Two steps nearer to my grave

***

— Отойди от меня. Эти слова, острые, как осколки тонкого стекла, кажется врезаются в самое сердце и остаются там, продолжая причинять боль в каждом новом ритмичном ударе. Роджер не может сдвинуться с места, в ушах звенит от нависшей абсолютной тишины, звенит как груда падающего металла, и от этого заглушается всякая связь с реальностью. Тейлор видит перед собой лицо Брайана будто впервые. Оно искажено гневом, и вместе с тем каждый вдох и выдох гитариста опаляет Роджера холодом. Картина расплывается, возвращается опьянение, но сквозь него прорывается выражение темных глаз Мэя, постепенно становившихся все темнее и темнее, но вовсе не от страсти, как хотелось бы Роджеру, а от нарастающей ярости. Эти глаза, всегда такие добрые и ласковые, потому что Брайан, кажется, просто не умеет злиться по-настоящему, не хочет сделать больно, хотя так часто это получается случайно и неосознанно; в этих глазах обычно светится выражение полной податливости, но сейчас они источают злобу, почти ненависть. Они напоминали бы темные, сверкающие глаза раненого и загнанного в угол животного, если бы речь шла не о Брайане Мэе. Но Роджер не двигается, пока Брайан со всей силы не отталкивает его от себя. Боль от удара об пол лишь отдаленно доносится до сознания Тейлора, он не может отделаться от ощущения, что что-то ядовитое прокрадывается в его душу и поселяется там, отравляя все тело. — Ты еще и оглох от своего алкоголя, да? — почти кричит на него Мэй, поднимая свое длинное тело с пола. Он чувствует себя разбитым, а от душевной тяжести это чувство усиливается, и теперь Мэю действительно настолько плохо, будто по нему несколько раз проехался грузовик. Ему плохо и он злится, наконец срывается и дает волю своим натянутым как струна нервам. Он ненавидит пить, но продолжает это делать, просто потому что любит своих друзей, любит проводить с ними время, но теперь Брайану кажется, что и этот довод в пользу употребления алкоголя перестал быть таким уж веским. Маска милого безразличия и скромной любви ко всем и ни к кому в одно и то же время вернется не скоро, от боли он слишком зол на Роджера, на его всегдашние безрассудство и неупорядоченность. Тейлор быстро опускает глаза в пол, избегая пронзающе-холодного, дышащего ненавистью взгляда друга. Снова Брайан и снова не без оснований заставил его почувствовать себя полным идиотом, который не умеет проявлять свои спрятанные под нахальной самоуверенностью чувства без изрядного количества спиртного. Он чувствует, что сейчас, как никогда раньше, им нужно поговорить, но не находит в себе сил побороть страх перед неизвестной ему до этого момента стороной характера Мэя. Роджер с ужасом представляет, что ждет его на следующий день, как только полностью отойдет опьянение и наступит похмелье, тяжелое и изнуряющие. Он представляет, какими напряженными станут их ежедневные репетиции, если Мэй будет в состоянии все вспомнить на утро, а Роджер почти уверен, что тот сейчас запоминает все до малейшей детали. Да что там репетиции, он даже не сможет заставить себя подняться с постели, чтобы только не встретиться с таким Брайаном, который, несмотря на похмелье, как всегда поднимется раньше всех и пойдет на кухню, заниматься стряпней, потому что он не может не заботиться о трех своих голодных оболтусах. Но все равно Фред придумает, как заставить его вылезти из комнаты. К примеру, зальет всю его постель ледяной водой или наоборот, принесет с кухни чайник с кипятком. Так или иначе, Роджера вынудят и друзья и обстоятельства столкнуться с Брайаном, и невозможно предугадать, каким именно тот будет. Брайан в последний раз бросает почти презрительный взгляд на замершего в оцепенении Тейлора и уходит. Его почти бесшумные шаги по лестнице ударами бьют по доведенному до края восприимчивости рассудку. И постепенно приходит осознание случившегося. — Блять, — едва шепчет Роджер. Это единственное на что его хватило. Потому что продолжи бы он говорить в пустоту, его голос бы превратился в нечто несвязное и прерываемое всхлипами, и пустота не смогла бы разобрать ни единого слова. Он плакал от сознания, что его, возможно, никогда уже не обнимут эти худые руки и уж точно больше никогда его не поцелуют эти аккуратные губы, которые он до боли любил, сам того не сознавая. Он вновь все испортил, а плакать хотелось еще и оттого, что никак невозможно наконец привыкнуть, что все дерьмо в его жизни происходит лишь от его собственного тупоумия. — Идиот. Идиот. Идиот,— произносит Роджер на каждом всхлипе. Он не хочет просто так смирится, не хочет, чтобы Брайан, заботливый Брайан, возненавидел его на всю оставшуюся жизнь, но опять-таки, единственное, на что он способен — это плакать как ребенок, играя, не заметивший, что игрушка уже разбилась вдребезги. Жалко. Но вовсе нет жалости к себе, он абсолютно готов согласиться с любым, кто назовет его последним придурком или хуже. Потому что он кажется себе действительно хуже, по глупости обрекая себя на долгие мучения, и их источником становится никто иной как Брайан. Тот самый Брайан, его лучший друг, прекрасный, почти идеальный, чья игра на гитаре вызывает мурашки по всему телу, будоражит и удивительно совмещается с его, Роджера, барабанами. Они связаны чем-то большим, чем просто долгой дружбой, тем, что создает привязанность куда большую чем любовь, они с Брайаном связаны музыкой. Ее звучание задевает за самое сердце, заставляет рассудок погрузиться в некий транс, созерцая ее красоту. Музыка — лучший наркотик, невозможно избавиться от зависимости, но она не приводит тело и душу к разложению, а превозносит их за границы, установленные над ними разумом, ломает ту самую цензуру, что фильтрует и мысли и всякую идею, закрывая путь к новому видению. Удовольствие от музыки превыше всех земных удовольствий, ведь музыка представляет собой торжество человека над своей природой, вот почему в ней, в ее создании, есть что-то завораживающее, почти запретное, дающее превосходство над самим собой. Роджеру музыка давала все. Если у него не было музыки, он пил, почти не просыхая, и количество миловидных девушек, что он приводил в дом, увеличивалось в разы. Он знал, что его игра несовершенна, оттого Брайан, прекрасный Брайан, становился для него почти гением, своего рода Ангелом Музыки, особенно в этих своих плиссированных белых одеждах, он уже казался Роджеру неземным созданием. Потерять его значило потерять то, что заставляло его становится лучше, значило опуститься еще ниже, исказить свою душу до неузнаваемости литрами алкоголя и одиночеством. Может быть это глупость, но сейчас все ощущается оборванным, так и не достигнув завершения. Чувствуется конец. Сколько раз они ссорились, но знали – кто-нибудь да не выдержит и позовет другого выпить в бар, или вспомнит про лишний билет на концерт Джона Леннона. Но не в этот раз. В этот раз нет доброго, и порой до невозможности забавного Фреда, чтобы их помирить, он тоже ушел, а завтра не сможет понять, что на самом деле произошло. Джон будет стоять в сторонке, ничего не предпринимая, пока не уляжется буря и не стихнет напряжение между этими двумя. Если оно вообще стихнет. Но, несмотря на все это, Роджер продолжает сидеть и ждать чего-то, глядя на лежащие рядом пиджак и рубашку Брайана, про которые тот совершенно позабыл. Тейлор все равно продолжал ждать, что вот сейчас, он услышит тихий скрип двери и приближающиеся шаги, что скоро он почувствует, как его бровей коснется легчайший поцелуй, и, подняв голову, он увидит перед собой сияющие глаза Брайана. Но никто так и не пришел. Еще немного и надежда отступила совсем, оставив за собой только зияющую пустоту и боль. Роджеру захотелось убежать как можно дальше из этой чертовой гостиной. Он тяжело поднялся, утирая рукавом слезы, и направился в свою комнату. Он знал, что никак не сможет заснуть, будет рыдать в подушку, а сон так и не наступит. Но возможность спрятаться от всего внешнего мира под толстым одеялом очень привлекала. От выпитой водки, все произошедшее в гостиной уже казалось сном, только вот не ясно каким, сладким или кошмарным.