Голод

Завтракали всегда при плотно занавешенных окнах, в полумраке: каждый день, примерно в одно и тоже время босая Васечка без стука на носочках проходила в комнату к Инге, которая с раннего утра была на ногах, и приносила им что-нибудь с кухни. Её соседка уже успевала вскипятить турку, разлить кофе по чашкам, накрыть их резными колпаками и поставить остывать на пластиковую крышку пустого аквариума. Письменный стол, заваленный многочисленными бумагами, книгами, альбомами, кое-как расчищался и лишь после на него водружались крохи еды, приборы да питьё. Инга по заведённому обычаю садилась слева, прямо под доставшейся от предыдущего жильца картиной, изображавшей Соловки, а Васечка – справа, непременно поджав под себя плоскостопые ноги. - Что это у тебя? – строго спросила владелица турки, кивнув в сторону девушки – та явно что-то прятала. Она, игриво улыбнувшись, протянула сомкнутые руки вперёд. - Сделай ладони «лодочкой». - Чего? - «Лодочкой» сделай. Послушалась. «Лодка» в «лодку»: вуаля, на дне первой – сушёный скрюченный финик. Потрескавшаяся кожурка блестит. Поверхность шершавая, будто изъеденная. На вкус – горько и едва ли съедобно. С противоположной стороны доносится хихиканье. Нельзя сказать, что Инга испытывала привязанность к Васечке – её чувство скорее напоминало смирение и покорное принятие сложившихся обстоятельств. Словно блохастая дворовая кошка, та всё ластилась к ней, ластилась; сколько палками да камнями её не гони – возвращалась и снова под ноги, как дурочка. Впрочем, она и в самом деле, наверное, была слегка не в себе: иногда её лицо принимало некое идиотически-бездумное, пустое выражение, от которого шёл холод по спине. Юродивая комнат, сдаваемых косоглазой старухой Кантемировной. - Знаешь, в той коробке я видела жуков, - выплюнула гостья косточку на стол, несмотря на то, что её вечно ругали за это. - В какой коробке? – побледнела Инга. - В коробке Кантемировны, где я нашла финики. Девушка подавилась и срочно принялась выплёвывать в блюдце кофейного сервиза непроглоченные остатки плода. Изрядно побледнев, хрипя сказала: - Я тебя сюда не пущу, будешь так делать. Больно смелая стала. - П-прости, я пошутила! – едва не заплакала соседка. – Не было там жуков, не было! И-извини, я так больше не буду! Инга на секунду задержала на ней хмурый тяжёлый взгляд своих чёрных глаз, отставила маленькую тарелку в сторону и встала, тряхнув тканями тёмного халата поверх рубашки с оторванными пуговицами. Васечка собиралась тоже вскочить, как услышала: - Не визжи с утра – и так голова болит. Сиди, пей кофе, он остывает. Я за холодной водой. И вышла в коридор, оставив девушку одну в пространной, блёклой, полупустой комнате. Мебели – по минимуму: узкая кушетка, письменный стол, небольшой щербатый шкаф, бесхозный аквариум на тумбочке, также завещанный предыдущим арендатором помещения, как и мрачный пейзаж в запылившейся раме. Помимо данных двух вещей человек бросил ещё небольшое собрание эскизов насекомых. Въехавшая пыталась узнать о прежнем владельце у старухи Кантемировны и у соседки-учительницы Светланы, но те отвечали неохотно. Васечка же восторженно шептала бредни: «Жил-был здесь скитник – Голодом звали». Болтала она о нём быстро, иступленно: длинные волнистые волосы лезли в рот, расползаясь нитями бурых корней по щекам. Глаза горели помешательством, делая обычно непримечательное молодое лицо вдруг страстно-красивым. «Он сгнил заживо, зарос оспами да грибами прямо на твоей кровати – мы обнаружили его мёртвым лишь тогда, когда смрадить начало на всю квартиру. На простынях Кантемировских пятна коричневые, корки, испражнения – пришлось сжечь бельё». Завтрак занимал от силы десять минут. После Инга уходила в университет и на работу, где пропадала до позднего вечера. Васечка же оставалась дома: в ожидании глядела в окно своей крошечной коморки и по мелочи помогала Кантемировне. К старухе приходило много незнакомцев: они покупали психотропные вещества, траву, запрещённые лекарства, подолгу иногда разговаривали шёпотом и переглядывались. Порой некоторые совсем отчаявшиеся пытались схватить прямо за волосы полоумную, потерянно бродившую едва ли не полуголой по коридору, притянуть к себе, за что «ведьма» их тотчас же нехило огревала и запрещала переступать порог квартиры. Она любила свою дальнюю родственницу, никогда с неё платы не брала, подкармливала и иногда даже, коль совпадёт настроение да время, чесала ей волосы и плела тяжёлые косы в алых лентах. Кроме помощи по дому и бездумного смотрения в окно Васечка на досуге пела вместе со Светланой: у учительницы в комнате стояло старое расстроенное пианино. Пусть высокий голос молодой «певички» и рядом не стоял с мощным альтом её наставницы, чьё звучание обволакивало уши мягким бархатом, тёплой мелодией грело сердце, будто сама птица Сирин наделила даром – занятия от этого менее радостными не становились. Больше всего и слаще всего любимица дома улыбалась именно на этих уроках. К десяти вечера возвращалась Инга, обычно вдвойне злее и раздражительнее, чем утром, и тут же запиралась у себя в комнате, ни с кем даже не поздоровавшись по пути. Тихо-тихо, стараясь не издавать ни шороха, ни единого шума, Васечка водицей просачивалась в сумрак «кельи», освещаемой лишь слабым светом настольной лампы. До глубокой ночи её подруга сидела над книгами, что-то читала, писала, изредка прерываясь на курение, печатала; соседка же молча сидела на кровати, по привычке поджав ноги, и наблюдала. Разговаривать категорически запрещалось, даже дышать рекомендовалось едва-едва – вывести из себя уставшую Ингу ничего не стоило. Но вот, после полуночи, она откладывала книгу, слегка массировала глаза и, боком развернувшись к докучавшей, откидывалась на спинку стула. Иногда брала попить перед сном ромашковый чай, чтобы провалиться в беспамятство мертвее обычного, а иной раз и бутылку чего покрепче. - Вино будешь? – Инга кивнула в сторону Васечки. - Ну… Только если совсем немножечко. Налили на самое дно старой заляпанной кружки. Девушка отпила и поморщилась – кисло. Облизала губы. Нет, всё-таки ей не нравится. - Не быть мне тебе товарищем ни по винограду, ни по науке, - с сожалением вздохнула соседка, обняв подушку. – Ты в университете учишься, а я шесть классов с трудом окончила. У тебя там много друзей, да? - Нет, я не вожусь с однокурсниками, - высокомерно ответила собеседница. - А с кем ты водишься? – она отставила посуду в сторону. - Ни с кем. Никто мне не нужен. Отдаю предпочтение добровольному затворничеству. Я ругаю тебя, гоню, да, но с тобой, безумною, больше проку разговаривать, чем с теми, университетскими. - Получается… - девушка заметно побледнела. – Ты как скитник? Инга усмехнулась. - Ты, конечно, сильно сказала. Но, да, близко. Что мне и нравится в этой квартире – тут как в монастыре. Мы были бы практически полностью изолированы от внешнего мира, если бы не «гости» Кантемировны. Здесь… Как бы тебе сказать… Сам дух какой-то… Отшельнический. Васичкино лицо осунулось, опущенные глаза потускнели. - С… Скитник тоже так говорил. С-сравнивал комнаты со склепом. - Пеналы. – горько рассмеялась студентка под конец. – Гробы. Соседка сжалась сильнее. Тень на обоях повторила движение. Ночь, облизывавшая стены, всколыхнула суеверную тревогу. Пытаясь зацепиться хоть за что-то вселявшее покой, девушка с немой мольбой взглянула на подругу, но та, не замечая, запрокинула назад голову, чтобы осушить бокал. Её чёрные короткие волосы с одной стороны блестели седыми нитями отсвета лампы, а с другой – исчезали в смоли фона. - Давай спать уже, - распорядилась Инга, со стуком поставив фужер на стол. Губы и язык цвели грошовым лиловым. – Можешь не давить на жалость – знаю, что не пойдёшь к себе после разговоров про скитника. Ты головой к двери ложись, а я - к окну. Валетом ляжем – спина на утро целее будет. - К-как скажешь, - не раздумывая, заползла Васечка в одной заляпанной майке под тяжёлое колючее одеяло и специально высунула ноги так, чтобы держать их не накрытыми. «Затворница» тем временем почистила зубы, переоделась в ночную рубашку и, выключив свет, наконец устроилась рядом. Из коридора сквозь щель между не до конца закрытой дверью и косяком просачивались жёлтые неосязаемые струи электричества – это старуха Кантемировна всё ещё бодрствовала, бродила по местным катакомбам, скрипя половицами. Только Инга думала закрыть глаза, как заметила кое-что непозволительное. - Так, лапы свои убери в сторону, а то они прямо на моей подушке! И вообще - ты ноги-то мыла?! – она возмущённо схватила её за пятку, вцепившись крепкой хваткой, отчего Васька взвизгнула и дёрнулась, ударившись головой об стенку. Студентка замерла, не отпуская ступню. – Жива? С противоположной стороны раздалось соглашающееся мычание. Полуночница провела большим пальцем по шершавой поверхности пятки, перемежавшейся с гладкой. Насторожилась. Пощупала. Хмыкнула: шрам в форме креста – ну, что за чудеса? - Пхах, мне даже почти интересно, как ты так умудрилась… Девушка не разделяла странного веселья и периодически дёргалась, будто пойманное в капкан зверьё, чтобы её отпустили. Одеяло полностью сползло на правую половину тесной кушетки. Видя, что попытки высвободиться без ответа тщеты, Вася перестала вырываться и ядовито прошипела: - Это Голод сделал. Инга терпеть не могла разговоры про скитника, поэтому прежде радостное лицо вдруг помрачнело, что зло позабавило родственницу Кантемировны. Её-то как раз хлебом не корми – дай поговорить про нелюдима. Приподнявшись на локтях, будто между прочим, она добавила, при этом клацнув зубами и сдув пряди волос с лица: - Он меня страшно обидел, но я этого так не оставила… Инга молча отбросила её ногу в сторону и перевернулась на бок, лицом к картине. - Спи давай. А сама отчего-то глаз не смыкает и задумчиво всматривается в пейзаж с тёмной фигурой в лодке. Чудится ей запах солёной воды да сырой земли, хруст чёрной одежды, тяжесть весла, усталость в спине и тусклая тишина, прерываемая лишь ленивым плеском волн да отдалённым криком встревоженных птиц. Ступни стёрты до крови и мозолей. Ногти отросли, а под ними комками грязь. Лицо застыло в горькой думе, язык не знал боле речей людских. Внутри, в желудке лишь отчуждённость да голод по слову живому, не знающему ни времени, ни лжи.