Стёпа-недотёпа

Мое трижды проклятое утро в Belli началось с лицезрения спины Раскольникова, стоящего в холле с какой-то фифой, которая цеплялась за его пиджак идеально наманикюренными когтями и что-то тихо ему втирала, интимно прикасаясь губами к уху. Ваня не успел обернуться на звук открывшейся за их спинами двери, как я прошёл мимо и задел его плечом. Намеренно, конечно. И побольнее. — Глаза не открываются, что не смотришь, куда идешь? Не выспался, Евстафьев? — бросил мне вслед Раскольников после возмущенного возгласа. — Дрочишь много перед сном, наверное? — Тебя забыл спросить, что мне перед сном делать, — ответил я, не поворачиваясь. Призвав всю силу воли, чтобы не сопроводить свой ответ матерным оскорблением, я поздоровался с Катей и ушёл наверх, радуясь, что у меня теперь отдельный маленький кабинет, и я не буду видеть мерзкую жертву аборта. По крайней мере, до тех пор, пока мне не приспичит выпить кофе, и не придётся вылезать в коридор. С Раскольниковым мы расстались год назад. Однажды он просто сказал мне, что всё кончено, что он устал от меня и хочет чего-то новенького. И пережил я это плохо. Кому я вру, ни хрена я не пережил… У меня не было ни одного шанса пережить разрыв, потому что от крашеной придури я впал в зависимость, заторчал, как от героина. Прав был Ваня: дрочил я перед сном много, каждый день почти, и всегда на него. Вспоминая наши отношения, которые (я даже не сомневался) это я умудрился похерить каким-то образом. Произошло именно то, чего я так боялся в самом начале: Раскольников во мне разочаровался. Я ведь и тогда не понимал, что он во мне нашел. Трепло, мелкий пакостник, мстительный и злопамятный сукин сын, не герой, нищеброд, не пижон, начищающий свои пёрышки двадцать четыре на семь, не слишком опытный в постели, не такой уж и интересный собеседник. Список можно было продолжать до бесконечности, чем я и занимался в вечера, ставшие безутешно одинокими без Вани. Самобичевание помогало забыться. Как и алкоголь, впрочем. Бросив качалку, я начал спиваться. Даже моя мама, которая не одобряла нашу с Раскольниковым связь, вопреки ожиданиям не была в восторге от того, что он со мной порвал. Она видела, во что превращается её сын без этих отвратительных ей отношений, и по-своему жалела меня. Я подумывал уйти из Belli, ведь так тяжело было смотреть, как Раскольников таскает к себе в офис свои новые увлечения, среди которых были как девицы, так и чувачки. Никого похожего на меня, все утонченные, рафинированные и под стать Ване. Он будто намекал мне, что я был его ошибкой, дикой зверушкой, которая быстро надоела. Сжимая челюсти до хруста, я закрывался в кабинете и воспринимал каждый новый день как заведомо проигранную битву с удручающей реальностью. После расставания с Ваней я какое-то время встречался с Катей, которой я так нравился, видимо, что она не побрезговала объедками с Раскольниковского стола. Но то ли я влип в Ваню по самые помидоры, то ли вконец оголубел, но с Катей всё шло не так. Нет, член-то вставал, и было даже приятно ради разнообразия засунуть его в женщину. Мягкие округлые формы после тощего Раскольникова чувствовались по-новому. И мы удивительно синхронно кончали, если Катюша не имитировала свои яркие оргазмы, конечно. К сексу претензий я не имел, но с Катей оказалось совершенно не волнительно, ничего похожего на то, что я испытывал с Раскольниковым. И спустя несколько месяцев я сдался, сказав Кате, что хоть нам вместе и хорошо, но ничего не получится. Она восприняла отставку адекватно, спасибо ей за это, но напряженность в наших с ней отношениях в Belli стала еще заметнее, чем когда я при всем честном народе показал, что мы с Ваней пара. Кажется, она поняла, почему я ее бросил. Я не мог забыть Раскольникова, не мог выкинуть его из головы. Он стал моим воздухом. И уже год я жил задыхаясь. Еще до разрыва с Ваней я решил, что хочу заниматься чем-то дополнительно, кроме работы в агентстве, и начал крафтить веб-сайты. Помимо удовлетворения от созидательной работы занятие приносило неплохие деньги, что меня откровенно радовало, поскольку довольно часто я чувствовал себя Ваниной содержанкой, и это сильно задевало мое достоинство. Со второй работой я хоть и не приблизился к его уровню доходов, но стал немного спокойнее насчет своей финансовой состоятельности, особенно когда оголтелый путешественник тащил нас в очередное прекрасное далёко. Сейчас, приезжая в Belli и зная, что Раскольников вполне может развлекаться с новой пассией буквально за стеной от меня, я находил во второй работе хоть и слабое, но утешение. И вот я так увлекся, что не заметил, как гребаный Ваня проник в кабинет и встал за моей спиной, наблюдая, чем я занимаюсь. — Евстафьев, ты обнаглел, использовать рабочее место не по назначению. Я тебя уволю нахер. — Уволь, — буркнул я, не обернувшись. Запалили, так запалили, а рожу его видеть не хотелось. — Валентине сам объяснишь, почему. — Валентина уже сама понимает, что зря наняла тебя на другую должность. Как был бездарностью, так и остаешься, — прошипел бывший любовник и нынешний работодатель. Я сдержался и в этот раз, хотя хотелось либо избить его до полусмерти, либо оттрахать так же до полусмерти. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но я сидел и молчал. Раздувать конфликт на работе было нехорошо, ох как нехорошо. Мы и так своим неудавшимся романом дали всем множество поводов посудачить. Очевидно, Раскольников решил, что достаточно поиздевался, и подкрепив своё выступление угрозой “Ещё раз такое увижу, ты отсюда вылетишь”, избавил меня от своего присутствия. Я засунул костяшки пальцев в рот и сжал зубы, чтобы не заорать от бешенства и бессилия. В тот же вечер я напился в одиночку. Толик меня не особо жаловал больше, потому что после расставания с Раскольниковым я стал совсем диким. Превратился в пессимистичного мизантропа, поливающего говном абсолютно всё, что вокруг видел. Градус в крови нашептал мне поехать к Ване и сделать что-то, о чем пожалею утром. Какой убогий я был в своей неспособности от него отвязаться, в своей одержимости тем, кто, как я когда-то думал, и заинтересовать-то меня не мог в принципе. Здравый смысл ещё пытался вдолбить мне, что я веду себя как брошенная баба, что ничего таким поведением не добиться, кроме большего отторжения, но Раскольников так успешно весь год мешал меня с дерьмом, что портить в его отношении ко мне было уже нечего. Ванин внедорожник стоял у дома, а в его окнах на седьмом этаже горел свет. Он мог оказаться и не один, но моя решимость была пропорциональна количеству выпитого вискаря. Раскольников самонадеянно не сменил замок, будучи абсолютно уверенным в том, что я к нему не заявлюсь, и я открыл дверь своим комплектом ключей, оставшимся у меня после того, как он выкинул меня из своей жизни. Максимально бесшумно закрыв за собой дверь, я скинул ботинки и пошел искать Раскольникова. Ваня обнаружился в гостиной, он стоял у комода, зажигая свечи, и выглядел сногсшибательно, как и всегда, впрочем. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и узких джинсах он даже дома имел такой вид, словно у него съемка через пять минут. Русые волосы были заправлены за уши, и это шло ему, я любил сам заводить непослушные пряди за ухо, чтобы лишний раз дотронуться до него. Услышав шаги, он вскинул голову, но увидев меня, почему-то не испугался. Должно быть, я выглядел очень жалким — нетрезвый и жадно его разглядывающий, потому что Ваня просто хмыкнул: — Что приперся? И меня накрыло волной ослепляющей ярости. От его безразличия, его покровительственного тона, его презрения. Я схватил его обеими руками за горло и прижал к стене. Глаза Раскольникова расширились, но он попытался ухмыльнуться: — Нажрался и решил напасть на меня? Это что, месть за сегодня? — Замолчи, — я закрыл ему рот ладонью и развернул, прижимая к стене своим телом. Раскольников начал пытаться освободиться, но я сжал пальцы на его челюсти, делая больно, и вклинил колено между его ног. Засунув руку ему в джинсы, я понял, что он без белья. А когда раздвинул его булки, пальцы стали скользкими. Готовил себя для кого-то или просто мастурбировал, засовывая в себя что-то хорошо смазанное, понял я. — О, для меня готовился, — прокомментировал я, погружая сразу два пальца в горячую тесноту. Раскольников забился в моих руках, пытаясь выкрутиться, как только осознал, чего я хочу, и что собираюсь с ним сделать. — Изнасилуешь, что ли? — тем не менее ехидно спросил он, пытаясь не показывать, что занервничал. — Ты под кого только не ложился за этот год, так что бывший или нынешний, какая разница, от тебя не убудет, — зло проговорил я, спустил с него джинсы, свел его руки за спиной и толкнул к дивану. Схватив его за волосы на затылке, нагнул и ткнул лицом в кожаную обивку, одновременно пытаясь расстегнуть свою ширинку. Удивительно, но Раскольников больше не сопротивлялся. Я справился со своими штанами и одной рукой подтянул его бёдра к себе, пристраиваясь поудобнее. Второй рукой я всё ещё давил на его затылок, вжимая его голову в диван. Со слюной и смазкой, оставшейся в нем, головка скользнула внутрь легко. Но дальше Раскольников отчего-то начал зажиматься. — Хочешь грубо? — прошипел я, нагнувшись немного к его уху. — Ты же понимаешь, что меня сейчас ничто не остановит. — Потерявший контроль Степан, — полузадушенно фыркнул Ваня. — Если бы ты всё ещё был мне интересен, я бы даже счел это увлекательным. И он вдруг расслабился. Будто испугался, что я действительно наврежу его тылам. — Сейчас тебе станет интересно, — пообещал я. — И уж точно увлекательно. И я так резко двинул бедрами, выпустив его волосы из пальцев, что голова Раскольникова съехала с подлокотника дивана, и если бы я не удержал его крепко за бока, он бы и сам улетел. А дальше я отпустил все тормоза и трахал крашеную придурь так, что он только тихо вскрикивал после каждого толчка. Впрочем, это не мешало ему получать удовольствие, потому что я заметил, как он потянулся к своему члену и дрочил так интенсивно, что чуть ли не сбивал мой ритм. Я ему не мешал, пусть кайфанет со мной напоследок. В том, что это был наш самый последний секс, я не сомневался. От этого становилось трудно дышать, но я не позволил себе думать о последствиях в такой момент. У Вани дрожали колени, а рука, которой он опирался на диван, наконец подогнулась, и его затрясло в оргазме. Когда я навалился на него, кончая и до крови прикусывая губу, чтобы не произнести его имя, диван уже был заляпан его спермой. — Ёбарь ты колхозный, — простонал Ваня, выбираясь из-под меня и больно ударив локтем в бок. Я расположился голой задницей на испачканном диване и посмотрел на него снизу вверх. Раскольников трогал кровоточащую губу с недовольной гримасой. Наверное, он разбил ее зубами, когда “поцеловался” рожей с диваном. — Наверное, это и стоило с тобой тогда делать, — хмыкнул он, облизывая ранку. — Что? — я натянул белье и штаны. — Заставлять ревновать или спаивать, на выбор. Может, ты и не был бы таким унылым говном в постели, — каждое его слово ударяло меня словно ножом в грудь. — Ты можешь попробовать обновлённую версию, «Степан 2.0», — усмехнулся я, понимая, что так прозрачно умоляю дать мне второй шанс. — Кого ты обманываешь, Степашка? — назвал он меня ненавистным и унизительным прозвищем из детской программы. — От того, что ты поехал кукушкой разок, ты не стал меньшей посредственностью и убожеством. Секс на троечку не единственная причина, по которой ты получил отставку. Смирись уже с этим, ты мне не нужен. Теперь можешь хоть обдрочиться на то, что я позволил тебе меня поиметь в последний раз. Завтра заберешь все свое барахло из агентства, ты уволен. Не понимаешь по-хорошему, ищи другую работу. Ваня поморщился, с видимым дискомфортом натягивая джинсы, а я молчал, глядя на него, пытаясь насмотреться. Даже это мне было позволено в последний раз. Уволил-таки, гадёныш. — Уходи, — сказал он, окинув презрительным взглядом. — Не ментов же мне вызывать, серьезно, имей хоть немного достоинства. — Пошёл ты нахер со своим достоинством, — выговорил я, когда воображаемая ледяная рука, сжимающая горло и не позволяющая говорить, отпустила. — Ты сам, сука, влюбился! Первый! — Как влюбился, так и разлюбился, — гадко хихикнул Раскольников, жестом указывая мне на выход. Пришлось уйти, спрятав кулаки в карманах, чтобы не набить когда-то любимую физиономию того, кто только что растоптал меня окончательно. Ноги принесли меня к мосту над железной дорогой. Как и зачем шел туда, не помню, не разбирал дороги, в ушах все еще звучали обидные слова и презрительная интонация. На мосту в такой час было пусто: из пешеходов я один, да редкие машины проезжали. Я дошел до середины и облокотился на перила, смотря вниз на поблескивающие в свете фонарей рельсы. По щекам текли злые слезы. В такой момент я пожалел, что не курю, успокоиться было нечем. С коротким бешеным воплем я пнул заграждение и тут же запрыгал на одной ноге, так стало больно. Впрочем, на душе было больнее. Я дошел до крайней точки, потерял всё: Ваню, друзей, работу, желание жить. — Раскольников, мать твою, как ты мог? Как ты мог? И повинуясь какому-то порыву, я схватился за перила и начал заносить ногу, чтобы перелезть через заграждение на узкий бортик. Чтобы спрыгнуть, возможно? В это время меня за плечо крепко схватила чья-то рука.