except for when i'm missing you

Когда-то раньше мы с тобой уравновешивали друг друга.

Я, говорящий »ты сильно изменился», изменился больше всего.

— tell me what to do (SHINee)

В эту ночь ему снится Не Минцзюэ. Мужчина сидит напротив него в темной пустой комнате с широко раскрытыми глазами, не моргая. Лань Сичэнь думает, что он, должно быть, мертв, потому что, конечно, он мертв. Он всегда мертв. Независимо от того, где и когда ему снятся сны, независимо от того, насколько иными он бы хотел, чтобы законы этого пространства были, Не Минцзюэ всегда будет мёртв. Но по какой-то причине в этот раз это не так. Лань Сичэнь понимает это, как только до него доходит, что его старый друг все еще дышит. В этот раз грудь Не Минцзюэ неуклонно поднимается и опускается словно ее хозяин просто заснул. Даже звук его дыхания можно услышать, почувствовать, он напоминает мелодию — возможно, даже самую сладкую из всех существующих. Не в силах себя сдержать, Лань Сичэнь протягивает дрожащую руку к чужой щеке. {Мальчик постарше с острыми, свирепыми глазами смотрит на мир так, словно желая изменить его. Лань Сичэнь не может не подумать, что он, должно быть, одинок, имея такое лицо, и решает улыбнуться ему. Удивительно, но мальчик, несмотря на свой образ, не имеет дурной нрав. Вместо этого он смотрит на Лань Сичэня с выражением, напоминающим таяние зимнего снега на рассвете весны.} Не Минцзюэ пробуждается от прикосновения. Он моргает единожды, потом дважды, прежде чем на его лице появляется темное выражение. — Убери от меня руки, — шепчет он резко. Лань Сичэнь смотрит на него в ответ. — Разве ты не узнаешь меня после стольких лет? — Смешно. Я бы предпочел быть убитым тысячу раз, чем когда-либо узнать такого, как ты. Слова болезненные и странные. Не Минцзюэ прежде был намного мягче с ним, показывая эту редкую сторону себя, когда они оказывались наедине, как сейчас. Что же могло измениться с тех пор? Лань Сичэнь опускает руку и продолжает смотреть на своего старого друга, задаваясь вопросом, что он сделал, чтобы заслужить подобную излишнюю жестокость. — Не притворяйся глупцом. Ты уже знаешь ответ, — говорит Не Минцзюэ. — Ты просто снова избегаешь правды. Лань Сичэнь чувствует движение позади себя. Он медленно поворачивается, и встречается с пронзительными глазами Цинь Су и Цзинь Жусона. За ними стоят и другие — некоторые из них ему знакомы, некоторые нет. Но независимо от того, кто они, их выражения отражают одну и ту же боль, ту же вечную ненависть, которая заставляет Лань Сичэня дрожать под её весом. — Нет, я… я не хотел этого, — он качает головой, прежде чем снова повернуться к Не Мин Цзюэ, почти умоляющим тоном произнося: — Брат, я— — Тогда почему ты не заметил раньше? — Я… я не знаю. — Почему ты позволил нам всем умереть? — Я сказал, что не знаю…! — Почему ты не знаешь?! — Пожалуйста…! — Лань Сичэнь закрывает лицо руками, согнувшись и снова качая головой. — Друг мой, зачем ты мучаешь меня…? Разве я не достаточно оплакивал тебя? Не проходит и дня, чтобы я не думал о том, что могло бы быть, что должно было быть! Пожалуйста, пожалуйста, просто… просто, я больше не могу этого выносить. Не могу больше…! Внезапно всё останавливается. Ненавистная энергия, циркулирующая вокруг него, исчезает и заменяется леденящей пустотой. Он медленно поднимает голову, только чтобы встретиться с новой парой глаз: Цзинь Гуанъяо. — Цзэ У Цзюнь… — мужчина улыбается своей доброжелательной улыбкой и кладет руку на щеку Лань Сичэня. Он вытирает слезы со всей нежностью матери к ее ребенку, но все это неправильно — в его прикосновениях нет ни тепла, ни жизни. Только холод смерти. — Ты, в самом деле, больше не можешь это вынести? Внезапно мир вокруг них вспыхивает красным. Лань Сичэнь смотрит вниз и видит клинок, соединяющий их животы. — Так не надо, — шепчет Цзинь Гуанъяо, прижимая их лбы вместе. Кровь течет по его губам и льется на безмолвно плачущее лицо Лань Сичэня. — Просто оставайся здесь со мной. Разве это не то, чего ты действительно хочешь? {Цзинь Гуанъяо, которого я знаю, полностью отличается от того, которого знаете вы, которого знает мир! } — Просто оставайся здесь, — снова говорит Цзинь Гуанъяо. Его улыбка трещит по швам. — Со мной. С нами. Не Минцзюэ появляется вновь. Его тело, словно недавно порезанное и пришитое заново, истекает кровью. Он тяжело падает на спину Лань Сичэня и прижимается губами к его уху. — Разве это не то, что ты действительно хочешь, брат? Давайте все снова будем вместе, как в старые добрые времена. Его рот наполняет металлический вкус крови. Он уже не знает, чья она. «Чего я действительно хочу?» А после он резко просыпается. Его дыхание прерывистое, а тело обливается холодным потом. Кто-то снаружи громко стучит кулаком по двери, в панике зовя его: — Цзэ У Цзюнь, Цзэ У Цзюнь! Почему вы кричите?! Вы там?! — … Да, — он невольно сжимает пальцами свой живот и уставляется на потолок широкими немигающими глазами. — Я…я здесь.

❀

В то утро Вэй Усянь входит в обеденный зал один. Он бледен, а под его глазами темные круги, будто он не спал целую неделю. Цзян Чэну хочется съязвить, что он видывал мертвецов, выглядящих получше, чем он, но комментарий застревает в глотке, как только он понимает, что мужчина ко всему прочему плакал. За это может быть ответственен только один человек, думает он, и первая же мысль, посетившая Цзян Чэня, это выследить виновного и разбить проклятый гуцинь о его праведную голову. — Ха. А ему смелости не занимать. — Что? О ком ты? Он закатывает глаза и садится рядом с Вэй Усянем. На место, где должен бы сидеть Лань Ванцзи, но его нет. — О твоем муже, о ком же еще? Должно быть, вы серьезно поругались. Я годами не видел тебя выглядящего настолько ужасно. Вэй Усяня, подобное обвинение, несомненно, задевает. Он поворачивается к нему с недовольным лицом. — Что за подозрения по поводу наших с Лань Чжанем отношений? Мы уже не ругаемся так, как прежде. Теперь все по-другому. — Я спрашиваю только потому, что ты выглядишь дерьмово. — Ну и ну, спасибо, — ворчит Вэй Усянь. — Простите, что не выгляжу достаточно презентабельно для вашей персоны! Что, человек не может прожить и ночи без сладкого сна? Но Цзян Чэн не верит ни единому его слову. Не после того, как провел целое детство, слушая, как его мать жалуется на ужасные привычки Вэй Усяня касательно сна. Этот идиот без разрешения выбирался из дома по ночам и устраивал неописуемый хаос в Юньмэне, возвращался только за несколько часов до рассвета и бесстыдно заваливался спать где-нибудь в павильоне, где женщина и находила его на следующий день. Тем не менее, независимо от того, как поздно он ложился спать, независимо от того, насколько короткими были его минуты отдыха, Вэй Усянь всегда просыпался с достаточной энергией, чтобы продержаться на ногах дольше, чем несколько десятков людей. И, конечно, это только играло ему на руку — Цзян Фэнмянь не верил его матери, когда та озвучивала свои претензии по этому поводу. Только когда он собственноручно поймал мальчишку, свернувшегося калачиком на одной из лодок в компании пустых бутылок, он, наконец, осознал, что, возможно, небольшая проблема и впрямь присутствовала, но даже тогда ничего не произошло. Никогда ничего не происходило. Так что, нет — Цзян Чэн не верит ни единому слову, которое он говорит. Если Вэй Усяню удавалось проживать свою жизнь в подобном испорченном графике, то одна бессонная ночь не могла оставить на нем такой след, что он выглядит не живее Вэнь Нина. — Если дело не в ссоре, то почему его здесь нет? — Дела, — Вэй Усянь запинается, хмурясь. — Ну…в какой-то степени. — В какой-то степени? Либо у него есть дела, либо их нет. Знаешь, тебе проще сказать, за что он разозлился на тебя, так мы бы хоть сдвинулись с мертвой точки. Не надо прикрывать его. На этот раз Вэй Усянь всерьёз раздражается. Он хмурится и с силой отталкивает руку Цзян Чэна. — Почему ты продолжаешь настаивать на том, что мы поссорились? Если бы я не знал тебя, подумал бы, что ты на это надеешься. Что не так? По общему признанию, ссора двух влюбленных голубков не является чем-то ужасным в этом мире. На самом деле, он с нетерпением ждал их стычек в юности, чувствуя странное умиротворение, когда поддразнивания его несносного брата разбивались о свирепый взгляд Лань Ванцзи. Возможно, с сухостью подмечает он, именно поэтому его так сильно задело, когда Вэй Усянь подобрал имя Цзинь Жулань. Знать, что Лань Ванцзи присутствовал в его мыслях, все еще стоя в приоритете над всем, даже над Юньмэн Цзяном, даже над ним — Цзян Чэню было тошно. {В будущем, ты будешь главой ордена, а я буду твоим подчиненным, прямо как наши отцы. Если в Гусу Лань есть Два Нефрита, в нашем ордене Юньмэн Цзян есть Два Героя! } «Мои родители были теми, кто дал тебе воспитание, но у тебя хватило наглости стать тем, кем ты в итоге стал». Завтрак больше не выглядит аппетитно. Цзян Чэн морщит нос и отодвигает чашу с едой. — Не моя вина, что вы оба ненавидели друг друга. Но хорошо, я промолчу. Только не утруждай себя показываться в Юньмэне, если он однажды выгонит тебя. Вэй Усянь закатывает глаза и снова толкает его. На этот раз легче. — Если он меня выгонит, это точно будет не из-за того, что я так выгляжу. Я не спал всю ночь, помогая ему кое с чем, и он все еще работает над этим. Вероятно, он выглядит похуже меня. — Только не говори мне, что это касается Цзинь Лина, — ворчит он. — Я не хочу, чтобы вы были вовлечены в это дело. В этот момент, ему вдруг кажется, что Вэй Усянь хочет сказать что-то, что не должен. Его лицо спокойное, он не улыбается и не хмурится, но в его глазах тоска, которую Цзян Чэн помнит слишком хорошо. — Нет, это… — и снова пауза. Вэй Усянь поворачивает голову, переводя взгляд на нетронутую чашу с едой, поставленную перед ним. Его губы судорожно дергаются. — Ничего такого, что касалось бы тебя. Цзян Чэн смотрит на него мгновение. — То есть? — Это… семейное. В таком случае, он собирается спросить, как Лань Ванцзи мог позволить ему, постороннему, участвовать в семейных делах ордена Лань, но потом до него доходит. Его желудок сжимается, и внезапно у него пропадает желание что-либо говорить.

❀

— Ванцзи, — говорит он, поворачивая голову, чтобы посмотреть на своего брата. — Который час? — Почти одиннадцать. — Ох… Лань Сичэнь хмурится и начинает отодвигать одеяла, только для того, чтобы его брат прикрыл его ими обратно. — Отдыхай, — говорит он ему голосом мягким и ласковым. — Не вставай. Тебе нехорошо. «Мне известно это лучше, чем кому-либо, но мне все равно нужно встать». — Ранее, когда я спал… Мне казалось, я слышал голоса братца Вэя и дяди? Они уже ушли? Выражение лица Лань Ванцзи не меняется, но в его глазах видна усталость. — Они пробыли здесь всю ночь. Я сказал Вэй Ину пойти поесть. Дядя готовится к прибытию молодого господина Цзинь. При упоминании Цзинь Лина, он снова пытается сесть. — Ох… Постой, я должен встать… Брат, я дал слово, что сегодня встречу молодого господина Цзинь. Я не могу оставаться здесь… — Ты дал слово? Кому? — Цзян Ваньиню. Прошлой ночью он навещал меня… И я пообещал ему это. На этот раз выражение Лань Ванцзи меняется. — Это было после того, как я ушел? По какому делу он приходил? — Ванцзи, прошу тебя. Мы можем поговорить об этом позже. Мне нужно подготовиться сейчас, так что… пожалуйста. Просто отойди и позволь мне сделать это. Я должен встать. — Я… — его брат колеблется, но поднимается со своего места и отходит в сторону. Это позволяет Лань Сичэню встать с постели. — Брат, ты считаешь это благоразумным? Встреча с Ланьлин Цзинь, в таком состоянии… — Неважно, что я считаю, — просто отвечает он. Его голос слегка дрожит, но, тем не менее, он остается решительным. — Я дал ему слово. Ты ведь понимаешь, Ванцзи? Выражение лица Лань Ванцзи говорит о том, что он хотел бы этого не понимать.

❀

Лань Сичэнь весь из себя улыбка, когда Цзян Чэн видит его в полуденное время. Но, конечно, сейчас он уже может заметить, что все это фальшивые, вежливые улыбки, которыми он делится со всеми. Они бессмысленны — жалкая попытка милосердия со стороны человека, которому нечего больше дать. — Добрый день, глава ордена Цзян. Цзян Чэн не улыбается в ответ. Это не в его характере. Он просто приветствует его, как бы приветствовал любого другого главу, игнорируя участившееся биение собственного сердца. — Добрый день. Я вижу, вы сдержали свое слово. — Вы думали, что не сдержу? — Гм. Не могу сказать с уверенностью, — в его голосе, к его собственному удивлению, присутствует нотки поддразнивания и тепла. Цзян Чэн не понимает, что это, и, честно говоря, не уверен, что хотел бы. Часть его подозревает, что он может потерять это чувство в тот самый миг, когда выяснит его природу, в самобичевании, поэтому предпочитает оставаться в блаженном неведении. Легкая ухмылка трогает его губы. — Вы сами думали, что сделаете это? Лань Сичэнь тихо, на выдохе смеется и качает головой. — Не могу сказать с уверенностью». — Тогда давайте просто предположим лучшее друг в друге и оставим все как есть. В нескольких шагах Лань Ванцзи бросает на них беглый взгляд. Выражение его лица сегодня удивительно напряженное, словно бы он сомневается в том, стоит ли ему подойти и прервать их разговор. Вэй Усянь, однако, действует раньше; он кладет руку ему на плечо и говорит ему что-то мягкое и ласковое, предназначенное только для его ушей, и Лань Ванцзи немедленно расслабляется. «Отвратительно». Цзян Чэн сопротивляется желанию состроить гримасу в ответ на их интимное поведение и вместо этого возвращает свое внимание к Лань Сичэню, который только терпеливо улыбается ему в ответ. — Я надеюсь, что молодой господин Цзинь получит удовольствие от пребывания в Гусу. Я обещаю, что он остается в хороших руках. — Вам не нужно заверять меня обещаниями, — взгляд Цзян Чэна падает на руки Лань Сичэня на кратчайший момент, не дольше взмаха крылья бабочки. — Я достаточно вам доверяю. Рядом с Лань Ванцзи он думает, что видит слабую, понимающую улыбку на губах Вэй Усяня.

❀

Цзинь Лин не разговаривает с ним. Он даже не смотрит на него. И хотя поначалу Лань Сичэнь был готов принять его поведение как ожидаемое поведение юноши его возраста, в конце концов, его осеняет, что его не просто избегают, а вовсе игнорируют. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, всё остается без ответа — даже вопросы, непосредственно задаваемые ему лично. Вместо него на все вопросы отвечает Цзян Ваньинь, и Лань Сичэнь чувствует себя на грани сумасшествия. «Неужели я единственный, кто заметил это?» Похоже на то. Никто, даже Лань Ванцзи, не удостоил Цзинь Лина вторым взглядом. «Что я вообще должен здесь делать?» Ему хочется сбежать, хочется спрятаться, хочется больше всего на свете броситься к ногам Цзинь Лина и просить прощения, пока его горло не начнет кровоточить, но это было бы несправедливо. С тяжелым сердцем, которое все еще бьется для других, он решает не подвергать бедного мальчика большему, чем тот уже пережил, просто будучи живым поблизости, и потому держит рот на замке. — Он очень признателен, что находится здесь, — говорит Цзян Ваньинь, склоняя голову своего племянника в поклоне. — Ведь так? Не будь грубым. Скажи что-нибудь. Цзинь Лин смотрит на землю. — …Да. Очень признателен. Лань Сичэнь ничего не говорит. Он просто улыбается, потому что это единственное, что он может делать.

❀

— Дядя, что с тобой? Ты болен? Сегодня Цзинь Лин на удивление наблюдателен, и Цзян Чэну трудно иметь с ним дело в такой день, как этот. Между завершением бумажной работы, согласованием уроков на следующие три месяца и попыткой дистанцироваться от всего, что происходит в голове, всякий раз, когда Лань Сичэнь приходит на его ум, он был занят — слишком занят. У него нет ни минуты, чтобы тратить их на развлечения ребенка, который еще не дорос до положения, которое унаследовал. Бросив взгляд на Цзинь Лина, он молча изучает выражение беспокойства на чужом лице, прежде чем вернуться к работе. Он усмехается. — Я не болен. Главы не могут позволить себе болеть. Однако, поняв, что его тон прозвучал резче, чем предполагалось, он останавливается и устало вздыхает. Кисть в его руке замирает, когда он снова смотрит на своего племянника. — Не бери в голову. Почему ты спрашиваешь? — Потому что, — фыркает Цзинь Лин, сложив руки на груди. — Ты повторно пишешь одну и ту же вещь! Не заметил? — Я… Что? Цзян Чэн возвращается к свитку на своем столе, только чтобы увидеть, что его племянник прав — он писал одно слово снова и снова в течение черт знает какого времени, превратив тем самым весь отчет в руины. И словно этого было не достаточно, даже его почерк изменился к худшему. Это гораздо больше напоминает неразборчивые каракули Вэй Усяня, чем каллиграфию известного, достойного главы ордена. Его глаз дергается. Возможно, ему стоит сделать перерыв. — Разве я не прав, дядя? Посмотри же! — Я прекрасно вижу и сам, спасибо. — Должно быть, это атмосфера Облачных Глубин. Какой смысл всего этого чистого горного воздуха, когда сам орден отдает таким старым и душным ощущением? Оно, вероятно, дошло и до тебя». Цзинь Лин вздёргивает нос и кладет руки на бока в бесспорно всезнающей манере, которую он, очевидно, перенял у самого Цзян Чэна. Вэй Усянь был тем, кто заметил это не так давно, возбужденно указывая пальцем и смеясь, будто этот идиот сам точно так же не отражал манеры своего мужа. — Дядя, может, тебе стоит вернуться в Юньмэн. У тебя нет причин оставаться здесь целые две недели. — Я остаюсь, чтобы помочь согласовать план твоих занятий. За эти три месяца тебе предстоит освоить много материала. — Да, но это не должно занять у тебя две недели. Я знаю, что ты просто обеспокоен тем, что оставляешь меня здесь со всеми этими людьми на долгий срок, но тебе не кажется это лишним? Я привык к тому, как обстоят дела в Гусу Лань. За последний год я уже столько времени провел здесь с Лань Сычжуем и Лань Цзиньи. Он только и может что фыркнуть. — Ты думаешь, старшие будут такими же, как эти двое мальчишек твоего возраста? Когда я был юн, я и этот Вэй Усянь перенесли самый настоящий ад, когда учились здесь. Ты скоро поймешь, что я имею в виду. — Это было другое время, — говорит раздражённый Цзинь Лин. — И если ты думаешь, что здесь всё настолько плохо, зачем тогда было вообще отправлять меня сюда? Я мог бы брать уроки и дома, не проходя через все эти неприятности! Цзян Чэн намеревается спросить, почему он решил, что он или кто-то ещё должен теперь доверять ордену Ланьлин Цзинь, но удерживает язык за зубами. В такие моменты он с горечью вынужден вспомнить, что, несмотря на его желание, Цзинь Лин не является и никогда не будет официальным членом Юньмэн Цзяна. Что-то в его груди при этой мысли сильно и мучительно сжалось. — Там сейчас слишком много всего происходит. По-прежнему проводятся судебные процессы по прошлым событиям, и до тех пор, пока главы других орденов не подтвердят, что оставшиеся старейшины соответствуют своим позициям… — он хмурится. Сформулировать всё так, чтобы это так или иначе не задело его племянника, невероятно сложно. — Во всяком случае, я привёл тебя в Гусу, потому что достаточно доверяю здесь людям, зная, что они не наполнят твою голову чем-то бестолковым. Только не позволяй этому Вэй Усяню беспокоить себя, ты меня понял? Цзинь Лин, кажется, понимает, что ведет проигранную битву. Состроив гримасу, он ставит локти на стол и кладет голову на руки. — Ладно. Моим учителем будет Лань Цижэнь, как и у тебя когда-то? — Он? — он внезапно вспоминает все те времена, когда он и Не Хуайсан были свидетелями многих предсмертных случаев Вэй Усяня во время их занятий, и чувствует, как дрожь пробегает по его позвоночнику. Дни, проведенные под пристальным взглядом Лань Цижэня, были не самыми счастливыми. — К счастью для тебя, нет. В основном преподавать будет Цзэ У Цзюнь. — …Оу. Цзинь Лин звучит разочарованно. — Тебя что-то не устраивает? Он Глава Гусу Лань — это ожидаемо, что он будет обучать тебя. Следи за своими манерами. — У-у меня нет с ним проблем. Вовсе нет, — отвечает мальчик быстро, даже слишком быстро. — Почему ты спрашиваешь? — А-Лин, кто научил тебя врать своему дяде? Выкладывай, что у тебя на уме. Я не буду повторять дважды. Выражение лица Цзинь Лина кривится. — Ты… ты обещаешь не злиться? — Я не буду злиться. — Хорошо, — Цзинь Лин делает паузу, понижая голос до тихого, едва слышного шепота, и его глаза нервно пробегают по комнате. Они одни и не могут быть никем услышаны, но, тем не менее, он выглядит параноиком. — Цзэ У Цзюнь, он… я не хочу находиться рядом с ним. Он заставляет меня чувствовать… Он заставляет меня чувствовать себя некомфортно, дядя. Многие люди заставляют Цзинь Лина чувствовать себя некомфортно. Вэй У Сянь, Лань Ванцзи, практически любой человек, который старше шестидесяти лет — глаза Цзян Чэна уже готовы закатиться в ожидании любого слабого оправдания, которое его племянник собирается дать на этот раз. — Хорошо. И это потому, что…? — Ах, ну, я имею в виду… Он был очень близок с тем мужчиной прежде, не так ли? Пальцы немедленно сжимают Цзыдянь. — Кто-то сказал тебе это? Скажи, кто это был, и я заставлю их пожалеть, что они родились с языком! — Никто не говорил мне об этом! Я просто говорю как есть, — утверждает Цзинь Лин. — Цзэ У Цзюнь часто навещал наш орден, даже когда я был маленьким. Они были близки, почти как братья. Разве ты сам не помнишь? Почему-то разговоры о Лань Сичэне и Цзинь Гуанъяо только заставляют его злиться сильнее. Он изо всех сил пытается понизить свой голос. — Этот человек … Почему мы должны говорить о нем? Когда мы уже освободимся от проклятых воспоминаний о нем? Ты не должен позволять ему и всему, что он сделал, давить на себя, слышишь? И не смей поднимать эту тему возле Цзэ У Цзюна тем более! — Дядя, ты сказал, что не будешь злиться! — А я не злюсь! — Тогда почему ты кричишь на меня? Я не собирался ни с кем это обсуждать! Разве я здесь не для того, чтобы стать лучшим главой, чем другие до меня? У меня нет времени, чтобы тратить его на размышления о таком жалком типе, даже если он был моим дядей! С таким же успехом я мог бы о нем и забыть! — Так забудь, — шипит Цзян Чэн. — А если кто-то попытается напомнить тебе о нем, если они попробуют осудить тебя, немедленно сообщи мне. Не допускай подобного неуважения. Цзинь Лин краснеет от разочарования. — Дядя, пожалуйста, можешь просто послушать? Это не то, о чем я хотел поговорить с тобой! Я хотел поговорить о Цзэ… — Я слушаю, и говорю тебе не тратить ни минуты своего времени касательно этого ублюдка! Теперь ты глава Ланьлин Цзинь. — Я знаю это, — резко говорит его племянник, повышая голос. — Я знаю, кто я! Я знаю каждый день, кем я являюсь! Но, дядя, пожалуйста, ты можешь остановиться на минуту и послушать меня? Ты не принимаешь меня всерьез! Признаться, из-за своей ярости он уже и позабыл, о чем они говорили до этого. Но, на самом деле, это не играет особой роли. Всё, о чём сейчас может думать Цзян Чэн, — о том, как отчаянно он хочет стереть Цзинь Гуанъяо из этого мира и освободить всех проклятых его памятью. — Если знаешь, то не говори о нем. Не позволяй мертвым указывать, как тебе жить. Ты меня понял? Цзинь Лин был сыт этим по горло. Он встает со своего места и сердито топает ногой. — Дядя, это ты должен понять меня! Ты не слышишь ни слова, что я говорю, даже сейчас! Как я могу стать главой, которым все хотят меня видеть, когда ты отказываешься признавать то, что я говорю?! — на этот раз он пинает стол. Стопка свитков, над которыми работал Цзян Чэн, валится на пол, и некоторые из них раскрываются. — Я уже не ребенок! Когда ты это поймешь?! {Невозможно взяться за работу, когда рядом находится Цзинь Лин. С прорезывающимися зубами, ребенок каждую минуту тратит на то, чтобы пережевать любую вещь, которую он может достать, или рыдать перед своим дядей Цзян Чэном по любой причине. Он хочет, чтобы его носили на руках, он хочет, чтобы его покормили, он хочет, он хочет, он хочет.} {И несмотря на то, что советуют его помощники, Цзян Чэн всегда, всегда даёт ему это.} {«Хорошо, послушай. Ты знаешь, какой я занятой человек, правда? Пожалей меня»,— жалуется он, пока племянник подпрыгивает на его колене. Перед ним на столе лежит незаконченный свиток, и он, вероятно, останется таким до конца дня. «Я должен всё это закончить к завтрашнему утру, а тут ты. У тебя совсем нет стыда? Ты превратишь мой орден в руины ещё до того, как начнешь ходить!» } {Но Цзинь Лин только взволнованно хихикает в ответ на его беду, и это такой сладкий, сладкий звук, что Цзян Чэн может лишь поражённо вздохнуть и поднять его на руки. Это действие наполняет комнату пронзительными визгами восторга.} {«Черт возьми, А-Лин. Что же мне с тобой делать?» } Кулак, держащий Цзыдянь, приземляется на поверхность стола с громким глухим стуком, заставляя Цзинь Лина судорожно выдохнуть и отшатнуться в тревоге. — Если ты думаешь, что повзрослел, то почему бы тебе не начать вести себя подобающе? Почему же ты продолжаешь навлекать на меня, на своих родителей, такой позор?! Перестань быть таким неблагодарным мальчишкой! Цзинь Лин затихает и ничего не говорит в ответ. Он только смотрит на своего дядю с суровым выражением, его предает только заметное покраснение в глазах. Медленно, до Цзян Чэна доходит, насколько несправедливы, насколько жестоки были его слова. — Я… — он делает резкий вдох. Чувство вины охватывает его сильнее, по мере того, как его племянник смотрит на него. — А-Лин, я не… я не имел в виду… — Все хорошо, дядя. Пожалуйста, забудь, что я говорил. Прежде чем Цзян Чэн может остановить его, мальчик выбегает из комнаты и захлопывает за собой дверь.

❀

бывают моменты, когда я думаю о твоей улыбке и —

если бы я только мог —

когда-то она наполняла меня таким светом —

— Цзэ У Цзюнь, Господин Вэй здесь, чтобы встретиться с вами. Его рука замирает, позволяя чернилам на кончике кисти оставить тёмное густое пятно на странице. «Позор», — думает он, — это была одна из его лучших попыток. Он вырывает лист из своей книги и сминает его, отправляя к остальным, разбросанным вокруг него на полу. — Чего он хочет? — Поговорить с вами, — отвечает служитель снаружи, его голос звучит слегка приглушённо через дверь. — Он говорит, что будет краток. Краткость — понятие относительное в отношении Вэй Усяня. Но вспоминая, что его зять пробыл рядом с ним всю прошлую ночь после инцидента с кошмаром, Лань Сичэнь чувствует себя обязанным впустить его. Он прочищает горло и повышает голос, что разнится с хриплым шёпотом, которым он говорил до этого. — Впустите его. — Слушаюсь, Цзэ У Цзюнь. И внутрь заходит Вэй Усянь, выглядящий таким же измождённым, как и с утра. Его кожа бледная, на вид почти болезненная, в сравнении с обычным здоровым румянцем, а в глазах лёгкий след покраснения, что ещё не выцвел. Лань Сичэня пронизывает чувство вины и он жестом призывает зятя занять место перед ним. — Мне стоит поблагодарить тебя — и извиниться — за произошедшее прошлой ночью, — тихо говорит он. — После нашей встречи, я надеюсь, что ты вернёшься в свои покои и как следует отдохнёшь. Это касается и Ванцзи. Но Вэй Усянь просто смеётся и отмахивается от его слов. Он всегда смеётся, даже в ущерб себе. — А, вы об этом? В этом нет ничего серьёзного. Раньше я мог не спать целыми днями, а потом высыпался несколько дней без задних ног! Одна ночь не убьёт меня. Что важнее, как чувствуете себя вы? Вам удалось отдохнуть? Лань Сичэнь издаёт что-то вроде смешка. — К сожалению, я не смогу как следует отдохнуть в течение следующих трёх месяцев. Я надеюсь, что ты не прошёл весь этот путь, чтобы посоветовать мне поспать, братец, потому что я не могу этого сделать. — Мы с Лань Чжанем уже говорили, что готовы помочь в любой ситуации, когда бы вы в нас не нуждались. Нам не сложно, вы же знаете. — Неважно, сложно вам или нет, — вздыхает он, качая головой. — Тот, кто ответственен за наблюдением учебного процесса молодого мастера Цзинь — я. Таково было соглашение между нашими орденами. Вэй Усянь открывает рот, намереваясь поспорить, но затем быстро захлопывает его. Похоже, он не собирается настаивать на своём дальше, возможно, в этом виновато его истощение. Со вздохом он признает своё поражение и складывает руки на груди. — Хорошо. Я понял. Но, на самом деле, я пришёл сюда не для того, чтобы надоедать вам, как вы, наверняка, подумали. Я гораздо более тактичен, чем кажусь. Я здесь для того, чтобы попросить вас кое о чем — в действительности же, речь пойдёт о личной услуге. Что скажете? — …Одолжение? — Лань Сичэнь не может вспомнить, когда в последний раз к нему обращались с подобной просьбой. — Какое? Его зять хлопает в ладоши, на его губах расцветает глуповатая улыбка. — Я пообещал А-Юаню, что помогу ему закончить невероятно длинный доклад, которым Лань Чжань попросил его заняться, но когда я вчера работал над этим… Скажем так, моя голова работает в одном направлении, когда я говорю и в другом, когда я пишу. Откровенность его просьбы довольно смущающая. Лань Сичэнь на мгновение смотрит на него, прежде чем прочистить горло, намереваясь сказать ответ, сформировавшийся в его голове. — Что ж, да. Я полагаю, стиль подачи официальных докладов ордена Гусу Лань довольно… требователен. «Помимо этого, тебя не было последние 13 лет, чтобы как следует развить свои разум и писательский талант». Вэй Усянь продолжает улыбаться, хотя уголки его губ теперь дёргаются от усилий их хозяина оставаться в приподнятом расположении духа. — Вот, вы все поняли! Я в этом не сомневался. Но это довольно неловко выглядеть таким некомпетентным перед собственным сыном. Вот я и подумал… Почему бы не попросить его невероятно одарённого дядю о помощи? — Ох, я… — Лань Сичэнь, признаться, с тех пор, как вернулся в Облачные Глубины, не уделял достаточно времени своему приёмному племяннику. Конечно, в то время, когда Лань Ванцзи и Вэй Усянь отсутствовали, он просил своих помощников регулярно присматривать за мальчишкой, но личное взаимодействие было другим вопросом. Он стыдливо осознает, что последний раз, когда они действительно проводили время вместе, было чуть более года назад — до возвращения Старейшины Илин в мир смертных. — Не может ли этим заняться Ванцзи? Он сразу сожалеет о своём вопросе. Вэй Усянь смотрит на него странно, будто обиженно. — Полагаю, что может, но я подумал, что, возможно, вы хотели бы провести некоторое время с А-Юанем. Он спрашивал о вас. — Да, да, ты прав, — бормочет Лань Сичэнь. — Было бы неплохо провести время с моим племянником. — Хм? Простите, братец, но я вас не слышу. — Я сказал… — он останавливается, вздыхая. — Что буду рад помочь. Счастливый, здоровый румянец, казалось бы, возвратился к лицу его зятя. Он широко улыбается и снова хлопает в ладони. — Правда? Такой небольшой доклад не должен вызвать у вас трудностей, поэтому обещаю, что это не займёт много времени! Кроме того, мой А-Юань довольно сообразителен. Полагаю, все те годы, которые Лань Чжань потратил на его воспитание, действительно окупились, ха? Губы Лань Сичэня сжимаются в тонкую линию. {«Ванцзи, я не думаю, что "Расспрос" — подходящая колыбельная для этого ребёнка. Позволь мне — я знаю несколько мелодий, которые помогают успокоить дух».} {Но, как всегда, его брат глух к его словам. Он снова касается струн своего гуциня кончиками пальцев, которые больше не могут чувствовать — настолько мозолистыми они стали.} {«Это единственная мелодия, которую я буду играть».} {«Брат… Разве тебе не тяжело нести и гуцинь, и этого ребенка? Тебе стоит опустить один из них на пол».} {Лань Ванцзи все ещё не слушает его. Он крепко прижимает к груди спящего Лань Юаня одной рукой и продолжает держать свой инструмент в другой.} {«Я не могу».} — Молодой господин Вэй, — произносит он сухо. — Я не думаю, что прошлое — то, над чем вы можете шутить. — Ах… — улыбка на лице Вэй Усяня медленно угасает. Теперь он снова выглядит уставшим, и это ужасно, так ужасно. — Вы правы. Это было… Это было неуместно, не так ли? Простите меня. Лань Сичэнь ничего не отвечает, вместо этого поднимаясь на ноги. Его зять делает то же самое. — А-Юань сейчас в своей комнате в резиденции младших учеников. Хотя, он не ожидает вашего прихода. Стоит ли… Стоит ли мне сказать ему, чтобы он пришёл сюда или лучше отправить его в библиотеку? — Нет, я… я думаю, немного воздуха пойдёт мне на пользу. Я устал проводить все своё время в этой комнате. То, что случилось прошлой ночью, вероятно, было результатом того, что я схожу здесь с ума, — он вздыхает и обходит разбросанные бумаги по полу. Вэй Усянь с любопытством взирает на них, но на этот раз ничего не говорит. — Пожалуйста, прости меня за то, что недавно разозлился на тебя. Сегодня… Сегодня был довольно сложный день для меня. — Не нужно извиняться, — тихо отвечает другой мужчина. — Спасибо, Цзэ У Цзюнь. — За помощь А-Юаню? Мне уже давно стоило— — Нет, — Вэй Усянь устремляет на него тёплый взор. — За то, что сегодня хорошо поработали, несмотря ни на что. Он думает о том, как только что обрушил свой гнев на этого человека буквально за то, что он был мёртв, и внезапно испытывает желание вырвать свой собственный язык.

❀

— Молодой господин Цзинь? Нет, мы не видели его с тех пор, как он прибыл. — О, я определённо видел его! …Подождите, вы имеете в виду за последний час? Боюсь, что нет. Если я увижу его где-нибудь, то обязательно предупрежу вас первым делом. — Последний раз, когда я видел молодого господина Цзинь, был сегодня днём, но тогда он только прибывал сюда. Не знаю, где он может быть на данный момент. Прошу меня извинить, Саньду Шеншоу. — Что, Цзинь Лин куда-то ушёл? Шатается… А-а, то есть я имею в виду — он мог бы просто исследовать Облачные Глубины, так как собирается пробыть здесь некоторое время… Он очень авантюрный, не так ли? Ахаха… Я-я пойду спрошу у Лань Сычжуя, может, он знает. Прошу прощения… Цзян Чэн устало приваливается к одному из зданий и проводит рукой по лицу. «Что за чертовщина происходит со мной?»

❀

Когда Лань Сичэнь входит в комнату Лань Сычжуя, он ожидает увидеть своего племянника, старательно работающего над докладом, о котором говорил Вэй Усянь. Но вместо этого, из всех людей, он находит внутри плачущего Цзинь Лина. «Я не должен быть здесь». «И Цзинь Лин не должен», — рассуждает голос в его голове, поскольку Лань Сычжуя в комнате нет, и всё же они оба здесь. Но это ребёнок, при этом плачущий, и Лань Сичэнь не может просто закрыть глаза на эту ситуацию. Даже если Цзинь Лин ненавидит его после всего случившегося, он должен что-то сделать. И потому, вопреки своему здравому смыслу, он делает шаг внутрь и закрывает за собой дверь. Это сразу привлекает внимание Цзинь Лина. Странный, задушенный звук вырывается из мальчика. — Я… Эт… Чт… Н-не могу…! — С вами всё в порядке? Прошло довольно много времени с тех пор, как Лань Сичэнь в последний раз утешал кого-либо. Но, несмотря на отсутствие у него недавнего опыта, у него имеется опыт работы более 13 лет. — Вам не нужно рассказывать, что случилось. Я просто хочу знать, в порядке ли вы сейчас. — Я-я… это не… — Цзинь Лин краснеет, яростно потирая глаза. — Я не плачу, совсем не плачу…! — Я никогда не говорил этого. — П-потому что, я не плакал! И даже… даже если и так, это не ваше дело… Лань Сичэнь бегло оглядывает комнату. — Вы пришли сюда сами или вас впустили? — … В момент, когда Цзинь Лин, казалось бы, раздумывает о том, отвечать ему или нет, дверь снова открывается. Внутрь входит Лань Сычжуй с чашкой чая в руках. Но, конечно, не ожидая, что его дядя будет внутри, он, в конечном итоге, натыкается прямо на него. Он испуганно вздрагивает от столкновения. Чашка падает на пол, и горячий чай проливается на ковёр. — Ц-Цзэ У Цзюнь…?! Именно в это время Цзинь Лин решает действовать. Он протискивается мимо двоих и исчезает дальше по коридору, игнорируя громкий зов Лань Сычжуя. — О нет… П-Простите, Цзэ У Цзюнь, но я должен пойти за ним. — Конечно, но прежде чем ты это сделаешь — что случилось? Лань Сычжуй вздыхает и качает головой, уже выходя из комнаты. — Ссора с дядей, полагаю, но… Мне очень жаль, но мне действительно нужно идти, прежде чем он… — Пусти меня, — слышится крик Цзинь Лина на расстоянии. — Ты… Ты, чертов обрезанный рукав…! Убери от меня свои руки! — Столкнется… с кем-нибудь… Дядя и племянник обмениваются взволнованными взглядами, прежде чем поспешно выйти за дверь.

❀

Лань Цижэнь в ярости. Он всегда злится из-за чего-то,, но сегодня Цзян Чэн не может не согласиться с тем, что у старика есть на это веские основания. Мало того, что Цзинь Лин на бегу расталкивал ничего не подозревающих адептов Гусу Лань, он в дополнение ко всему выкрикивал оскорбления Вэй Усяню на глазах у всех, одновременно пытаясь при этом ударить его. Конечно, ничего из этого не случилось бы без участия самого Цзян Чэна — он несколько раз объясняет это трём руководящим персонам ордена Лань, опустив взгляд на землю и сжав кулаки по бокам. «Я заслужил это унижение», — думает он про себя. Но даже так, то, как Лань Сичэнь смотрит на него сейчас, слишком трудно переносить. — Ваши семейные дела не являются нашей заботой, — оглушающий голос Лань Цижэня гремит через всю комнату. — Но независимо от его статуса, я не могу закрыть глаза на его сегодняшние действия! Он прибыл только накануне днём, а уже неуважительно отнёсся к членам Гусу Лань. Цзинь Лин держит голову опущенной. Слезы на его щеках давно высохли, но он всё ещё выглядит несчастным. — Боюсь, моих искреннейших извинений будет недостаточно за причинённые нами вам хлопоты, — произносит Цзян Чэн, заставив себя проглотить свою гордость. — Я обещаю, что подобное больше не повторится. — Что хорошего в таких обещаниях? Вы должны хорошенько обдумать, молодой господин Цзинь, как это повлияет на официальное объявление о вашей руководящей роли в ближайшие месяцы! — Я… — Цзинь Лин не находит слов. «Он всего лишь ребёнок», — сердито думает Цзян Чэн, и со стороны Лань Цижэня несправедливо так эмоционально давить на него. — Я понимаю. И, как сказал мой дядя, это… это больше не повторится, я обещаю. — Да ладно вам, — заявляет Вэй Усянь. — Всё это не настолько важно. Цзинь Лин ведь ещё ребёнок! Разве я не был куда хуже в его возрасте? Я ведь постоянно нарушал правила. «Что ты делаешь? Ты что, пытаешься разозлить старика ещё больше? Держи рот на замке, идиот!» Лань Ванцзи, наконец, решает вмешаться, открыв глаза, словно только проснувшись от короткого сна. — Недели переписывания традиционных текстов должно быть более чем достаточно. Думаю, нам больше не стоит что-либо говорить или делать. — Ванцзи, — начинает Лань Цижэнь. — Ты уверен в своих словах, после того, что было сказано и сделано в адрес Вэй Усяня? «Ха», — сухо подмечает Цзян Чэн. «Как будто тебе действительно есть до него дело?» Вэй Усянь, конечно, разделяет его мысли. Он раздражается и скрещивает руки на груди. — У нас с Цзинь Лином очень хорошие отношения! Сказать что-то подобное — в порядке вещей для нас обоих. И он не виноват, что нанёс мне несколько ударов. Я не должен был хватать его так. Я просто запаниковал, когда увидел его плачущим. Цзинь Лин бросает испепеляющий взгляд на мужчину, но быстро опускает голову, заметив, что Лань Ванцзи наблюдает за ним. — Дядя, я склонен согласиться с Ванцзи, — подаёт голос Лань Сичэнь. — Недельного переписывания текстов — и, быть может, правил ордена — должно быть более чем достаточно. Полагаю, что сама ситуация уже является тяжёлым ударом для гордости Глав Орденов. Давайте остановимся на этом. Теперь, когда Цзэ У Цзюнь выразил своё мнение, спорить больше не о чем. Лань Цижэнь вздыхает в поражении и смягчается, но не упускает раздражённого взгляда в сторону молодых людей в комнате. Дай ему волю поступить по-своему, с ужимкой думает Цзян Чэн, и он, и Цзинь Лин были бы изгнаны из Облачных Глубин следующим утром. — Цзян Ваньинь. Он поднимает голову. Лань Сичэнь сошёл со своего места и теперь стоит перед ним. — Да? — Завтра утром после уроков, пожалуйста, присоединитесь ко мне в библиотеке. — Для чего? — Для того, что мы только что обсуждали. «Оу». Ради наказания Цзинь Лина. Цзян Чэн бросает взгляд на своего племянника, который всё ещё отказывается смотреть на него. «Разве я хоть как-то лучше выполняю роль его дяди, чем это делал Цзинь Гуанъяо?» Позже той ночью, когда Цзинь Лин не появляется на ужине, Цзян Чэн пытается пойти в его комнату и поесть с ним, как он делал это с Лань Сичэнем накануне вечером. Племянник, однако, его не впускает. Он только подходит к двери и говорит: — Уходи. Вопрос Цзян Чэна практически отпадает.

❀

бывают моменты, когда я не могу ничего поделать

с мыслями —

 

когда я закрываю глаза,

всё, что я могу видеть, —

ты помнишь —

Лань Сичэнь небрежно смял ещё один лист бумаги и отбросил его куда-то в угол комнаты. Он не понимает, почему ему так трудно сегодня писать, но какой бы ни была причина, это крайне разочаровывает. Потирая виски, он закрывает глаза и пытается в своём воображении преобразовать в слова те самые чувства, которые он так отчаянно хочет выразить на бумаге. И всё же, как бы старательно он ни думал, ничего не выходит. Просто оставайся здесь. Разве это не то, чего ты действительно хочешь? Он открывает глаза. Возможно, вечерняя прогулка успокоит его. Уведомив своих помощников, Лань Сичэнь выскальзывает из своих покоев и бредёт в направлении знакомой горной тропы. По его мнению, он провёл достаточно времени в обществе на один день, поэтому предпочитает избегать мест, где он может натолкнуться на адептов, стоящих на страже, или тех, кто возвращается с ночной охоты. — …Чёрт…! Приближаясь к знакомой тропе, он вдруг останавливается. Впереди кто-то, кто явно не является членом ордена Гусу Лань. «Цзян Ваньинь?» Лань Сичэнь колеблется. Через мгновение он делает шаг назад. О том, чтобы находиться рядом с этим мужчиной после всего произошедшего сегодня с Цзинь Лином, слишком утомительно даже думать. Он предпочёл бы вернуться в свою комнату или, по крайней мере, продолжить прогулку в другом месте. Тем не менее, как только он начинает отходить, гравий под ногами предательски хрустит, и его присутствие раскрывается. — Кто здесь? Он вспоминает о прошлой ночи и качает головой, вздыхая. — Боюсь, тот же человек, что и в прошлый раз. — Оу, — Цзян Ваньинь затаивает дыхание. Слышен звук шагов, и вскоре он появляется прямо за ним. — Вы вышли на прогулку? — Мгм. Я обычно выбираю этот путь. Что насчёт вас? — … Когда он не отвечает, Лань Сичэнь решает повернуться. На улице темно, сложно что-либо рассмотреть, но каким-то образом он разглядывает покраснение на лице Цзян Ваньиня — мужчина, по-видимому, плакал. — Вы… вы в порядке? — Что вы имеете в виду? Я просто вышел на прогулку. — Ваше лицо… — Ничего, — отвечает глава Юньмэн Цзян быстро, слишком быстро. Он подносит ладонь ко рту и отворачивается, отводя взгляд вдаль. — Я просто замёрз. В Юньмэне теплее. — Ах… понимаю. После минуты молчания тихий вздох срывается с уст Цзян Ваньиня. Такое действие не похоже на него, человека, который демонстративно окружил себя оболочкой, объединяющей гнев и гордыню. «Но он не всегда был таким», — напоминает себе Лань Сичэнь. «И я тоже». 20 лет назад, кем они вообще были? Он не может вспомнить. Детали неясны и потеряны во времени. {«Си Чэнь, ты слишком много улыбаешься. Как у тебя ещё лицо не занемело?» } {Он бросает взгляд на Не Минцзюэ и смеётся: «Кто сказал, что это не так?»} {Со стороны, тихий мальчик с решительными глазами, наблюдает за ними; на его губах что-то похожее на улыбку.} — Я приношу извинения. Вынырнув из своих мыслей, Лань Сичэнь с удивлением уставляется на второго главу. Лицо Цзян Ваньиня почему-то покраснело сильнее. — Извинения за что? — За то, что произошло ранее, с Цзинь Лином, я… я действительно приношу вам только неприятности с прошлой ночи. Смешно, не правда ли? — Что бы ни произошло между вами и вашим племянником… Я не имею права делать вам замечаний. Но я считаю, что вам стоит извиняться перед ним, а не мной. — Я уже, — выдаёт Цзян Ваньинь напряжённым голосом. — Но я зашел слишком далеко. Он не будет слушать меня, так что теперь мне остаётся только ждать, пока он не захочет. Лань Сичэнь хмурится, размышляя в тишине. Возможно, сейчас самое время рассказать о том, что произошло между ним и Цзинь Лином, а может… и нет. Цзян Ваньинь, кажется, и без этого достаточно переживает, и у него, по крайней мере, есть на это право, будучи дядей мальчишки. По сравнению с ним, Лань Сичэнь никто. Просто отдалённая личность на где-то уровне между посторонним и знакомым человеком. — Тогда вам придётся подождать. — … — Но, — продолжает он тихо. — Я не думаю, что вам придётся ждать очень долго. Ваш племянник восхищается вами. Будь это иначе, было бы ему так больно, когда вы обидели его? Цзян Ваньинь ничего не говорит. — Вы извинились, так что теперь вам придётся позволить Цзинь Лину решать, примет ли он ваши извинения. Есть шанс, что он не сделает этого — вы сможете это принять? — Я… — мужчина разочарованно вздыхает. — Разве у меня есть выбор? — Ну… Полагаю, что нет, — размышляет Лань Сичэнь. Между ними снова воцаряется тишина. Пришло время уходить, думает он, и делает шаг назад. Однако, как только он это делает, Цзян Ваньинь останавливает его одним взглядом. — Вы поели? — Что вы— о, снова об этом? — Поели? — Я… Нет, — пауза. — А вы? — …Нет. — Как же так? Цзян Ваньинь складывает руки на груди и нетерпеливо усмехается. — Такими темпами мы пробудем здесь всю ночь. Больше никаких вопросов, ладно? — О? Но это тоже вопрос, Саньду Шеншоу. Лань Си Чэнь чувствует себя нормально, чувствует себя почти человеком. Нет надобности вылезать вон из своей шкуры, чтобы не обидеть кого-либо, и быть деликатнее самого хрупкого, нежного фарфора — сейчас он просто он. Что-то похожее на улыбку трогает его губы. — И как же нам остановиться? Внезапно он снова смотрит на него, но на этот раз всё по-другому. Вокруг них словно образовалось тихое, но ощутимое жгучее напряжение, и Лань Сичэнь не может не подметить, как красиво они сейчас смотрятся под бледным лунным светом. И все же, как только эта мысль приходит на его ум, что-то когтистое поднимается из желудка и хватает его за горло — страх. — Я… «Прекрати. Прекрати так на меня смотреть». — Эй, вы в п—… — Прошу меня извинить, — говорит он, силясь подобрать правильные слова. — Сегодня был довольно долгий день. Я… я должен идти. — Подождите— «Прекрати. Пожалуйста, ничего не говори. Пожалуйста, не смотри на меня». — Спокойной ночи, я… Спокойной ночи, — слова сказаны торопливо, практически невнятно, в манере, недостойной любого заклинателя Гусу Лань, не говоря уже об их главе. — Увидимся завтра. Он уже в нескольких чжанях от него, когда слышит ответное «спокойной ночи». Это чудо, что ему все же удалось услышать это с тем, насколько громко стучит его сердце. «Только что он… Я…» И вот тогда в его голове возникает вопрос, на который он так и не ответил себе во сне: «Чего я действительно хочу?»