Стёпа-недотёпа

Трясли меня настойчиво. — Стёпа, проснись. Просыпайся, Степан, ну! — раздался над ухом нетерпеливый голос Раскольникова. Мне стоило большого труда открыть глаза и посмотреть на источник шума. Заспанная и взволнованная физиономия Ивана нависала надо мной, и я поднял голову. Несколько секунд потребовалось мне, чтобы понять, где я нахожусь. За столом в номере отеля в Риме, куда Ваня вытащил нас на пятую годовщину наших отношений. — Что я такого натворил? — спросил Раскольников с ехидцей, врываясь в мои попытки осознать реальность. — Что? — хрипло переспросил я, пытаясь выпрямиться. Всё тело болело от неудобной позы, в которой я спал. — Ты заработался со своими сайтами и дедлайнами, в нашу годовщину, между прочим, какие вообще, в пизду, дедлайны, заснул за ноутбуком, даже не пришел в постель, а просыпаюсь я от того, что ты как заведенный повторяешь: “Раскольников, твою мать, как ты мог?” Вот мне и интересно, что я такого натворил в твоем сне. Что тебе приснилось, Стёп? Я посмотрел на него долгим взглядом, всё ещё не в силах отличить реального Ваню от ублюдочного Раскольникова из моего сна. В конце концов пазл сошелся, и я вздохнул. — Ты меня бросил, — признался я, не желая вдаваться в подробности, и потер ладонями лицо. Когда я отнял их, то увидел на Раскольниковской физии неприлично довольную улыбку. Сначала я хотел возмутиться, какого хрена этот козел улыбается, когда мне такие ужасы снятся, но потом понял, откуда на его роже счастье. Мы никогда не говорили о своих чувствах, так повелось, и я иногда ощущал, насколько не хватает Ване устного признания в том, как он мне дорог. Тогда давно он сказал мне, что влюбился, а я — что он мне нравится, больше речь о чувствах не заходила. В наших отношениях было больше действий, а не слов. И вот я говорю ему, что единственный кошмар, приснившийся мне за несколько лет, был о нашем расставании. Довольно красноречивое подтверждение его ценности для меня. Я решил закрепить и даже приумножить эффект. — Да, придурок, я боюсь тебя потерять, ясно? Боюсь, что ты уйдешь. Раскольников взял меня за руку и, не переставая улыбаться, потянул к кровати. — И всё же мы как-то друг друга терпим уже пять лет, неужели это не гарантия? — Это ты меня терпишь, а я… — и остальные слова застряли у меня в глотке. Не мог я сказать того, что чувствовал, просто не мог. Как будто обесценилось бы, опошлилось то волшебное и нереальное, что было между нами эти пять лет. Теперь Ванина улыбка затмила солнце, луну и звезды. — Я знаю, Стёп, — давно он так не сиял. Похоже, мне всё же удалось сделать нашу годовщину особенной, даже несмотря на тот факт, что у меня язык в жопе. Хоть подсознание со своими кошмарами помогло. Ваня положил мне руки на плечи и мягко толкнул на кровать. — А теперь давай ещё поспим. Тебе надо выспаться, не хочу, чтобы ты ходил по музеям как вялый хер. — Если мой хер будет не вялым, в музеи ты точно не попадешь, — усмехнулся я, хватая Раскольникова за пальцы и пытаясь усадить на себя. — Я сказал: “ты как вялый хер”, а не “твой вялый хер”. Если твой хер станет вялым, Стёпа, твой кошмар превратится в реальность, — Раскольников издевался, но оседлал мои колени и обнял за шею. — Проверим? — я запустил руки под его футболку и сладко содрогнулся от ощущения теплой кожи под пальцами. Пять лет ничего не сделали с моим влечением к Раскольникову. Иногда даже казалось, что я хочу его с каждым днем всё сильнее. Ванино тело отвечало, он прижался ко мне, когда я провел ладонями по его спине, в его боксерах наметилось оживление, однако он соскользнул с моих коленей и отошел на безопасное расстояние. — Спать, я сказал, — криво усмехнулся он, взъерошив волосы на затылке и поправляя член в трусах. — Поспать мы потом успеем, а ты мне нужен сейчас, — я устыдился мольбы в своих словах, но наверное, это было именно тем, что Ване хотелось услышать. Он моментально скинул футболку и трусы и подошел ко мне, вставая между моих расставленных ног, полностью обнаженный, возбужденный. Желающий меня. Небезразличный. До бесконечности нежный даже со своей грубоватой лаской и насмешливыми комментариями. У меня перехватило дыхание. Как я мог поверить в то, что происходящее во сне — правда? И думая о том, какой я везучий кретин, я обхватил Раскольникова за ягодицы и начал целовать его живот, с восторгом ощущая, как в горло мне упирается твердый и немного скользкий член. — Ты совершенно точно не попадешь сегодня ни в какие музеи, — пообещал я, опуская голову к его мошонке, чтобы облизать яички. — Ох, к черту музеи, — застонал Ваня. — Выеби меня уже под итальянским небом, здесь мы еще этого не делали. — Не под небом, а под крышей отеля, — поправил я его, не прекращая слюнявить его яйца. — Если ты хотел трахаться под открытым небом, надо было ехать на природу, в провинцию, и мы бы с тобой упоительно сношались на лугу, а потом вытаскивали из жопы травинки и насекомых. — Заткнись, Стёпа, — выдохнул Раскольников между тихими стонами, которые становились всё протяжнее. — Возьми в рот и заткнись уже, ради всего святого. — Во сне я хотел спрыгнуть с моста, — признался я, внезапно отпуская его. — Что? — Ваня опустил на меня расфокусированный взгляд. Да, я мастер выбирать удачный момент. — Когда ты бросил меня в кошмаре, я собирался спрыгнуть с моста, и в этот момент ты меня разбудил. — Ах ты Стёпа-недотёпа, — Раскольников взял моё лицо в ладони и поцеловал, крепко прижавшись губами к губам, без языка. Спустя несколько секунд он оторвался и прошептал: — Обещаю, Степан, очень торжественно обещаю, что даже если твой хер станет вялым, я от тебя никуда не денусь. А теперь давай займемся делом уже, — он пихнул меня на кровать и сел сверху. — Ты так хорошо начал. — Вань, я тоже от тебя никуда не денусь, ты же знаешь? — успел сказать я, прежде чем Раскольников принялся делать своим ртом такое, что говорить мне расхотелось совсем. В музеи мы попали только на следующий день. Раскольников смотрел на экспонаты, а я смотрел на Раскольникова и думал, как не облажаться так же, как Стёпа-лузер из сна и не потерять лучшее, что случилось со мной в жизни. “Я люблю тебя”, — воспроизвел одними губами, только чтобы проверить, сложатся ли они в такую комбинацию, не загорятся ли. Вышло почти беззвучно, только язык немного влажно цокал, рот от волнения наполнился слюной, я сглотнул, но за шорохом шагов посетителей музея и тихих разговоров на разных языках этого не было слышно. “Я тебя люблю”, — попробовал ещё раз, тоже беззвучно, и съехал взглядом к Ваниным пальцам, листающим экскурсионный буклет. Красивые у него руки, руки любовника. А я ёбарь колхозный. Интересно, Ваня реальный, не из сна, тоже так думает? Поразмыслить, так в этом сне всплыли все мои страхи, вся неуверенность в себе и убежденность в том, что я не стою и Ваниного мизинца. Но как он там накануне сказал: “Неужели это не гарантия?” Почему бы мне не успокоиться, в самом деле? “Я люблю тебя”, — в третий раз получилось куда увереннее. Я поднял голову, встретившись с ошарашенным взглядом Раскольникова, и понял, что пока я отвлекся на Ванины руки, он смотрел на меня и совершенно точно видел мои упражнения в артикуляции. Когда я открыл рот, Ваня приложил палец к губам. — Шшш, не говори. И я послушно захлопнулся. — Задай себе вопрос, Стёпа: если бы я этого не знал и если бы не чувствовал того же, протянули бы мы пять лет? — тихо и спокойно проговорил Раскольников, хотя лицо его было неописуемым. Я у него такого не видел даже тогда, когда его мелкий брат родился, и Ване впервые дали подержать его на руках. Я покачал головой. — Вот и славно, — кивнул Ваня. — А теперь перестань заниматься тем, что в музеях не делают, прояви уважение к этому ученому мужу, — он указал на бюст какого-то мыслителя. Когда Раскольников отворачивался, чтобы отойти к очередному экспонату, я увидел, как он прячет улыбку. Я подумал, что могу рассчитывать еще на пять лет как минимум, и подмигнув бюсту мыслителя, двинулся за тем единственным, что представляло в этом музее ценность.