Голод

Это были последние две порции кофе, сваренные в турке: чинно рассевшись по своим местам, девушки допивали его при впервые раскрытых за завтраком занавесках. В окне виднелось молочно-белое мартовское небо. С потолков нещадно текло, поэтому по всей квартире расставили тазы да вёдра. Утреннее сонное молчание прерывалось лишь стуком капель об пластик, металл и бессменным тиканьем часов в коридоре. Соседи напротив и с первых, четвёртых, пятых этажей съехали. Кто-то из них говорил, будто квартал в скором времени собираются сносить в силу неконтролируемой ситуации в его окрестностях: обстановка настолько накалилась за последнее время, что представители городских служб отказывались реагировать на вызовы – собственно, это и произошло с Ингиными безуспешными звонками. Она впала в отчаяние, бросила работу, учёбу и окончательно добровольно заключила себя в стенах «кельи». Васечка, казалось, начисто забыла о произошедшем, будто и не стояла в лифте и не помогала сама же перетаскивать тела в безобразную, смердящую комнату Кантемировны. Однако девушка помешалась на уборке и буквально все сутки напролёт занималась тем, что драила, мылила, протирала, отскабливала, полоскала, подметала, приговаривая: «Вот удивятся бабушка и Светлана, когда вернутся и увидят такую чистоту!». Когда же отчищать стало нечего, ей ударило в голову массово консервировать овощи в банках, словно на дворе стояла не ранняя весенняя пора, а осень. Теперь, помимо тазов и вёдер, по всей квартире кочевали ещё и стеклянные литровки. Соседки одновременно сделали последний глоток и вместе поставили чашки на стол. Рядом валялась опустошённая смятая пачка из-под кофе. В воздухе таял едва уловимый терпкий аромат. Вася вначале с сожалением взглянула на упаковку, а потом обратилась к Инге: - Всё? Больше не будет? - Больше не будет, - вздохнув, та откинулась на спинку стула. - Это конец? – спросила она. Скитница на секунду нахмурилась, задумавшись к чему относится фраза. Так полностью и не разобравшись, почему-то ответила: - Да, это конец. Небо расчистилось ночью, и лунный свет разделил помещение напополам сквозь щель между прикрытыми занавесками. Как и прежде, мучаясь от бессонницы, Инга стояла в центре комнаты с пепельницей в руках, в одной рубашке и курила, только теперь смотря не на картину на стене, а на яркий квадратный след от неё: в других местах обои отличались по цвету, так как сильно выгорели за прошедшие годы на солнце. Изображение без рамы до сих пор нетронутым валялось на полу, пейзажем вниз. Отчислившаяся понятия не имела, почему мысль о том, чтобы вернуть репродукцию на место, вселяла столько смуты в душу. Она развернулась к окну: теперь след от картины на стене, как от покойника на простынях кушетки, располагался слева, а спальное место – справа. Инга взглянула на Васечку, свернувшуюся калачиком на постели: та притворялась спящей, но её выдавала улыбка, то появлявшаяся, то исчезавшая. Видно зубы в темноте. Подглядывает, играет. Лицо скитницы исказило явное отвращение: девушка вдруг испытала к ней небывалое омерзение. Ранее усмирявшие внутренний яд ласковое тепло, податливая мягкость, искренняя и слепая привязанность теперь вызывали рвоту. Перед ней эмбрионом лежал мясистый, масленый, потный, полоумный урод – таким самое место в Кунсткамере. Тошнота окончательно взяла вверх, когда она подумала о том, как сейчас опустится на одну койку со смердящей тушей, которая в довесок может ещё проползти вверх и, желая спокойной ночи, поцеловать в лоб, щекоча его своим дыханием. Ингу согнуло в кашле, ударившим по рёбрам. Опять бросила взгляд на соседку: только сейчас заметила у неё изжелта-фиолетовый синяк возле локтя. Вернулась к обозрению тёмного квадрата на стене. Потушив сигарету и попутно оставив посудину с окурками на столе, шагнула влево. Да будет так сегодня. Васечка всё чаще плаксиво спрашивала, где же Кантемировна со Светланой, но ответом ей служило лишь суровое молчание Инги. Та больше прежнего ушла в себя, почти перестала разговаривать и отныне запрещала сидеть с ней по ночам и спать в той же постели. Кроме того, по новым законам не разрешалось включать радио, играть на расстроенном иссохшем пианино, петь и вообще нерационально и не по надобности издавать звуки. Девушка резко похудела, и теперь её долговязая фигура в чёрном пальто (в комнатах не топили) окончательно приобрела отшельнические черты. К данным физическим переменам также можно было прибавить усилившееся выпадение волос; прорезавшийся зуб мудрости, причинявший мерзотнейшую боль в челюсти; и то, что квартирантка вошла во вкус опираться из-за ломоты в спине и рёбрах на странную найденную металлическую палку с маленькой крестовиной внизу. Что касается менее очевидных превращений, помимо повышенной нервозности и агрессии, заметно снизилась способность концентрироваться из-за буквально разрывающей изнутри голову увеличившейся чувствительности восприятия. Ладно бы непривычная оглушительная слышимость каждого мельчайшего шороха и скрипа, - это только полбеды – так Инга теперь каким-то необъяснимым образом ощущала даже просто присутствие Васечки в тех или иных концах квартиры: что-то вроде теплового или волнового осязания пребывания приводило организм в состояние стресса где-то в районе затылка. Инга завтракала, обедала и ужинала непрерываемой рефлексией. Она пыталась проанализировать все свои отъезды в родной город, взаимоотношения со студентами и преподавателями в университете, общение с любимыми и нелюбимыми людьми, но, в итоге, всегда приходила к одному и тому же выводу – с окружающими было невыносимо, вне зависимости от степени их близости. Внутренний ад, как красный балаган на колёсах, наполненный чертями, всюду следовал за Ингой, куда бы она ни направлялась. Горящая колесница давала знать о себе каждый прожитый день: та рубила с плеча не только цепи-связи, но и поливала кислотой письменные труды скитницы – девушку изъедала жгучая ненависть по отношению к собственным же детищам. Сидя в комнате, затворница думала об этом часами то наяву, то в полудрёме, прерываемая лишь изредка заходившей Васечкой, оставлявшей ей скудные порции манной каши и вечно спрашивавшей одно и тоже: «А когда вернутся бабушка и Светлана?». Инга обычно молча стискивала балку сильнее и про себя говорила, что ещё немного и однажды её терпение лопнет – она вскочит и проломит соседке череп адаптированной тростью. - Ты точно не знаешь, когда вернутся бабушка и Светлана? У нас скоро еда закончится, кроме кашки уже ничего не осталось, - тихонько поставила тарелку заглянувшая утром Вася. – М… Мне страшно, - руки дрожали, появились слёзы на глазах. – Я… Я не понимаю, что происходит… И что я делаю н-не так, - начала она хлюпать порозовевшим носом. – Ч-ч-чем я т-тебя т-так обидела?.. Ч-что я не т-так сделала?.. В-ведь… Я так с-стараюсь!.. – совсем разревелась с досады. Игна не пошевельнулась: она прекрасно осознавала, что если сейчас встанет, то лишь затем, чтобы сделать нечто ужасное. В отчаянии Вася выкрикнула в миллионный раз: - Когда вернутся бабушка и Светлана?! Я боюсь! Я боюсь тебя! Мне страшно! Инга резко вскочила, плакавшая попыталась метнуться в коридор, визжа: «Не подходи ко мне!», но её схватили прямо за горло и поволокли в комнату Кантемировны, где лежали тела, брошенные на вырванную штору из ванной комнаты. Задыхаясь, Васечка пробовала ухватиться за шкафы, зеркало, вешалки, однако тщетно. Скитница раскрыла прежде запертую дверь и прямо лицом в гнилую, расквашенную до неузнаваемости плоть кинула бесившего её «урода» - экспонат Кунсткамеры. - Вот тебе твои бабушка и Светлана! - грозно рявкнула Инга. – Счастливо оставаться! - хлопнула дверью и заперла на замок. Как раз, когда она дошла до своей лачуги, из помещения Кантемировны раздался абсолютно нечеловеческий и даже неживотный вопль – этот звук был настолько жутким, леденящим душу, что скитница невольно вздрогнула, прежде чем усесться на стул. Она полагала, сумасшедшая повоет немного и умолкнет, наконец впустив в дом долгожданную тишину, но юродивая всё орала и орала, выла в ансамбле вместе с ветром, гудевшим в шахте лифта на лестничной клетке. Какофония трещала в черепе Инги, в кровь лопала её барабанные перепонки. Она, беспокойная, схватившись за голову, сама разодрала глотку криком, упав на колени со стула, согнувшись. Вся квартира, казалась, рокотала, колотилась в горячке вместе с ней в унисон. «Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь!» - Инга стиснула зубы, борясь с болью, буквально придавливавшей её к полу. Приоткрыв сжатые от муки веки, она обратила внимание на брошенную металлическую балку. Медленно встала, взяла «трость» и, шатаясь, направилась на кухню. Включила самую большую конфорку, хладнокровно подставила крестовину под огонь, при этом щурясь от не прекращавшейся мигрени. Когда конец достаточно сильно накалился, Инга сняла его с синих коротких языков пламени и пошла в комнату старухи. Каждый сделанный шаг гудел внутри. Быстро распахнув дверь, девушка схватила Ваську, лежавшую на грязной плёнке, за левую, «некрещённую» пятку и прижала её к нагретому металлу. После второго вопля Васечка окончательно сорвала голос, что немало удовлетворило скитницу. Оставив полоумную валяться бок о бок с бывшими соседями, Инга вернулась к себе. Она снова села на стул, откинувшись на его спинку, поправила полы чёрного пальто и положила рука на руку на стоящую между ног трость. Блаженно улыбнувшись, запрокинула назад голову. Прикрыла глаза. В квартире наконец-то установилась белая тишина. Только часы – тик-ток, тик-ток, тик-ток. Размеренность успокаивала. Очнувшись, Инга вдруг резко осознала, что сделанное ею было совершено не во сне, не в воображении, а в реальности. Тогда она не владела собой и не вполне понимала происходящее; она будто ослепла, и её вёл недостаточно надёжный поводырь. Девушка отдавала себе отчёт, что необходимо выпустить Васечку, но внутри странная тревога всё откладывала да откладывала освобождение притихшей «крещёной». Однако, собравшись с силами, скитница в определённый момент приблизилась к заветному входу, провернула защёлку ручки и толкнула дверь вперёд. Проскрипело. Полоумная стояла прямо напротив, словно ждала уже очень давно. Ничего не сказав, хромая на одну ногу и опираясь на стену, юродивая проковыляла к своей комнате и там закрылась. Инга в какой-то степени обрадовалась, что всё прошло мирно, и вернулась к себе. Затворница не пересекалась с Васькой больше суток: на следующую ночь та появилась на кухне и тенью замерла в дверном проёме жёлтого помещения – её мрачный силуэт было очень хорошо видно из открытой комнаты Инги, где та как раз занималась при включённой настольной лампе, возобновив старую привычку. В затылке ныло оттого, что кто-то стоял за спиной, пусть и через небольшое расстояние коридора, в другой комнате. Инга развернулась к проходу и громко спросила пялившуюся на неё фигуру: - Что ты там делаешь? Нет ответа. Девушка встала и подошла к молчавшей Васечке, не смевшей даже взглянуть на неё. Слёзы тихо лились по щекам. - Эй, чего тебе нужно? – тряхнула её за плечо. Она беззвучно передала ей найденную в закромах Кантемировны бутылку водки и рюмку. Инга, боясь отравиться, специально проверила, открывали ли ранее бутылку – никак нет, закупорена. - Спасибо, - удивлённо сказала девушка, присвоив последний в доме алкоголь. У неё как раз после произошедшего мрака настроение было лишь пить да ничего не помнить. Как Васечка совсем недавно не помнила про смерти близких людей. Пытаясь хотя бы на один процент восстановить мир, скитница предложила: – Если вдруг тебе хочется посидеть у меня… То… Твой стул всё ещё там. – Она повернулась в сторону своей «кельи». Соседка кивнула и проследовала за ней, опустив голову. Инга до сумрака в глазах по-скотски напивалась, сидя слева, под тёмным квадратом, а Васечка – справа, поджав под себя плоскостопую праву ногу. Сильно за полночь «Полудница» уложила пустынницу спать: та несколько раз в пьяном бреду жаловалась, что её не накрывают. Сквозь полудрёму она чувствовала, как иногда на её лицо падают холодные слёзы. Инга в то утро обнаружила себя в таком аварийном состоянии, какое ей прежде никогда не доводилось испытывать. Выворачивавшее наизнанку похмелье – это ещё ничего. Самой огромной проблемой оказалось то, что она не могла сдвинуться с места ни на миллиметр. Её одежду прочно пришили к кушетке. В первую минуту скитница хрипло расхохоталась, ошибочно предполагая, что выбраться не составит труда, но чем больше она дёргалась, чем больше видела, что предпринятые действия не приводят ни к каким результатам, тем больше это её злило и ввергало в отчаянье. Приподняв литую болью голову, девушка отыскала взглядом Ваську – та забилась в самый дальний угол, у пустого аквариума. В начале Инга не поняла, что её соседка делает, но потом догадалась: полоумная доставала из глубин рукавов платья сушёные старые корки мандарина и нюхала их, пытаясь учуять давно выветрившийся запах. - Солнце моё, - притворно оскалилась Инга, – а что это у нас за игры сегодня такие, а? Испуганно вздрогнув плечами, Васька вжалась носом в корки сильнее, закрыв лицо руками, чтобы не смотреть на полуночницу. Та, прежде чем продолжить, заметила краем глаза пузырчатый крест на левой пятке девушки. - Ты, давай, прекращай это, - нетерпеливо дёргалась заключённая, – давай, давай, нечего там в углу отсиживаться… Иди сюда, обрежь швы, и разойдёмся по-божески. Всё равно здесь нельзя оставаться, ты сама это знаешь. Медленно в груди говорившей начинала вскипать красная злоба. Васечка продолжала молчать из страха, а также в силу сорванного ранее голоса - это гневило Ингу до багряных пятен на щеках. Потеряв терпение, она, брызжа слюнями, начала осыпать Ваську последними проклятьями и угрозами, обещая ей страшную расправу, мучительно болезненную смерть – юродивая в ужасе зажимала уши, беззвучно шепча молитвы, и лила нескончаемые слёзы, солью выскабливавшие пигмент когда-то ярко-карих глаз, разъедавшие лицо. Устав, скитница сменила чудовищный звериный хрип анафемы и брани на возобновлённые ласковые просьбы, обещания жить душа в душу, сердце в сердце, как прежде, будто это и в самом деле было так. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. После снова чёрная грязь. И опять пустые уговоры. Потолок затрещал, загудел, и огромный кусок штукатурки вместе с камнями, балками и строительным мусором вдруг обвалился на возобновившую ругань Ингу – её враз задавило насмерть. Поднявшаяся пыль осела, эхо грохота утихло. В коридоре пробили полдень старые часы Кантемировны. Подобрав с пола принесённый топор для рубки мяса, хромая Васечка, раскрывая в немом крике рот, - нити слюны растянулись между нижней и верхней губой – замахнулась и ударила наточенным лезвием по малой берцовой кости левой ноги, торчавшей из обломков.