Не мешайте мне умереть

Крестьяне Таннейской области искренне верят, что увидеть живого мертвеца — к большой беде, и проводят в этом случае множество обрядов, чтобы избежать неминуемого несчастья. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»

      Диттер бер Шаттенвальд нетерпеливо вглядывался в большой город, раскинувшийся на берегу бухты, ожидая, когда подплывёт шлюпка, чтобы забрать желающих сойти. Капитан шхуны «Треппенбанд», которая под флагом Гальса курсировала вдоль северного побережья Вигерии, заходил почти во все порты, но не обременял себя доставкой пассажиров на землю. Хайдесбург, куда они приплыли поздно вечером, был крупным городом, и здесь собирались сойти ещё шесть человек, кроме самого Диттера.       С самого начала он постоянно чувствовал заинтересованные и пытливые взгляды попутчиков. Надо сказать, любопытство их было вполне оправдано: как он теперь ясно видел, одежда и почти полное отсутствие багажа довольно сильно выделяли его из всех остальных путешествующих, предпочитающих практичность богатству, и солидные дорожные сундуки небольшому вещевому мешку. В очередной раз помянув про себя недобрым словом королеву с её капризами, непредсказуемостью и любовью к роскоши, совершенно неуместной сейчас, Шаттенвальд поплотнее запахнул тяжёлый плащ из мягчайшей серой замши с серебряной вышивкой и вовсе отвернулся от прочих ожидающих.       Вообще-то сейчас его куда больше волновало не впечатление, которое он производил на окружающих, а вопрос, стоит ли являться к семье на ночь глядя? С одной стороны, безумно хотелось, сойдя с корабля, тут же сесть на извозчика и поехать по адресу, записанному на клочке бумаге, тщательно сберегаемом все эти годы, как величайшее сокровище. Но, с другой стороны, следовало подготовиться, купить другую одежду, которая не выдавала бы с головой, что её хозяин дальше фехтовального зала во дворце давно уже нигде не бывал. А ещё придумать, как объяснить своё появление столько лет спустя после того, как его, вместе со всем экипажем капитана Мольдта, объявили погибшими. И изобрести правдоподобный рассказ, каким образом он стал обладателем немалых богатств, упрятанных сейчас в плотно скатанную рубашку, лежащую в середине мешка, чтоб ворам, режущим дно сумок, не удалось достать их.       Диттер снова покачал головой, вспомнив своё удивление и негодование, когда в маленькой припортовой гостинице Драгхорта вытряхнул из мешка содержимое и обнаружил, что теперь его состояние возросло в несколько раз благодаря мешочку с тринадцатью драгоценными камнями такой чистоты и размеров, что впору вставлять в короны иным правителям. А всё Кинния, Тхнес её забери, с совершенно монаршей непрактичностью. Как будто такие камни можно запросто получить за службу на корабле! Если только на пиратском…       Впрочем, это всё могло подождать несколько дней, а вот объясняться с Ивоной придётся почти сразу. И что он мог ей рассказать? Даже сегодня Диттер предпочёл бы сказать, что угодно, кроме правды. Там, в заточении, ему казалось это не таким уж важным, главным было вырваться на свободу. И вот она — свобода! Уже целых два дня он провёл вне опостылевших стен, но по-настоящему свободным себя по-прежнему не чувствовал. Ненавистное прошлое тащилось следом, как полуслезшая кожа линяющей змеи.       Ему казалось, что за четыре года, которые он провёл в своей позолоченной тюрьме, мир неуловимо изменился. Ничего бросающегося в глаза, но какие-то мелочи постоянно напоминали, что он — пришелец из того времени, которое остановилось, как только за ним захлопнулись двери тайных покоев. Самый воздух казался другим, более сладким, лёгким, неуловимым… Тогда, выйдя из дворцового парка, Диттер дышал взахлёб и всё не мог надышаться. Даже теперь, два дня спустя, у него периодически случались внезапные приступы, когда воздуха вдруг переставало хватать, и сердце начинало частить, как сумасшедшее.       К борту шхуны подошла долгожданная шлюпка, и её хозяин, чернявый полуголый мужчина, по виду чуть старше самого Диттера, принялся ловко переправлять пассажиров и их багаж в свою посудину, пляшущую на волнах. Кинув ещё один незаметный взгляд на попутчиков, рассаживающихся на скамьях, Шаттенвальд окончательно решил, что прежде чем являться на глаза жене, следует переодеться во что-то более простое, не заставляющее задаваться вопросом, откуда прибыл такой щёголь. Подавив вздох, Диттер приказал себе: сначала какая-нибудь таверна с комнатами для ночлега. Потом, утром — лавка, где торгуют подержанной одеждой, и только потом — семья.       План почти удался, потому что, когда шлюпка с пассажирами подплыла к пирсу, его сразу выловил самый ушлый извозчик, заверивший, что доставит точно куда надо, однако привёз, хитрец, не к неприметному постоялому двору, а к одной из самых лучших гостиниц в городе. Это Диттер понял сразу, как только выглянул из экипажа и увидел массивную дубовую дверь, отполированную до блеска медную ручку и вычурную позолоченную вывеску, гласящую, что тут трапезничал сам король Дружей Третий.       Невольно скривившись, Диттер подумал, что ему никак не отвязаться от прилипчивых представителей правящих фамилий, но сошёл, кинув извозчику серебряную монету. Препираться и требовать везти себя в другое место расхотелось: проныра-извозчик был прав, в этом наряде здесь он был куда более незаметен, чем в какой-нибудь низкопробной забегаловке.       Хозяин, самолично вышедший к Шаттенвальду, несмотря на поздний час, любезно проводил его в «самую лучшую» комнату и поинтересовался, желает ли герран ужинать. Диттер на ужин согласился и, оглядевшись, признал комнату вполне подходящей: кровать скромно пряталась в алькове, полускрытая занавесью из плотной материи, подушки, судя по пышности, явно были набиты пухом, а на умывальнике стоял уже наполненный водой фаянсовый кувшин. Поймав себя на мысли, что ковёр на полу мог быть и потолще, Диттер язвительно усмехнулся: проклятая привычка к роскоши, кажется, успела впитаться чуть не в саму кровь. Не в каждой комнате и не у всяких аристократов найдётся ковёр, а тут, надо же — недостаточно толстый!       Стук в дверь отвлёк от самобичеваний — полусонная служанка принесла на подносе ужин и пожелала спокойной ночи. Шаттенвальд съел всё, не почувствовав вкуса, выставил поднос за дверь и заперся с намерением выспаться. Последние две ночи сделать это никак не удавалось. Сначала взбудораженное сознание отказывалось верить, что всё происходит на самом деле, и он то и дело вскидывался, боясь, что всё это ему только снится, а стоит по-настоящему закрыть глаза, как он опять очутится в знакомой спальне, на кровати под балдахином, и будет до боли сжимать зубы, чтобы не заплакать от бессильной злости, что это опять оказался сон — всего лишь сон о том, что он, наконец-то стал свободным. Сколько таких снов он видел за время своего заключения?.. Подсчитать Диттер не взялся бы, но просыпаться после них было особенно тяжело.       Он так и не сомкнул по-настоящему глаз до самого рассвета, то и дело прислушиваясь: не раздадутся ли шаги на лестнице, не отправит ли раздумавшая его освобождать королева стражу вдогонку за непокорным фаворитом?.. Но ночь прошла спокойно, а рано утром он уже был в порту, расспрашивая моряков, какое судно первым отправляется в Вальдемарк. Там ему и посоветовали «Треппенбанд».       Условия плавания были не слишком хороши, но Шаттенвальду было всё равно, он уплыл бы из Регардии даже на вёсельной лодке. Ему досталось одно из последних мест — в каютке на корме, до того маленькой, что поместиться на скамье можно было только сжавшись и притиснув к себе локти. Улечься и вовсе не представлялось никакой возможности, и Диттер, понадеявшись на хорошую погоду, остался на палубе.       Солнце, нещадно палившее всё утро, сменилось тучами, потом пошёл дождь, переждать который Шаттенвальд остался из чистого упрямства, заставляя отвыкшее тело заново приспосабливаться к переменам погоды. К вечеру опять прояснилось, и он до самой полуночи смотрел в море, пытаясь уложить в голове последние события, снова и снова безуспешно гадая о причинах такого резкого изменения намерений королевы, и о том, что ждёт его впереди.       Качка и сильный ветер загнали его всё-таки в каюту, но заснуть опять не удалось. От духоты мутило, а ведь когда-то он не знал, что такое морская болезнь… Кляня на все лады затянувшееся безделье, Шаттенвальд думал, что как только всё войдёт в свою колею, надо будет увезти семью из Хайдесбурга — об этом доме известно королеве, и значит, есть опасность, что, как только её настроение изменится в очередной раз, она может прислать кого-то за ним или, не попусти Адолар, снова явится сама. Ведь оставить его окончательно в покое она не обещала! Кто знает, что было у неё на уме… Но на этот раз возвращаться в свою позолоченную тюрьму он не собирался.       День прошёл в какой-то странной зыбкой пелене, — видимо, от недосыпа у него слегка кружилась голова и слезились глаза. Когда шхуна, наконец, вошла в гавань Хайдесбурга, Диттер был по самое горло сыт морским путешествием. И вот теперь, в прекрасной гостинице, на удобной кровати, он лежал и с тоской понимал, что опять не может уснуть — сказывалось нервное напряжение последних дней. Он пытался представить себе Ивону и сына, даже вытащил их изображения и положил на стол, надеясь, что они станут для него талисманами удачи.       Ещё покрутившись с боку на бок, достал стопку копий писем Ивоны родителям и стал особенно внимательно перечитывать. И опять они показались ему какими-то сухими и невыразительными, как будто жена скрывала что-то от своих родственников — то ли болезнь, то ли нищету. Но теперь, когда он был здесь, все печали и несчастья в его семье закончатся. Надо лишь набраться терпения и хорошенько подготовиться. Наконец усталость взяла своё, и далеко заполночь Шаттенвальд уснул мёртвым сном, без сновидений.       Утро началось со стука пришедшей служанки с подносом с завтраком. Она стучала, пока он не встал и не отпер дверь. Войдя, девушка принялась расставлять посуду на столе, болтая обо всякой ерунде и строя глазки молодому богатому постояльцу. Увидев рисунки, похвалила их и заметила, что они ей кого-то напоминают. Диттер отнюдь не собирался поощрять интерес девицы к своей особе, поэтому служанку отослал, только предварительно узнав, где найти лавку подержанного платья. Выяснилось, что подобные лавчонки имеются во множестве в районе старого порта. Туда Диттер и отправился, позавтракав и заперев свою комнату.       Квартал, указанный служанкой, кишел подозрительными проходимцами, старыми матросами, оборванными рыбаками и прочей шушерой, которой обрастает рано или поздно любой порт. Диттер свернул в первую же попавшуюся лавчонку, над которой вместо вывески болтался кожаный рыбацкий колпак, но обнаружил, что там продаётся сущее тряпьё. Поиски пришлось продолжить и наконец, с третьей попытки, он нашёл старьевщика, у которого приобрёл вполне приличные, крепкие полотняные штаны, кожаные моряцкие башмаки и потрёпанный синий суконный камзол, явно видавший на своём веку не одно море. Подумав, Шаттенвальд дополнил наряд ярким шёлковым платком на шею и непромокаемой шляпой, и стал как две капли воды похож на одного из героев тех книг, что перечитывал, сидя в библиотеке отведённых ему покоев.       Одежду, в которой он пришёл, старьевщик сложил и завязал в узел, ухитрившись попутно стянуть запонки с крупными топазами. Но их пропажу Диттер обнаружил только в гостинице, когда перекладывал свои вещи в купленный там же простой мешок из парусины, с которыми ходили все моряки. Подосадовав на свою невнимательность, решил с потерей смириться. Тем более, что в мешочке из синего бархата лежал десяток больших алмазов, два сапфира и изумруд. И это не считая золотых и серебряных монет, которых хватило бы, чтоб купить пару таких гостиниц, как эта.       В глубине души Диттеру по-прежнему претило то, что он эти камни взял. Однако куда было деваться? Не возвращаться же во дворец, чтобы вернуть их королеве… Выкинуть или отдать нищим — широкий, но глупый жест. Неизвестно, что ждало его в Хайдесбурге. Впрочем, всегда можно было найти, куда потратить прощальный дар Киннии так, чтобы это принесло пользу его семье. Например, купить небольшой, но уютный дом где-нибудь… ну, скажем, в Румансии. Прекрасная страна, с тёплым климатом и множеством портов. Может быть, в один прекрасный день, оттуда выйдет его, Диттера, корабль и отправится в дальнее плавание…       Встряхнув головой, Шаттенвальд продолжил сборы, стараясь ничего не упустить. Расплатиться с хозяином гостиницы тоже было делом нескольких минут, а потом Диттер почти выбежал на улицу, дрогнувшим голосом подозвал извозчика и назвал ему адрес, который выучил наизусть давным-давно:       — Полотняная улица, дом геррана Стодола, что у фонтана!       Экипаж тронулся, а ездоку внезапно захотелось выпрыгнуть наружу и пойти пешком, точнее, побежать самому прямо туда, где ждала его Ивона — он по-прежнему не допускал сомнений, что она ждёт. Не может не ждать!       До места они добирались довольно долго, и Диттеру от нетерпения начало казаться, что возница специально колесит по округе. Но наконец экипаж остановился, и Шаттенвальд увидел своими глазами дом, который когда-то снял для Ивоны капитан королевской гвардии. Он оказался как раз таким, о котором они сами мечтали: в два этажа, не слишком большой, но и не слишком маленький, стоящий особняком посреди заросшего тенистыми деревьями двора. От тротуара его отделяла заросшая вьюнком кованая ограда с запертой калиткой. Волнуясь до потемнения в глазах, Диттер взялся за длинный шнур, подвязанный к языку колокольчика, и позвонил.       Через несколько минут к нему вышла пожилая служанка, осведомившаяся, кого он желает видеть. Диттер пожелал увидеть хозяйку особняка, и женщина, не вступая в дальнейшие расспросы, вернулась в дом. Вскоре она снова появилась, но теперь рядом с ней шагала ещё одна женщина. И чем ближе они подходили, тем отчётливее Диттер видел, что это вовсе не Ивона.       — Слушаю вас, герран, вы хотели меня видеть? В чём дело? — спросила хозяйка высоким, даже слегка визгливым голосом.       Обескураженный Диттер объяснил, что искал герре Шаттенвальд, которая жила в этом доме.       — Ах, так это та, что проживала тут до нас! Но её нет, она уехала отсюда. Переехала в дом мужа.       Диттер почувствовал, что под ногами в прямом смысле закачалась земля. Пришлось ухватиться за прутья решётки, чтобы устоять.       — Мужа?.. — только и смог выговорить он.       — Ну да. Не могла же она оставаться здесь? Разумеется, капитан забрал её и мальчика. Они теперь живут все вместе.       Шаттенвальду показалось, что вместо летнего тепла его принизывает холод зимней вьюги.       — А где они теперь живут, не знаете? — словно со стороны он услышал свой голос.       — Отчего же не знать, знаю. На Королевской площади, зелёный такой особняк, с медной крышей. Вы его точно узнаете, он такой один!       Шаттенвальд поблагодарил женщину и пошёл прочь, но хватило его ненадолго — через пару кварталов он присел на одну из каменных лавок, облюбованных пожилыми и больными горожанами. Впрочем, сейчас чувствовал себя именно так: немощным, задыхающимся, как старик, одной ногой уже стоящий в могиле.       Ивона вышла замуж… Его жена теперь вовсе не его жена… Ивона замужем за каким-то капитаном…       Все эти мысли крутились в мозгу, пока Диттер отчаянно пытался осознать то, что он только что услышал. Всего четырёх лет разлуки хватило, чтобы его горячо любимая жена забыла о нём… Как это возможно?! Он был уверен в ней больше, чем в самом себе! Уступая искушению, он в глубине души молился богам о том, чтобы его Ивона оставалась чистой и незапятнанной. Он не позволял себе даже думать о том, что она предаст память о нём… Но что теперь делать? Нужно ли предъявлять права на женщину, вручившую себя другому мужчине? И не под давлением, а по собственному желанию?!       Диттер еле слышно застонал.       Мир рушился, как когда-то, в крохотной рыбацкой хижине, под властным взглядом сине-зелёных глаз облечённой властью женщины. И вот теперь опять — женщина лишала его земли под ногами и неба над головой. Ивона, его Ивона, ради которой он сопротивлялся до последнего дня, мечтая вернуться и начать всё сначала…       Малодушная мысль вовсе никуда не ходить мелькнула и пропала — чашу следовало испить до дна. А если Ивона предала его, тоже повинуясь обстоятельствам? Если этот неведомый капитан силой вынудил одинокую вдову выйти за него замуж, польстившись на красоту и доход? Диттер знал, что Кинния была достаточно щедра к жене своего фаворита, и деньги его семье посылались немалые. Нет, как бы ни было больно, но слова той женщины нужно было проверить. И если всё случилось так, как он подозревал, Ивону необходимо спасать. Срочно, немедленно!       Тут же вновь появились силы, и Диттер, спросив дорогу, пошёл к названной площади, всё ускоряя и ускоряя шаг.       Описанный особняк действительно обнаружился там, где указала женщина. Вот только её слова не подготовили его к тому, насколько этот дом окажется большим и красиво отделанным. Медные листы на крыше сверкали на ярком утреннем солнце так, что слепили глаза. Каменные стены были тщательно оштукатурены и щеголяли свежей покраской. На зелёном фоне белые рамы больших окон с частыми переплётами смотрелись нарядно и даже празднично. На втором этаже был устроен небольшой балкончик, весь оплетённый цветущими побегами роз.       Что-то царапнуло сердце, когда Шаттенвальд разглядывал особняк. Меньше всего он походил на темницу, скорее, на уютный и ухоженный дом семьи, члены которой любят друг друга. Впрочем, перед глазами тут же встали комнаты его недавней тюрьмы — у кого, кроме него, повернулся бы язык назвать их так? Королева, и та была уверена, что свила идеальное любовное гнёздышко. Внешний вид мог быть обманчивым…       Единственным, что портило впечатление от этого прекрасного особняка, была чёрная узкая лента, повязанная на решётку ограды возле входа — знак, что в доме кто-то недавно умер. Впрочем, присмотревшись, Диттер понял, что не так уж недавно: муар ленты был уже довольно сильно попорчен дождями и истрёпан ветром. Странно, но, входя в ворота, он почему-то поверил, что здесь оплакивали именно Ивону. Эта мысль так хорошо укладывалась в придуманные им обстоятельства, и в образ той девочки, которую он был вынужден оставить четыре года назад. Зачахнуть от горя — это было куда больше похоже на неё, чем снова выйти замуж и жить счастливо.       Однако дело следовало прояснить до конца, и Шаттенвальд решительно подошёл к дверям и взялся за кольцо дверного молотка. Отворила ему служанка, моложе той, что была в предыдущем доме, и видимо, куда лучше вышколенная, потому что, окинув взглядом его непритязательную одежду, она немедленно прикрыла дверь, оставив лишь узкую щель, и строго спросила:       — Кого вам надо?       — Я хотел бы поговорить с… вашей хозяйкой, — с усилием вытолкнул из себя Шаттенвальд, только сейчас сообразив, что не знает теперешней фамилии Ивоны. Весть о её свадьбе так поразила его, что он напрочь забыл спросить, как зовут её мужа.       — Госпожа никого не принимает, — ещё менее любезно ответила служанка и попыталась закрыть дверь у него перед носом.       Тут Диттер очнулся и непререкаемым тоном истинного аристократа заявил:       — Послушайте, милочка, я же ясно выразился: мне нужно поговорить с вашей госпожой! Она совершенно точно примет меня! Передайте, что её спрашивает… — он на мгновенье умолк, лихорадочно соображая, как теперь представиться, чтобы Ивона всё равно узнала его, — … герран Диттер из Раутберга. И поторопитесь!       Служанка недовольно поджала губы, но не решилась отказать.       — Погодите здесь, спрошу, — ответила она и закрыла дверь.       Шаттенвальд остался стоять под палящим солнцем, чувствуя, как вдоль позвоночника ползёт изморозь. Теперь всё зависело от того, захочет ли Ивона его увидеть. Если да — они смогут всё решить, в конце концов, её теперешний брак считается недействительным, и им ничего не будет стоить получить документ, расторгающий его. А денег, которые он привёз, хватит на то, чтобы построить или купить особняк не хуже этого, где бы Ивона ни пожелала.       Но вот если она откажется впустить его в свой дом… Дальше Диттер даже не знал, что думать, потому что его воображение отказывалось рисовать обстоятельства, при которых Ивона захотела бы так явно унизить его. Но это и было совершенно невероятно, зачем же ожидать невозможного?       Всё это пронеслось у него в голове не один, и даже не два раза: ушедшая служанка отсутствовала не менее четверти часа. А вернувшись, поглядела как-то странно, но в дом впустила.       И всё-таки он её не узнал!       Несмотря на рисунки, тщательно сберегаемый в памяти образ разительно отличался от довольно пухлой молодой женщины, сидевшей у стола в большом резном кресле. Она была одета в широкое траурное платье, светлые волосы убраны в сложную причёску, прикрытую чёрной же кружевной розеткой. За её спиной стоял здоровяк с усами и бородкой, в форменной кожаной доспешной куртке и с оружием на поясе. Диттер оглядел их мельком, поклонился и устремил глаза на запертую дверь позади хозяев, ожидая, что она вот-вот отворится и оттуда выпорхнет его Ивона: лёгкая, тонкая, больше похожая на цветочную фею, чем на девушку.       Но сидящая женщина вдруг глухо вскрикнула, уставившись на него расширенными глазами, и мир обрушился в очередной раз: это и была Ивона. Но уже не его, а какая-то другая, незнакомая. Он с трудом поймал знакомый жест, когда она прижала ладонь ко рту и неловко встала. На её лице промелькнул целый хоровод чувств, вот только любви и радости среди них точно не было. Помертвевший Диттер смотрел на ставшую совершенно чужой жену и не находил слов, чтоб хотя бы поздороваться.       — Диттер… Это вправду ты?.. Великие боги, ты вернулся?.. Ты жив?.. Но как же… Что же… — бессвязно пролепетала она, внезапно и больно напомнив ту, прежнюю Ивону, и вдруг покачнулась.       Не успев ни о чём подумать, Шаттенвальд машинально шагнул вперёд — подхватить, подержать. Но женщина отшатнулась, поворачиваясь к здоровяку, и спрятала лицо у него на груди. А потом начала сползать вниз, враз побелев так, что Диттер испугался, как бы с ней не случился удар от неожиданности.       Бородач подхватил её на руки осторожно и бережно, и тут стало понятно, что Ивона в тягости, и срок уже немалый. Не глядя на Диттера, теперешний муж бывшей жены Шаттенвальда понёс её прочь из комнаты, крикнув служанку. Та прибежала, запричитала, заохала, и Диттер почувствовал себя совсем уже лишним здесь, настолько, что дальше некуда.       «Надо было оставаться мертвецом, — мелькнула горькая мысль, — никто бы и не вспомнил, и не страдал».       Оставаться дольше не было никакой нужды, поэтому Шаттенвальд повернулся к выходу, но приостановился ещё на несколько секунд, зацепившись взглядом за огромный портрет, висевший над камином. На нём была изображена Ивона в полный рост, стоящая у распахнутого окна. Перед ней, на подоконнике, золотились тщательно выписанные фрукты на блюде, и, казалось, Ивона только что взяла оттуда яблоко, которое и протягивала зрителю, глядя лукаво и кокетливо. В уголках её губ затаилась полуулыбка, большие голубые глаза сияли, светлое платье подчёркивало фигуру, и вся она была такой же манящей и прекрасной, как фрукт в её руке.       Художник, нарисовавший его жену, был мастером — Ивона и походила на себя прежнюю, и уже нет. Одно было понятно: Диттер смотрел на тот самый портрет, который написал живописец, посланный Киннией ради нескольких набросков, которые потом отправили в Регардию. Шаттенвальд пожалел, что не увидел картину раньше — не было бы нужды приходить сюда. На портрете была изображена женщина, уже попрощавшаяся со своим прошлым и не собиравшаяся хранить о нём память.       Закрыв за собой двери особняка, Диттер пошёл, не особенно осознавая, куда идёт. Четыре года он стремился сюда изо всех сил, и всё же опоздал… Связных мыслей в голове не было, только противоречивые чувства, перепутанные в такой змеиный клубок, что он и сам сейчас не понимал, что именно ощущает: то ли любовь, то ли ненависть; и что же так жжётся внутри: то ли горечь, то ли злость.       Он очнулся у какого-то кабака, вошел и остался, благо других посетителей почти не было. Хозяин без расспросов выдал ему бутыль крепчайшего бохбиттера и стакан, и указал самый дальний стол в тёмном углу. Там Диттер просидел около трёх часов, цедя обжигающую влагу и чувствуя, что даже она ничуть не помогает развязать проклятый узел, что стянул все внутренности.       Он не заметил, в какой момент напротив вдруг возник тот самый здоровяк, новый муж Ивоны. Сознание, притуплённое алкоголем, не слишком удивилось его появлению, скорее уж Диттер ожидал чего-то подобного. Возможно, настойчивого приглашения пройтись куда-нибудь, парочки стражников или внезапного нападения. Но герран капитан предпочёл лично поговорить с глазу на глаз, что, несомненно, свидетельствовало в его пользу.       — Прошу прощения, мы не успели даже парой слов перекинуться, — извиняющимся тоном проговорил бородач. — Разрешите представиться — Рижердж Слажетны, капитан портовой стражи.       Диттер медленно наклонил голову.       — Моё имя вы знаете, — проговорил он с усилием. Губы упрямо не желали разжиматься, мало того, хотелось ещё и зубы стиснуть.       — Да, знаю, — подтвердил здоровяк, внимательно вглядываясь сначала в Шаттенвальда, а потом в его бутыль.       «Оценивает, собачий потрох, сколько я выпил, и на что теперь способен», — со вспыхнувшей неприязнью подумал Диттер. Но вслух сказал другое:       — Присоединяйтесь, если желаете.       Слажетны согласно кивнул и махнул хозяину. Тут же на столе появилась вторая бутыль бохбиттера.       — Позволите мне выпить за то, что вы благополучно вернулись? — осведомился капитан, наполнив свой стакан.       Диттер сделал приглашающий жест. Выпили.       — Я понимаю, вам сейчас непросто, — осторожно проговорил теперешний муж Ивоны, крутя в крепких пальцах опустевшую посудину из мутного дешёвого стекла. — Но, раз получилось, как получилось, я хотел спросить, что вы собираетесь делать?       Диттер неопределённо пожал плечами.       Что вообще можно было делать в такой ситуации? Сейчас он думал только о том, что этот проклятый день надо как-то пережить и снова поменять местами небо и землю. А там видно будет…       Однако капитана неопределённость, по-видимому, не устраивала. Он наклонился ближе к Шаттенвальду через стол и сказал:       — Я хочу, чтобы вы знали: вам не в чем винить Ивону. Когда пришло известие о вашей смерти, она соблюдала траур, как положено, целый год, до последнего дня. И только потом позволила мне заговорить о… каких-то переменах в своей жизни. Ей было очень тяжело, одной, без поддержки, с маленьким сыном на руках, но она блюла свою честь, как немногие, уж поверьте, я этот город знаю и с лица, и с изнанки.       Диттер кивнул.       «Это конечно, замечательно, что моя бывшая жена сошлась с вами строго после истечения положенного срока, — хотелось сказать ему, — что она позаботилась о своей репутации — ведь моя репутация к тому моменту ничего уже не значила. Но загвоздка в том, что она не стала ждать дольше. Вот в чём дело. Не стала, хотя когда-то клялась в вечной любви… А вот я помнил её все четыре года. И не просто помнил, это было самой главной целью для меня — вернуться назад, к семье. Ради этого я жил, ради этого терпел. И я продержался, а Ивона — нет».       — Чтоб вы не думали того, чего не было, я сам скажу, пока не напоют наушники: знакомы мы с ней были раньше, чем пришло известие о вашей гибели. Я как-то случайно помог Ивоне — ничего особенного, просто поймал воришку, который стянул у неё кошелёк, — и она в благодарность принесла мне на службу подарок. Тоже пустяк, но вот как-то оно пошло и пошло… Я поначалу жалел её — сама почти что девчонка, а уже одна, без поддержки справляется…       «Ивона — и без поддержки? — горько удивился про себя Диттер. — Не может быть! Моя жена без поддержки и шагу ступить не может. Скорее уж она просто увидела в вашем лице того, кто мог ей эту поддержку оказать…»       Мысли были неправильными, несправедливыми, уж в чём-чём, а в расчётливости Ивону трудно было упрекнуть, но Шаттенвальд не мог сдержать запоздалого гнева, который разбухал внутри, грозя вот-вот прорваться, как гнойный нарыв.       — …А тут ещё это горе. Ну, тогда я решил, что тянуть уже не следует, и поговорил с ней откровенно. Объяснил, что намерения у меня самые серьёзные, и я готов жениться хоть сейчас. Она же только и сказала, что до окончания траура не желает слышать ничего. Но позволила заходить иногда, чтобы проведать мальчонку. Мы с ним неплохо поладили, — пояснил Слажетны, тяжело вздохнув.       «Да, это очень удобно — приходить к ребёнку, имея виды на его мать, — старательно давя злость, подумал Диттер. — И ведь не придерёшься! Не сомневаюсь, что все правила были соблюдены, скандалов Ивона не выносит. Что никак не меняет факта — моя жена забыла меня ради другого. А я, видимо, ещё и посочувствовать им обоим должен…»       — Вот, так и вышло, что в храм я ввёл Ивону только по истечении года траура…       «Великая жертва, что и говорить! — мысленно съязвил Диттер. — Целый год прождали…»       Но было кое-что, о чём ему хотелось спросить. И похоже, кроме капитана спрашивать будет не у кого.       — А портрет?.. — с трудом разжав зубы, спросил он. — Откуда?..       — Какой портрет? — удивился Слажетны, но тут же понимающе кивнул. — А, вы про тот, что над камином? Это её свадебный подарок мне. Я тоже преподнёс ей свой портрет, но он в библиотеке висит…       Шаттенвальду захотелось с размаху влепить себе пощёчину — значит, пока он торговался с Киннией, куда поставить изображения родных, Ивона уже вовсю готовилась к свадьбе с капитаном. Так вот кому предназначался тот влекущий взгляд на портрете…       Рот наполнился горечью — куда там бохбиттеру, скулы окончательно свело. Разговаривать с капитаном расхотелось настолько, что Диттер всерьёз подумал, не встать ли и не уйти прямо сейчас. И плевать, что это могло быть расценено, как оскорбление. Пожалуй, он был бы рад скрестить клинки с бородачом, занявшим его место, хоть и понимал, что вины Слажетны нет в том, что Ивона не стала дожидаться мужа… Но боль в груди требовала выхода, хотелось кого-нибудь ударить, что-то сломать, разорвать. Помнится, в его покоях это было чрезвычайно удобно делать: он однажды разбил вдребезги одну-единственную тарелку сто восемнадцать раз подряд, и каждый раз эфирион её тут же восстанавливал…       — Так вот, я хотел поговорить с вами, как мужчина с мужчиной, — продолжал капитан, наклоняясь ещё ближе и ловя взгляд Шаттенвальда. — Поймите меня правильно. Ивона такая нежная… да и в положении. Она и от прошлого-то несчастья не оправилась до конца, а тут новое потрясение. Мне сегодня пришлось целителя вызывать после вашего прихода, это для неё сильный удар. Прошу вас, давайте решим всё дело между собой, не надо впутывать её в это.       Диттер снова пожал плечами. Собственно, он и не думал заставлять Ивону заново переживать то, что произошло сегодня в особняке. Да и ему одной встречи вполне хватило, чтобы понять, насколько он больше не желанен.       — Ваши предложения? — проронил он, снова наполняя стакан.       Капитан с удовлетворённым видом прихлопнул ладонью по столу.       — Вот это правильный подход! Думаю, нам следует разобраться по пунктам. Пункт первый — необходимо расторгнуть ваш брак. Дело это не из лёгких, придётся побегать к судье и в храм, но вы не беспокойтесь. Хлопоты я беру на себя и обещаю, что все необходимые документы будут выправлены в самый короткий срок. Всё-таки я не последний человек в этом городе! — дождавшись вялого кивка от Шаттенвальда, капитан продолжил. — Второй пункт — это ваше имущество и деньги, которые были у Ивоны на момент нашей с ней свадьбы. Честно скажу, почти весь её капитал вложен в дело: часть ушла на покупку и отделку дома, а другую часть я вложил в различные купеческие концессии. Я, безусловно, всё отдам, что вам причитается по закону, но только прошу подождать осени — тогда должны вернуться корабли с выручкой.       Диттер сделал отрицательный жест.       — Мне ничего не надо. Ни одной медной монетки. Я вернулся не нищим. Пусть всё, что было у Ивоны, останется её приданым. Я не стану ни на что претендовать… кроме сына. Я хочу иметь право видеться с сыном, когда того пожелаю. И ещё намереваюсь забрать его к себе, когда ему исполнится шесть лет, а я сам устроюсь окончательно. Надеюсь, вы не стали менять ему фамилию?..       Капитан широко раскрыл глаза, потом рот, а потом вымолвил с некоторым усилием:       — Ах, так вы же не знаете… Вам ничего не сказали?       — О чём? — спросил Шаттенвальд, насторожившись.       — Ваш сын… он погиб. Совсем недавно. Утонул. Несчастный случай. Это было такое горе для нас, особенно для Ивоны — она сама слегла от переживаний, я уж боялся, что мы потеряем и второго ребёнка…       Перед глазами внезапно и резко всё почернело, а воздух перестал проходить в горло. Диттер стиснул пальцами столешницу до боли, чтобы не закричать. И сын?!. За что, боги?! Что я сделал, если вы отняли у меня всех, кого я любил?!. Что за проклятие губит всё, что мне дорого?..       Лицо капитана постепенно выплыло из темноты, но казалось расплывчатым, искажённым, как будто Слажетны злорадно гримасничал. Постепенно зрение прояснялось, и стало видно, что собеседник Диттера вовсе не гримасничает, а смотрит на него с тревогой и состраданием. Вот это искреннее сострадание, написанное на грубоватом лице нынешнего счастливого соперника, и сломало что-то внутри Шаттенвальда. Он прикрыл глаза, чувствуя, что по щекам вот-вот побегут слёзы.       В памяти само собой всплыло личико сына, каким он видел его последний раз — в рыбацкой деревеньке, на руках у жены. Рисунки были не в счёт — этого ребёнка он уже воспринимал, как своего, только разумом, но надеялся, что когда вернётся, связь отца с сыном снова наладится… И вот очередной удар — у него нет никого, ни жены, ни сына.       Капитан продолжал что-то говорить, в его голосе слышалось сочувствие, но слов Диттер не мог разобрать. Глухое отчаяние заливало душу по самое горлышко, ещё чуть-чуть — и захлебнёшься. Вдруг вспомнилась любимая присказка матери: «Не говори, что хуже того, что с тобой случилось, не может быть. Не то тебя услышат боги и решат доказать, что ты не прав». Кажется, он слишком много жаловался в последнее время, и боги его таки услышали…