Безмолвный крик

За пределами этого кабинета лежит мир, что всегда был ненавистен мне. Мир, сковывающий мою свободу, отбирающий право быть собой. Лишь в этих четырёх стенах, слушая твой мягкий голос, окутывающий меня теплотой, я могу безболезненно погрузиться в воспоминания, от которых мечтаю избавиться. Этот кабинет — наше пристанище, оплот уюта и забвения. Когда-то было и другое место, где я чувствовал себя также спокойно. Это было так давно… Сколько же лет прошло с тех пор? Десять или больше? Не могу определить. Но это было ещё до смерти матери, ещё до того, как отец окончательно спился. Впрочем, даже тогда он ненавидел меня. Может, всё сложилось бы иначе, если бы отец не подозревал мать в измене и не считал меня рождённым от другого человека. Даже сейчас я не знаю, правдивы ли были эти обвинения или же являлись пустым вымыслом его параноидального рассудка, но факт оставался фактом: в глазах отца я был отродьем. Уверен, мать хотела его бросить, но не могла из-за финансовой зависимости. В то время я ненавидел себя. Не будь меня, мать смогла бы уйти от отца и обрести свободу. Не будь меня, они не скандалили бы буквально каждый день, и эти чёртовы крики, вызывающие головную боль, не звучали бы постоянно в нашем доме. Серое небо, подобно свинцу, тяжёлое, мрачное и холодное. Глядя ввысь, я испытывал желание оказаться подальше от гнетущей реальности. Мне казалось, что я страдаю больше всех, но детская глупость не давала понять, что мои беды — лишь капля в море, что дальше будет куда хуже, и если не возьму себя в руки, то скачусь ниже некуда. Вместо этого я нашёл идеальный способ успокаивать нервы с помощью весёлой игры под названием «камера пыток». Это простая, расслабляющая игра. Я придумал её, когда впервые расчленил кузнечика. Это оказалось так весело — мучить насекомых, придумывая всё новые и новые способы пыток. Но мне быстро наскучило — насекомые не издают никаких звуков, когда их убиваешь, а мне хотелось усладить уши, если не криками, то хотя бы тихим писком, поэтому вскоре я перешёл на крыс, и развлекаться с ними оказалось куда интереснее. Выкалывать глаза, вспарывать брюхо, отрезать язык и другие части тела — и представлять на месте грызунов самых ненавистных мне людей, с которыми хотелось сделать тоже самое. Эта игра высвобождала ту часть меня, коей не было место в обычной жизни. Я чувствовал, будто воспаряю. Будто всё, что бурлит внутри моей души, вырывалось наружу. Но даже тогда я понимал, что никто не одобрит таких игр, потому тщательно скрывал своё увлечение. Мне не хотелось, чтобы мама узнала об этом: в то время она была единственным человеком, который, возможно, любил меня. Я не хотел её расстраивать. Поэтому, когда незнакомка застала меня за разделыванием крысы, я на миг решил, что девчонка выдаст меня. Но в её глазах не было отвращения, как не было и страха. Она лишь угостила меня конфетами, попросив прекратить мои развлечения, а после мы сидели рядом и долго разговаривали. В какой-то момент я подумал, как было бы здорово, будь она моей сестрой. Впервые кто-то, кроме матери проявлял ко мне такую теплоту. Так непривычно. Странно. Почему она была так добра ко мне? Мы сидели в этой заброшенной маршрутке и долго говорили обо всяких глупостях. Впервые разговор с кем-то принёс мне радость. Впервые я ощутил принятие со стороны другого человека. — До встречи, — весело сказала она, махая мне рукой на прощание, и я был уверен, что когда мы встретимся снова, я смогу лучше её узнать, мы сможем долго-долго общаться обо всём на свете. Я был уверен, что если она придёт снова, что-то изменится в моей жизни. С того дня, приходя в своё убежище, я постоянно ждал её возвращения. Притащив из дома множество настольных игр, я мечтал о дне, когда смогу сыграть с ней. Мечтал о дне, когда смогу угостить её чем-нибудь. Я просто хотел снова её увидеть. Она ведь сказала «до встречи», что значило, что однажды она обязательно вернётся. Я верил в это. Но дни шли, а она так и не возвращалась. Возможно, она была моей первой любовью, впрочем, в детстве все эмоции ощущаются особенно ярко, потому я запросто мог спутать простое дружеское влечение с чем-то большим. Спустя пару лет я пытался нарисовать её, и именно тогда понял, что совсем забыл как выглядело её лицо. Было ли моё желание сблизиться с ней попыткой сохранить в себе остатки человечности? И всё же спустя годы эта короткая встреча почти забылась и утратила своё значение. Но, знаешь, Шэрри, глядя на тебя, я вспоминаю ту девочку. Наверное ты удивишься, узнав об этом.

***

Стоит выйти за рамки разумного — и дороги назад не будет. Я переступил запретную черту в своей попытке сблизиться с тобой. Ошибся ли я, попытавшись поцеловать тебя? Вызвал ли в тебе отвращение этим необдуманным поступком? В твоих глазах ясно читался безотчётный страх. Но не меня ты боялась. Что-то изнутри терзало тебя, медленно разъедая душу по крупицам, подобно каплям серной кислоты. Был ли этот страх как-то связан с историей твоего прошлого, что ты открыла мне? Спустя несколько дней я вновь увидел тебя на кладбище. Стоя среди серых людских силуэтов, облачённых в траурные одеяния и глядя на гроб, засыпаемый землёй, ты не плакала — лишь равнодушие читалось на бледном лице. Я не мог подойти к тебе, и наблюдая издалека, снова заметил того человека. Его крепкая рука лежала на твоём плече, но не в ободряющем дружеском жесте, а скорее подобно тискам, сдавливающим до хруста в костях. Мрачная тень скользнула по твоему лицу, а губы скривились в неприязни. Ты так сильно его ненавидишь? Сегодня я опять отправляюсь к тебе. Затемнённые стёкла в машине не позволяют случайным прохожим увидеть меня, сидящего за рулём, хотя, уверен, многие нашли подозрительным ежедневное присутствие моего джипа рядом с пятиэтажкой, в которой ты живёшь. Впрочем, возле этого дома останавливается немало автомобилей, и мой никак не бросается в глаза, так что и волноваться нет смысла. Сумерки спускаются на город, а в небе застыли тяжёлые грозовые тучи. Интересно, дома ли ты сейчас? Но не успеваю погрузиться в свои мысли, как вижу тебя, спешно шагающую по направлению к подъезду. Неожиданно за твоей спиной раздаётся чей-то крик. Этот грубый голос я уже слышал ранее. Если не ошибаюсь, он принадлежит тому богатому ублюдку. Человеку, с которым, как ты выразилась, у тебя «деловые отношения». Не смотря на свой немалый вес, мужчина передвигается на удивление быстро, и вскоре оказывается рядом с тобой и бесцеремонно хватает за плечо, заставляя тебя обернуться. Сжимаю зубы, подавляя желание рвануть из машины и защитить тебя от этого выродка. Какого чёрта он хватает тебя, оскверняя своими грязными прикосновениями? Он не достоин даже дышать с тобой одним воздухом! Он не имеет права касаться тебя. Никто не имеет права. Никто, кроме меня. Вы о чём-то говорите, но издалека я не могу разобрать слов. Ты выглядишь напуганной и пытаешься вырваться из его хватки, когда он хватает тебя за локоть и тащит куда-то. Во дворе сейчас нет никого, кроме нас троих. Никого, кто мог бы стать нежеланным свидетелем. Однако кто-то может наблюдать за этой сценой из окна. И всё же сейчас я не могу бездействовать, только не в этот момент, когда ты действительно нуждаешься в моей помощи. Хорошо, что у меня в багажнике припрятан железный ломик. Я давно забросил его туда на всякий случай, и сейчас он оказался очень кстати. Достав его и обмотав конец старой тряпкой, покидаю автомобиль и направляюсь к своей будущей жертве. Даже темнота, окутывающая двор, сыграла мне на руку: будь сейчас день, мне не удалось бы подкрасться к вам незаметно. Он не успевает услышать шаги за спиной. Не успевает обернуться. А я едва сдерживаю рвущийся наружу смех и, размахнувшись, бью его по голове обмотанным тряпкой концом ломика, желая оглушить ублюдка этим ударом. Убивать его так быстро слишком скучно. Эй, Шэрри, ты же не против, если мы немного развлечёмся? Твой спутник падает наземь. Бурые разводы крови окропляют тратуар, оставляя очевидную улику. Но сейчас я не хочу задумываться об этом. Возбуждение пронизывает нервы, внутри поднимается жар. Совсем как в те моменты, когда я с наслаждением резал крыс или как в тот день, когда убил свою некогда любимую. Невыносимая жажда заставляет задыхаться, и я боюсь утратить контроль. Боюсь потерять остатки рассудка. Но я хочу… как же сильно хочу убить это ничтожество. Хочу услышать его крики. Хочу разрезать его на куски. Снять с него кожу. Это так приятно, так возбуждающе, когда лезвие ножа медленно проникает в ещё тёплую плоть, разрывая сухожилия, копошась в кровоточащем мясе, царапая оголённые кости. Это заводит похлеще любого афродизиака. — Брайан?.. Твой дрожащий голос вырывает меня из оцепенения. В твоих глазах плещется страх. Тонкая рука, протянутая к моему лицу, неожиданно ослабевает, и ты теряешь сознание, едва не упав на жёсткие плиты, но я успеваю вовремя поймать тебя, заботливо прижав к себе. И именно в этот миг происходит щелчок в моём разуме и, кажется, я снова могу ясно мыслить. Знаешь, Шэрри, возможно, только ты и сможешь держать меня на привязи. И если так, то я могу позволить себе рискнуть довериться тебе. Лишь раз я хочу поддаться этому соблазну. Если сможешь удержать меня в оковах, если сможешь подарить мне нечто более прекрасное, чем агонизирующие людские крики в предверии скорой гибели, то даже я смогу стать нормальным человеком, достойным тебя. Бережно подняв на руки, отношу тебя в свой автомобиль и осторожно укладываю на заднее сидение. Надеюсь, тряска во время езды не потревожит твой сон. Заправив прядь твоих мягких каштановых волос за ухо, нежно касаюсь кончиками пальцев щеки и, склонившись к бледному лицу, испытываю нерешительность в своём паскудном желании поцеловать тебя. В прошлый раз ты оттолкнула меня. Да и как я могу даже думать об этом, когда ты без сознания? В праве ли я целовать тебя без твоего на то дозволения? Но я не в силах противиться этой недостойной страсти. Как же давно я мечтал коснуться твоих губ. Как давно жаждал ощутить мягкость твоей кожи. Даже если ты не простишь меня за эту дерзкую выходку. Даже если я сам себя не прощу. Одно лишь лёгкое касание — это всё, что я могу себе позволить. Но прошу, разреши мне хотя бы лелеять мечту о будущем, где я смогу смело целовать тебя без страха быть отвергнутым. Однако же сейчас не время для сантиментов, понимаю я, бросив взгляд на тучное тело по-прежнему лежащее на холодном асфальте. Нужно скорее убраться отсюда. С трудом дотащив бессознательного мужчину и кое-как уместив его в багажнике, я перевёл дыхание и прижал руку к груди, где всё ещё покалывало от напряжения. Чёрт побери! Этот ублюдок оказался тяжелее, чем я думал! Помню, дома у меня была тележка. Надеюсь удастся её найти, иначе с моими хилыми силами не смогу донести этого кабана до подвала. Сегодня!.. Сегодня, Шэрри, я докажу тебе свою любовь. И тогда… ты ведь останешься со мной, правда? Губы растягиваются в усмешке, и я нервно смеюсь, всё разгораясь в безумном веселье. Кажется, мне был дарован шанс свыше заполучить то, о чём я так долго мечтал. Деревья, дома, огни ночного города проносятся перед глазами. Вдали звучат раскаты грома, и вспышки молний пронзают тёмное небо. Дорога к дому оказывается короче, чем я думал, или, быть может, она показалась мне столь быстрой от бушевавшего во мне воодушевления? Эта старая лачуга досталась мне в наследство от покойного папаши. Потребовалось немало времени и денег, чтобы сделать ремонт в доме, что держался буквально на соплях и напоминал разрушенный бомжатник, когда я только вернулся сюда несколько лет назад. Я планировал продать его и купить недорогую однокомнатную квартиру на вырученные деньги, но потом передумал и вложил капитал в ремонт, всего за год приведя жильё в приличное состояние. Всё же я куда лучше чувствую себя в частном доме. Привычнее. Этот загородный дом удобен своей отдалённостью от поселений, а местные болота могут послужить идеальным местом захоронения. Спустившись в подвал, замечаю, в каком он ужасном состоянии: всё вокруг покрыто пылью и плесенью, а застоявшийся запах проникает в нос, заставляя поморщиться. Это место отлично подходит для казни ублюдка, посмевшего причинить тебе боль. Пусть я не много знаю о нём, но нескольких дней наблюдения мне хватило, чтобы понять, что связь с ним лишь ранит тебя. Перетащив тяжёлое тело мужчины в подвал и связав его крепкой веревкой, я оставляю его там и начинаю приготовления. Признаться, мне нелегко даётся импровизация. Придумать чьё-то убийство на ходу оказывается сложнее, чем я думал, и всё же не часто выпадает такая прекрасная возможность отвести душу, так что я хочу сполна воспользоваться шансом. Убийство подобно искусству, а для создания подлинного шедевра нужно хорошо постараться и воссоздать истинную эстетику страдания. Шэрри, я устрою ради тебя лучшее зрелище. Идеальный спектакль адских мук. Так насладись же вместе со мной. Я посвящу тебе свой новый шедевр. Сейчас ты крепко спишь, лишь губы слегка подрагивают. Одинокая слезинка скатывается по щеке. Ты не плакала на похоронах, но стоит тебе уснуть, и ресницы мокнут от непрошеных слёз. Скажи, Шэрри, почему ты всегда плачешь во сне? Какие жуткие видения заставляют тебя страдать? Смогу ли я когда-нибудь вырвать тебя из этого кошмара? Знаешь, Шэрри, я не хотел приводить тебя в свой дом, но не мог оставить лежащей без сознания посреди улицы, а время поджимало, я бы не успел донести тебя до твоей квартиры, — риск, что ублюдок не вовремя очнётся был слишком велик. Но теперь прошу лишь об одном: не покидай эту комнату. Не волнуйся, скоро всё закончится. Когда ты проснёшься, тот, кто отравляет тебе жизнь, уже не будет принадлежать этому миру. Мягко коснувшись твоих ресниц, стираю слёзы и, укрыв тебя тёплым пледом, покидаю комнату, направляясь в подвал. Мой милый гость поди меня заждался. — Какого чёрта тут происходит?! — донеслось из глубины подвала. Подвешенный на крюк, свисающий с деревянной балки, мужчина дёргался в безуспешных попытках вырваться. Толстые верёвки болезненно сдавливали его запястья и ноги. Такой беспомощный, он мог лишь выкрикивать бессильные ругательства в мой адрес и кричать в надежде, что кто-то услышит эти вопли. Мои шаги раздавались тихим эхом. Подойдя к столу, я окинул взглядом подготовленные для этой весёлой ночи инструменты и обернулся к будущей жертве. — Слёзы солёные на вкус, — ухмыльнулся я, обращаясь к пленнику, и взяв со стола стакан с водой, засыпал в него несколько столовых ложек соли и перемешал, заставляя несчастного быть свидетелем этого процесса. Он должен видеть, что я делаю, следить за каждым моим движением, чтобы лучше понять, какая участь его ждёт. — Шэрри пролила много слёз из-за тебя. Очень много… — Наполнив солевым раствором шприц, я подошёл к связанному мужчине. Его взгляд, полный животного ужаса, проникает мне в душу, лишь сильнее распаляя. Я хочу вывернуть его наизнанку, заставить корчиться в мучениях, медленно вынимая из него кусочки плоти. Он сполна прочувствует твою боль, Шэрри. Признаться, я не знаю, что чувствует человек, когда ему в вену вводишь воду, смешанную с солью, но догадываюсь, что эти ощущения весьма болезненны. И дикий крик, сорвавшейся с губ мужчины, когда игла пронзила его запястье, а солевой раствор проник внутрь, расползаясь по вздувшимся голубоватым венам, лишь подтвердил мои догадки. Его глаза широко раскрылись, а с губ сорвалось прерывистое дыхание. Капли пота покрыли низкий лоб, рука, куда я ввёл ему раствор, беспомощно тряслась, а изо рта текла слюна, капая с подбородка. Конвульсивная дрожь пронзила его тело. Лишь бы не сдох слишком быстро, ведь я только начал развлекаться. Пожалуй, огромный недостаток живых созданий в том, что они слишком легко дохнут, они так хрупки, что на них невозможно испробовать весь арсенал придуманных мною пыток. Сняв брюки и нижнее бельё с дрожащего тела ублюдка, морщусь в отвращении, касаясь его вялого члена. Шэрри, этот мужчина обнимал тебя. Прижимал к себе. Как я могу это простить? Он что-то невнятно бормочет, пока слёзы струятся по его лицу. Глупый. Поздно молить о пощаде. Безудержное веселье наполняет меня. Эйфория пронизывает каждую клеточку тела. Наслаждаясь кровавой жатвой, я смеюсь, запрокинув голову, не сдерживая рвущегося наружу безумия — и медленно отрезаю твари его поганый отросток. Душераздирающий крик. И, кажется, голосовые связки несчастного рвутся под натиском пульсирующей боли. Кровь, алым фонтаном бьющая из места отруба, заливающая бетонные плиты, окрашивая их багряными разводами. И окровавленный детородный орган выпадает из моей руки на пол, к ногам своего бывшего владельца, которому эта часть тела уже не понадобится. Как же весело! Как прекрасно это зрелище! Кровавая резня, расправа над этим ублюдком захватывает дух, и я не могу остановиться. Больше… Подари мне больше криков. Бейся в агонии. Дай мне насладиться твоей болью. Утоли мою жажду. Как же давно я не испытывал такого наслаждения! — П-прошу… не убивайте… — на последнем издыхании хрипит несчастный, глядя на меня заплаканными глазами. А он весьма крепок, раз не потерял сознание от болевого шока. Звериный оскал искажает губы, и я подхожу к своей жертве, держа наготове нож. Я больше не могу сдерживаться… Но стоит мне размахнуться, как неожиданно я ощущаю крепкую хватку на плече, и тонкие пальцы обхватывают кисть моей руки, вынимая кинжал. — Достаточно, — спокойный голос возвращает меня в реальность, и я вспоминаю, для кого был предназначен этот акт отомщения. Ради кого я хотел убить этого человека. Впервые я испытываю настоящий страх при мысли о том, что сделал. И не нахожу в себе сил обернуться. Почему ты пришла сюда? Почему очнулась так быстро? Почему не дождалась в комнате моего возвращения? Я хотел стать твоим принцем. Спасти тебя от твоего мучителя. Но, посмотри на меня сейчас, разве я не омерзителен? Как я мог позволить тебе увидеть эту недостойную часть меня? Как мог заставить тебя наблюдать за этой отвратительной сценой? Чем, чёрт побери, я думал, оставив дверь в подвале незапертой?! Умоляю, Шэрри, не смотри на меня. Прошу, не надо ненавидеть меня за это! — Шэрри, — голос дрожит, и кажется я близок к тому, чтобы расплакаться, но если слёзы сейчас потекут по моему лицу, я лишь паду ещё ниже в твоих глазах. Хотя, куда ещё ниже-то? Как ты поступишь? Остановишь меня или закричишь и побежишь прочь из этого места? Но ты, забрав мой нож, подходишь к изувеченному мужчине, подвешенному к потолку. … и резко всаживаешь лезвие кинжала в его живот. Я застываю в оцепенении, наблюдая за тобой. За изящными, умелыми движениями, которыми ты наносишь пленнику удар за ударом, превращая плоть в кровавое месиво. Бурые потоки текут из всё новых и новых ран, крики жертвы и треск его ломающихся костей заглушаются моим громким смехом, в то время, как ты безжалостно рассекаешь кинжалом его тело, кривя рот в безумной улыбке. Шэрри, ты прекрасна. Твоя красота всегда завораживала меня, но сейчас ты подобна дьяволице, истинной бестии, чей лик олицетворяет собой само воплощение смерти. Кровь на твоих руках подобна рубинам, драгоценным камням, что блестят на белоснежной коже. Искренняя ненависть горит в твоих глазах — абсолютная и настолько сильная, подобно цунами, разрушающем всё на своём пути. Убей его. Разрежь на куски. Пусть его кровь течёт по твоим пальцам. Покажи мне красоту своего безумия. Мужчина испускает последний вздох, и сердце его навеки останавливается, но ты продолжаешь резать его, оставляя на испещрённом ранами животе и груди всё больше глубоких порезов, орошая свою одежду брызгами крови и тяжело дыша, пока нож не выпадает из ослабевшей руки, с тихим стуком ударяясь о пол. Я подхожу к тебе и нерешительно касаюсь хрупкого плеча. Ты дрожишь, пустой взгляд ничего не выражает, когда ты смотришь на изуродованное тело, истекающее кровью. Грустно улыбаешься, обернувшись ко мне. — Я сплю, да? Это ведь сон?.. — нервно смеёшься, глядя труп. — Теперь всё закончилось? — Это продолжение сна. — Склоняюсь к тебе и мягко касаюсь запачканной кровью ладонью твоего лица, оставляя алый след на бледной щеке. — От него не проснёшься, пока не умрёшь или не утратишь рассудок. Он бесконечен. — Подняв с пола нож, приставляю лезвие к твоему горлу. Ты не пытаешься вырваться и не кричишь, лишь устало смотришь на кинжал, что может в любую секунду оборвать твою жизнь. — Хочешь проснуться? — Тебе решать. Я приму любой твой выбор. Шэрри, понимаешь ли ты сама, сколь жестоки твои слова? Хочешь, чтобы я решил за тебя? Хочешь, чтобы я убил тебя? Почему моя рука дрожит? Я сбит с толку, пальцы немеют от напряжения. Зловещая тишина замкнула нас в своих ледяных объятиях, отчего отсчёт секунд в моей голове звучит особенно громко. — Я доверилась тебе, и ты прекрасно справился со своей ролью, — хрипло смеёшься и, глядя мне в глаза, обхватываешь лезвие рукой. Алые капли стекают по тонкому запястью, беззвучно падая на грязный пол. — Из-за меня твои руки в крови. — О чём ты? — Я пытаюсь вырвать у тебя нож, но ты лишь сильнее сжимаешь его, словно не чувствуешь боли от лезвия, впивающегося в твою ладонь. — Ты ещё не понял? — истерические нотки звучат в твоём голосе. — Я воспользовалась тобой, чтобы убрать Джеймса! Дрожишь, всё не отпуская ножа, терзая сталью плоть, словно наказывая саму себя этой болью. И рассказываешь — спешно, нервно, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, будто эта исповедь последняя в твоей жизни. Словно готова, излив свои истинные мысли, навеки потерять нечто ценное. — Я не могла избавиться от него законным путём. Даже, обратись я в суд, у Хендерсона достаточно денег, чтобы подкупить кого надо, и в итоге судебное разбирательство лишь навредило бы мне. К тому же он не сделал ничего, за что его могли засудить. Он имел полное право требовать с меня эти деньги. Тогда я решила испробовать шантаж: рассказать его жене о том, что он спит со мной, вот только, оказалось, она давно в курсе — и обо мне, и о других его любовницах. Я смирилась с невозможностью обрести свободу и хотела хотя бы отомстить. — Слабая улыбка тронула твои губы. — Знала, что ты следишь за мной. Знала, что любишь меня. Поэтому решила сделать тебя своим инструментом. Я спровоцировала Джеймса, и увидев нашу с ним ссору, ты вмешался. Как я и предполагала, ты пришёл меня спасти. Я знала, что ты безумен, подозревала, что способен на такое… — бросаешь взгляд на обезображенный труп и усмехаешься, — но не думала, что и я способна, — последние слова тихо сорвались с твоих уст, а рука, державшая лезвие кинжала, безвольно упала. И почему я не удивлён? Шэрри, думаешь, я не догадывался об этом? Неужели я и впрямь кажусь тебе таким наивным? Всё это не имеет значения. Я не прочь быть твоей игрушкой, целовать твои окровавленные руки, если только ты примешь мои чувства. Этот мир не кажется мне бесконечным адом лишь потому, что в нём есть ты. — Скажи, теперь ты ненавидишь меня, после того, что я сделал? Всё вокруг насквозь пропиталось терпким запахом крови. Твоя одежда и кожа так же окропились ею. Тебе никогда не смыть с себя её алые следы. Не забыть дня, когда твоя прежняя личность умерла, кривясь в агонии. Мне ли не знать, каково это, когда от души ничего не остаётся? Мы оба пахнем кровью. Чернота сгущается вокруг нас, медленно просачиваясь в вены. Был ли я тем, кто отравил тебя своим безумием? — Я чудовище. Неужели ты не боишься меня? — Чудовище? — усмехаешься, словно я сказал нечто глупое. — Тогда и меня можно назвать монстром, — нежно касаешься моей щеки. — Мы оба просто потерялись в темноте. Молчишь, уткнувшись носом в мою грудь, лишь узкие плечи слегка подрагивают. — Зарежь меня. Я хочу закончить этот сон, — лишь безучастное смирение звучит в твоём голосе. Ты права — мы оба блуждаем в бесконечном тёмном лабиринте в поисках далёкого выхода, мерцающего ярким светом вдали. Всё бежим и бежим, надеясь достичь призрачного эдема. Но что мы сможем сделать, когда ноги уже не будут чувствовать земли? Ты сдалась, не в силах продолжать этот бег. Ты сдалась, не пройдя и половины пути. Я не виню тебя, ведь от нас ничего не зависит. Нерешительно обвиваю руки вокруг твоей талии, притягивая ближе. В прошлый раз ты оттолкнула меня, стоило проявить напор, но сейчас не отвергаешь, лишь сильнее прижимаешься, словно ищешь давно забытое тепло. Однажды я могу убить тебя, когда жажда, распирающая изнутри, вырвется на волю, и я утрачу контроль над собой. И всё же сейчас, обнимая тебя, пока ты тихо плачешь, сжимая пальцами мой свитер, я забываю о своих страхах, закапывая их как можно глубже в закромки разума, и начинаю думать, что даже у таких как мы есть право лелеять мечту о счастливом завтра. Я хочу в это верить, сколь бы призрачна ни была моя надежда. Хочу верить, даже если радость завтрашнего дня обернётся новой трагедией.