» {Вэй Усянь никогда не предлагает пойти вместе, чтобы навестить его родителей. Чаще всего он просто стоит и смотрит на него молчаливыми грустными глазами, отказываясь проливать слезы. Поначалу Цзян Чэн не обращал особого внимания на его странное поведение, пока однажды не заметил, как Вэй У Сянь выскальзывает посреди ночи к их могилам.} {Он никогда не идет со мной, но ходит один по ночам. Почему? Он говорит им то, чего мне не нужно слышать? } {Нет, отвечает его сестра, печально глядя в окно. Он чувствует себя виноватым.} {Что это значит? } {Для него скорбеть о наших родителях с тобой, когда он все еще винит себя во всем… Ох, иногда тебе нужно быть более внимательным, А-Чэн.} Он теряет аппетит. Цзян Чэн с хмурым видом опускает чашу, привлекая внимание собеседника. — Что-то случилось? — Прошлой ночью, — начал он осторожно. — Вы сказали мне, что с облегчением обнаружили, что я не ваш брат. Почему? Лань Сичэнь смотрит на него, и на мгновение кажется, что он может внезапно приказать ему уйти. Но вместо этого он откладывает еду дальше от себя и тяжело вздыхает. — Это довольно личный вопрос. Похоже, вы с зятем оба любите задавать их. Мысль о том, что его приравняли к Вэй Усяню, мгновенно отрезвляет. Цзян Чэн немедленно склоняет голову и начинает извиняться, но его перебивают. — Это не настолько важно. Я просто… не ожидал этот вопрос от вас, если честно. — Почему это? — Вы всегда были довольно… осторожны в словах. Никогда бы не подумал, что вы будете сидеть здесь, пытаясь меня утешить, — отвечает Лань Сичэнь. — Но это не имеет большого значения. У меня есть идея. В обмен на мой ответ, я получаю возможность задать вам встречный вопрос. Идет? Трудно найти что-то слишком личное, о чем его можно было бы спросить, поэтому Цзян Чэн мягко кивает. — Тогда я скажу. Прошлой ночью я был встревожен, потому, что подумал, что, возможно, после столького времени терпению Ванцзи пришел конец. Цзян Чэн не может даже представить себе двух братьев в гневе. По сравнению с ним и Вэй Усянем, те всегда были близки духом. В любопытстве, он наклоняется вперед и напрягается, чтобы услышать больше о том, в чем так тихо признается второй мужчина. — Поэтому, когда я увидел, что это были вы, я почувствовал себя так, словно на меня вылили ушат холодной воды. Я был очень удивлен. В то мгновение я был настолько убежден, что это мой брат, решивший, наконец, выплеснуть накопившееся за все причиненные мною неприятности, но это оказались всего лишь вы. Вот почему я так обрадовался и… Кончики ушей Лань Сичэня едва заметно краснеют. — Так вот почему, — бормочет Цзян Чэн. — Ну, достаточно обо мне. Разве не моя очередь задать вам вопрос? — О? Но вы только что задали один, Цзэ У Цзюнь. — Не спешите убегать от ответа, — смеется Лань Си Чэнь. — Мой вопрос не так уж и сложен. Я лишь хочу знать, что вы делали прошлой ночью, расхаживая в таком виде. Цзян Чэн сглатывает и в неловкости начинает тереть шею. — Ах, это… Я был на самом деле немного раздражен — зол. Я был зол на вас. Глава Гусу Лань выглядит потрясенным. Он замирает, широко раскрыв глаза от удивления. — На меня? Что же я сделал? — Вы не пришли поприветствовать меня, оставив меня на милость вашего брата и этого идиота Вэй Усяня! Однако он не говорит ему, о чем они спорили во время встречи. Даже малейшее упоминание Цзинь Гуанъяо может быть слишком опрометчиво. Помимо этого, Цзян Чэн просто не хочет произносить собственными устами имя этого ублюдка. Его подташнивает от одной лишь мысли о нем и его двуличной улыбке. «И подумать только, Лань Си Чэнь скорбит долгое время по такому человеку». Внезапно он вспоминает, как он выражался перед супружеской парой о том, как безрассудно поступал Лань Сичэнь, о том, как он избегает общества из-за своих затянувшихся чувств по отношению к предыдущему главе Ланьлин Цзиня. Чувство вины расползается по его груди. Теперь, глядя на Лань Сичэня, с его исхудавшим лицом и тусклыми глазами без былого блеска, он не может поверить, что говорил подобные вещи. Он стискивает кулаки на коленях. — Но… Я прошу прощения. — Вы извиняетесь передо мной? За что? — За то, что злился на вас. Наверно… я был просто раздражен, что вы не пришли встретить меня, но даже так… У вас были на то свои причины. {Всякий раз, когда он навещает орден Ланьлин Цзинь, Цзинь Гуанъяо пишет письма Лань Сичэню. Они носят личный характер, никак не официальный. Если бы мужчина не был женат, Цзян Чэн подумал бы, что он пишет своей возлюбленной.} {— Вы так хорошо ладите?} {Цзинь Гуанъяо смеется. — Он всегда был рядом со мной. Разве это не естественно пытаться быть рядом с ним? Письма помогают сократить расстояние.} {Цзян Чэн смотрит, как он продолжает писать, и чувствует знакомую хватку зависти, опоясывающую его сердце. Но он быстро забывает об этом — быть может, он просто превращается в одинокого старика.} — Мне стоило встретить вас, — рассуждает Лань Сичэнь, хмурясь. — Я… я извиняюсь за это. Я не очень хорошо себя чувствовал, но мне стоило попытаться хотя бы зайти к вам после вашего приезда. У вас есть все основания злиться. — Встретьте Цзинь Лина по его прибытию, и я забуду об этом инциденте. — Конечно. Между ними воцаряется минута молчания, но находиться рядом уже не так неловко, как прежде. Цзян Чэн почти чувствует себя здесь уютно, и он впечатлен, так как для него в последнее время чувствовать себя комфортно где-либо было очень затруднительно. Но прежде чем он успевает насладиться этим чувством безопасности, Лань Сичэнь поднимается на ноги. — Прошу простить меня, Цзян Ваньинь, но мне нужно ненадолго отлучиться. Есть поручение, которое я должен выполнить, пока не стало слишком поздно. — он делает паузу и улыбается, но эта улыбка немного отличается от той, которой он делился раньше. В ней присутствует что-то теплое, светлое. Цзян Чэн сглатывает. — Я провожу вас. Спасибо, что зашли сегодня вечером… Прошло много времени с тех пор, как я ел в компании кого-то, помимо моей семьи, и это было неожиданно приятно. — Не упоминайте об этом. Он замечает, как Лань Сичэнь складывает маленький сложенный лист бумаги в рукав, прежде чем они выходят. Это, должно быть, для его дяди или Лань Ванцзи, думает он и решает не зацикливаться на этом. — Спокойной ночи, Цзян Ваньинь. — Спокойной ночи. Перед тем как уйти, Лань Сичэнь поворачивается, чтобы улыбнуться ему в последний раз. — Может, вы найдете время снова отужинать со мной когда-нибудь. Если бы Цзян Чэн был более неуклюжим, в этот момент он бы споткнулся о свои собственные ноги и приземлился на землю лицом.

❀

Иногда я думаю о том, что могло бы быть.

Пожалуйста, прости, что никогда не замечал,

За то, что оставил тебя тонуть все эти годы.

❀

Когда он только начал посещать мертвое дерево, Лань Сичэнь оставался там, пока небо не начинало светлеть с приближением восхода солнца. Однако он никогда не спал в это время. Не мог. Вместо этого он просто сидел и смотрел вдаль, словно ожидая, когда что-нибудь — или кто-нибудь — придет и даст ему ответы на все вопросы, которые он так отчаянно искал. К тому времени, когда он возвращался в Облачные Глубины на рассвете, у него всегда были мешки под глазами и нездоровый, бледный оттенок кожи, который вызывал самые испуганные взгляды даже у Лань Цижэня. {— Прошу тебя, — говорил он ему, и руки его дрожали. — Пожалуйста, не заставляй этого старца проходить через все это заново. Мне было достаточно видеть твоего брата в подобном состоянии. Я не смогу пережить это снова. Понимаешь? Если ты хочешь подняться на эту гору, иди, но ты обязан вернуться в течение часа. Обещай мне. Обещай мне это, Лань Хуань! } Но сегодня вечером, на удивление, Лань Сичэнь не может заставить себя остаться на привычный час. Его рука поглаживает хрупкую кору мертвого дерева, игнорируя неприятное ощущение грубости под кожей. — Сегодня вечером я разговаривал с Цзян Ваньинем. Я помню, вы оба всегда говорили мне, что он такой привередливый… Признаться честно, я не очень много помню о нем за те три месяца, что он провел здесь. Немного странно говорить о ком-то со своими двумя потерянными друзьями. Конечно, иногда он говорил о своей семье, но Цзян Ваньинь не является для него кем-то особенным. Они товарищи, главы орденов, чьи истории переплелись только благодаря обстоятельствам. Лань Сичэнь задумывается об этом на мгновение и чувствует себя как-то неправильно, потому что после сегодняшнего вечера кажется, что они переступили на какую-то странную, новую территорию. Не совсем друзья, не совсем братья, но… что-то. Что-то хорошее. Он тихо смеется. — Вы помните? Во время Аннигиляции Солнца я однажды поймал его на репетиции своей речи, которую он хотел сказать Вэнь Чжао, прежде чем убить его… Это было так забавно, но не думаю, что он об этом помнит. Мы оба были так молоды тогда. Все мы были. Пауза. Он помнит, как Цзинь Гуанъяо и Не Минцзюэ сражались бок о бок с ним, и от этого щемит в груди. Лучше прекратить говорить о таких воспоминаниях. — Завтра прибывает Цзинь Лин. Я буду присматривать за ним три месяца, — говорит он. Единственный ответ, который он получает, — слабое завывание ветра. — Он…он не будет испытывать никаких стеснений. Я не позволю ему пострадать из-за всего, что ты сделал в прошлом. «И Цзян Ваньинь не позволит», — внезапно думает он, что странно, потому, что он не может понять, почему имя этого человека то и дело всплывает в его уме. «Может быть, я просто превращаюсь в одинокого старика». Пальцы Лань Сичэня в последний раз поглаживают кору дерева, прежде чем он уходит.