Не мешайте мне умереть

Основатель старейшего рыцарского Ордена Провидцев, Хориульф Прозорливый, первейшей добродетелью рыцаря почитал смирение перед волей богов. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»

      Минута предательской слабости пришла — и миновала. Диттер с силой провёл ладонями по щекам, стирая непрошеные слёзы. Мужчины не плачут, мужчины действуют, стенания — удел женщин, так учил его отец. И до сих пор эта нехитрая философия не подводила. Надо и сейчас взять себя в руки, не время и не место раскисать.       Капитан протянул к нему полный стакан, проговорив:       — За светлое посмертие Эйгера бер Шаттенвальда. Вidne dzecko…       Выпили разом, до дна, и на этот раз показалось, что бохбиттер прожёг дыру в желудке и разлился сразу по всем внутренностям, поджигая и их. Диттер закашлялся, а Слажетны махнул трактирщику. Тот понятливо кивнул, на столе появились блюда с закусками, Шаттенвальд сунул в рот что-то, первым попавшееся под руку, прожевал и проглотил, не почувствовав вкуса.       Некоторое время царило молчание, пока они ели, потом Диттер спросил:       — Как это случилось?       Капитан рассказал о несчастье в нескольких словах. Слушать его оказалось куда тяжелее, чем думалось, зато в первый раз за этот день упоминание Ивоны вызвало искреннее сочувствие: молодая мать чуть с ума не сошла, когда выяснилось, что ребёнок пропал с привязанной на цепи лодке, которую волны оттянули в море.       — И неглубоко там вовсе, мне по плечи будет, но малышу хватило. Да ещё упал он неудачно — ударился обо что-то головой. Когда его нашли и вытащили, часа два уж прошло. Течение… — закончил Слажетны. — А Ивона слегла в горячке. Думал, не сохранит дитя, которое носит, так убивалась.       Диттер, вспомнив об обычае жителей Вальдемарка предавать своих мёртвых земле, спросил:       — Его похоронили?..       Капитан мотнул головой.       — Нет. Ивона настояла, чтоб всё было по её обычаям.       Диттер кивнул. Значит, ваза с пеплом его сына хранилась теперь в памятной нише лучшей комнаты дома, возможно, даже в той самой, где он виделся с Ивоной и её мужем. Внезапно вспыхнуло запоздалое сожаление, что его не было здесь, когда всё случилось. Они с женой могли бы помочь друг другу пережить общее горе, а теперь он остался один на один со своими потерями. И в тот момент, когда он был больше всего нужен матери своего сына, он торчал в опостылевшем дворце по прихоти сумасбродной королевы, которой было скучно…       Он почувствовал, как в груди опять поднимается волна гнева. Кинния до самого последнего камня разрушила его жизнь! Возможно, она и отпустила его, потому что знала — ему не к кому возвращаться, и рассчитывала, что он прибежит обратно?!.       Промелькнувшая мысль заставила его замереть. Несколько секунд Диттер перебирал в памяти письма Ивоны родным, пытаясь вспомнить, был ли в них хоть один намёк на замужество. Ничего подобного не припоминалось, от этого на душе стало только гаже. Пытаясь отогнать нехорошие предчувствия, он спросил капитана:       — А мои родные знают о несчастье?       — Наверное, уже да, — ответил Слажетны. — Простите, запоздали с этим, письмо им всего лишь дней пять, как отправили. А раньше никак не получалось — Ивоне совсем плохо было.       Диттер нахмурился, вспоминая. Пять дней, как сообщили?.. В это время он ещё находился во дворце, значит, письмо должен был видеть. Но не видел.       — А согласие на вашу свадьбу у родителей Ивоны просили? — уточнил он.       — Да, — слегка удивившись, ответил капитан. — Как только между собой всё решили, так и к ним обратились.       — Ездили лично?       — Нет, писали, — озадаченно ответил Слажетны. — Они не сразу одобрили новый брак, но к назначенной дате всё же согласились, и даже подарки прислали. А что?       — Ничего, просто спрашиваю, как обстояло дело.       Уж это-то письмо он точно должен был прочесть! Однако не читал. Что же получалось? До него доходили неполные письма или вовсе не доходили? Копии посланий Ивоны приносила королева, значит, и менять содержание писем она могла, как ей заблагорассудится. Но зачем? Зачем ей понадобилось скрывать новое замужество его жены? Или она думала, что весть об этом заставит его стремиться любой ценой вырваться из плена? Вряд ли, уж кто-кто, а Кинния прекрасно знала, что выйти оттуда без её разрешения Диттер не мог. Тогда почему? Потому что поводок, на котором сидел пленник, начал рваться и порвался окончательно, когда погиб его сын? Может быть, та неведомая причина, по которой королева решила отпустить его, заключалась именно в неполученном им письме о смерти Эйгера?..       Голова буквально трещала от всего, что свалилось на него за этот день. Всё больше и больше хотелось забиться куда-нибудь, подальше от людей, и сделать что-то, чтобы в груди перестало болеть от горя, недоумения, потрясений и злости.       — Простите, — слова давались с трудом, как будто Диттер забыл родной язык, — я бы хотел на сегодня закончить наш разговор. Мне нужно время всё обдумать. А потом, через день или два…       — Да-да, я понимаю, — откликнулся Слажетны. — Конечно, я подожду. Вы где-то остановились?       — Нет, но я найду крышу, не беспокойтесь.       — Какое беспокойство? Если позволите, я покажу вам одно местечко, где не слишком высокие цены, зато спокойно, и никто не станет вам докучать. Пойдёмте, я провожу.       Шаттенвальд покорно встал из-за стола, чувствуя, что бохбиттер, который пился сегодня, как вода, всё-таки был покрепче: пол под ногами изрядно раскачивался, а хозяин кабака, подошедший за деньгами, вдруг раздвоился. Слажетны сам заплатил, несмотря на протесты Диттера, и уверенно потащил его по улице, подав кому-то за спиной знак.       «Соглядатая послал, чтоб следил за мной, — внезапно очень ясно понял Шаттенвальд, — вот откуда он узнал, где меня искать. И теперь этот слуга станет везде за мной таскаться по пятам. Похоже, капитан не намерен терять меня из виду, пока дело не сделано, и пока документы о нашем с Ивоной разводе не будут у него в руках».       Впрочем, это было не так важно. Вообще мало что оставалось важным теперь. Именно потому Диттер безропотно пошёл туда, куда его вёл Слажетны. Они сели в экипаж и поехали через весь город, на другую сторону бухты, где капитан оставил Шаттенвальда на попечении хмурого моряка, бывшего военного, державшего скромный, но удивительно опрятный трактир, с небольшими комнатами наверху для неприхотливых постояльцев. Диттер, поднявшись в свою каморку, потребовал у слуги большой лист бумаги, перо, чернила, бутыль бохбиттера и не трогать его до утра, как минимум.       Когда всё требуемое принесли, Шаттенвальд налил себе стаканчик (тут подавали жгучее пойло «прилично», в маленьких стаканчиках), взял лист и быстрыми штрихами привычно набросал женское лицо. Получилось особенно криво и косо, но это было даже к лучшему — сегодня Диттер не собирался любоваться чертами Киннии Третьей, всесильной королевы Регардии.       Ещё во время своего заключения он придумал такой способ обзавестись собеседником, вернее, собеседницей, когда Её Величество надолго покидала столицу, оставляя его в полном одиночестве. Не свихнулся он тогда только благодаря книгам и этому приёму — рисовал её лицо и вёл с ней длинные диалоги, высказывая всё, что не мог произнести, глядя в глаза.       Вот и сейчас, приколов рисунок на стену, Шаттенвальд выцедил очередной стаканчик, предварительно отсалютовав портрету. От выпитого алкоголя и до этого основательно кружилась голова, а теперь и вовсе пол заходил ходуном, как палуба корабля на волнах. Ухмыльнувшись, Диттер достал из-за голенищ сапогов кинжалы, которые положила ему Кинния. Полюбовавшись на искусную резьбу, украшающую рукояти, Шаттенвальд обратился к нарисованной королеве.       — Ну что, Ваше Величество, вы довольны тем, что натворили? Всё получилось, как вы, видимо, хотели с самого начала: я один, у меня ничего и никого нет. Нет службы, нет семьи, которая удержала бы меня вдали от вас. И вы, наверное, ждёте-не дождётесь, что я вернусь сам — сам! — обратно? Так вот, Ваше проклятое Величество… — тут он пошатнулся и схватился за край стола, — не дождётесь! Не дождётесь… Хоть до второго явления богов ждите! Я. К вам. Не. Вернусь.       С последним словом кинжал, до того удобно лежавший в обманчиво расслабленной руке, сорвался и полетел прямо в лицо нарисованной женщины. Удар — и лезвие наполовину вошло в стену. Диттер вытащил кинжал и вернулся снова к столу. У него было много, чего сказать королеве, даже ненастоящей.       — Вы поломали меня, как никчёмную куклу. Поиграли-поиграли и выкинули, как только поняли, что за игру придётся платить, так ведь? Испугались, что потеряете надо мной власть, если я узнаю правду? И правильно боялись, Ваше Величество! Потому что теперь я не просто не люблю вас, я вас ненавижу — всей душой, всем сердцем, всеми помыслами, до последнего дыхания!       Кинжал снова полетел в рисунок. На этот раз лезвие пробило нарисованный глаз.       — Вы использовали меня втёмную, для собственного удовольствия, а когда оказалось, что ваша игра зашла слишком далеко, струсили. Вы обыкновенная, трусливая женщина! Вы клялись, что любите меня больше жизни… Чьей жизни, Ваше Величество? Моей? Моего сына?.. Кто должен был заплатить за вашу «любовь»?       Второй кинжал вонзился в другой глаз королевы.       — Ненавижу… Пусть боги накажут вас! Желаю, чтоб сама Тхнес явилась к вам со своей чашей, может, тогда вы поймёте, что такое настоящие страх и отчаяние… Нельзя играть людьми! Мы живые! Понятно вам?! Живые! Я не смог быть рядом со своим сыном ни когда он жил, ни когда он умер… Моя жена вынуждена была искать себе другого мужчину, потому что вы позарились на её мужа. И ничто — ни положение, ни обязанность быть справедливой, ни совесть вас не остановили. За это я тоже проклинаю вас!       Забрав оба кинжала, Шаттенвальд вновь вернулся на исходную позицию. Ещё стаканчик бохбиттера — и, коротко свистнув, оба лезвия пробили лоб королевы.       — Хочу… чтобы вы… тоже мучились, — прошипел Диттер, прищурившись. Алкоголь делал своё дело: нарисованное лицо казалось живым, плавающим уже отдельно от листа бумаги, с укоризненным взглядом сине-зелёных глаз. Совсем как тогда, когда он точно так же напился, узнав, что его считают погибшим. В ту ночь королева смотрела на него именно так: тревожно-укоряюще. Кусала вишнёвые губы и требовала клятвы, что он никогда не покончит с собой…       Шаттенвальд зажмурился и один за другим, вслепую, метнул кинжалы. Открыл глаза и увидел, что лезвия измочалили лицо настолько, что рисунок превратился в одну сплошную прореху.       — Очень хорошо, — пробормотал Диттер, вытаскивая оружие из стены, — не желаю, чтоб вы и тут глядели на меня. Отстаньте, наконец… Убирайтесь подальше и дайте хотя бы остальную жизнь провести без вас!       Капитан явился, как и обещал, через два дня, как раз к тому моменту, когда Диттер миновал стадию острой жалости к себе, приправленной алкоголем, и уже целые сутки пытался привести себя в порядок. Трактирная служанка сообщила, что его ждёт внизу «пажеч Слажетны, капитан портовых стражников», и Шаттенвальд заторопился, собираясь. Теперь он уже был готов поговорить куда более осмысленно и взвешенно.       Нынешний муж Ивоны облюбовал столик на двоих в дальнем углу трактирного зала, расположившись вольготно и, по-видимому, надолго: короткий плащ, шляпа и шпага лежали рядом с ним, а сам он заказывал мрачному хозяину, судя по обилию блюд, настоящий обед. Диттер подумал, что пировать рановато с любой точки зрения: они не заключили ещё ясного договора, определяющего будущее всех троих, да и время для обеда было раннее: всего лишь полдень.       Однако Слажетны, по-видимому, ничего не смущало, и Диттера он приветствовал радушно и приветливо, как гостеприимный хозяин. Однако Шаттенвальд подметил, что весёлость эта была самую малость наигранной — видимо, капитан больше пытался показать, что всё идёт, как надо. Поздоровавшись, они уселись по разные стороны стола, и Диттер ещё раз убедился, что его собеседник сегодня тоже настроен куда серьёзнее: спиртного вовсе не было подано.       — Простите, что пришёл незваным, — явно ничуть не сожалея об этом, начал капитан, — но появились новости, и я решил заглянуть к вам.       — Рад, что нашли время, — ответил Диттер. — Как чувствует себя Ивона? Надеюсь, оправилась?       — Да, не беспокойтесь. Всё в порядке.       Шаттенвальд кивнул.       — Так какие новости вы принесли?       — Прямо к делу? Правильно, нечего тянуть, — ответил капитан, улыбнувшись. — А новости такие: я договорился с судьёй, что мы придём к нему через неделю, все втроём, и там вы с Ивоной подтвердите, что готовы расторгнуть брак. Ну, а после этого мы с ней снова подадим прошение считать нас мужем и женой.       Диттер опустил голову. Несмотря на то, что всё было понятно с самого начала, где-то совсем глубоко, едва ли не втайне от себя самого, он продолжал ждать, что Ивона передумает. Бросит капитана и прибежит к нему. Разве он отказался бы от неё? Нет… Даже несмотря на чужого ребёнка, которого она носила под сердцем. Слажетны ведь принял участие в воспитании его, Диттера, сына, разве он, в свою очередь, не смог бы стать хорошим отчимом? Конечно, смог… Но мечты оказались вновь пустыми и несбыточными, пора было окончательно возвращаться в реальность, и Диттер сухо кивнул, подтверждая свою готовность расторгнуть брак.       Капитан явно повеселел.       «А ведь он тоже боится, — осенило Шаттенвальда, наблюдавшего за собеседником, — боится, что Ивона всё-таки передумает, или я? Если б я решил бороться за семью, Слажетны мало что смог бы противопоставить, будь он хоть семью семь раз капитаном портовой стражи. Да хоть самим королём!»       На мгновенье до дрожи захотелось сказать «нет» и увидеть, как вытягивается лицо соперника, но, стоило прикрыть глаза, как перед внутренним взором встала побелевшая жена, когда она увидела его. Хватит, решение принято, и не к лицу сыну дворянина в двенадцатом поколении менять его.       — Ещё нужно будет письменно подтвердить ваш отказ от совместного имущества, которое было у Ивоны. Конечно, если вы не изменили своего решения, — капитан скептически развёл руками. — Я повторяю, что готов всё выплатить, но постепенно.       Шаттенвальд покачал головой.       — Я не передумал. Мне ничего не нужно от вас.       Слажетны с облегчением улыбнулся, но тут же вновь стал серьёзным.       — Да, и тот медальон, что вы передали Ивоне, когда ушли в плавание…       Диттер удивлённо поднял брови. Медальон?..       — Тот самый, магический. Видите ли… мои собственные доходы — это всего лишь плата за службу, имения у меня нет, так что, сами понимаете, я не богач. Когда мы собрались пожениться, на всё, конечно, не хватало, и Ивона сама предложила продать амулет. Чтобы оплатить расходы на свадьбу, угощение, новый дом и всё прочее. Я пытался отговорить её, но… — Капитан пожал плечами, как бы говоря: с женщинами невозможно спорить. — Так вот, медальон был продан одному румансийскому купцу, за очень солидную сумму. И я боюсь, что если это вправду было ваше фамильное достояние, вернуть его обратно вряд ли получится.       Шаттенвальд едва удержался, чтобы не фыркнуть презрительно. Он мог бы побиться об заклад, что это «фамильное сокровище» было сродни тому амулету, который надевал он сам, выходя в город с королевой. Стало быть, Кинния следила и за его женой. Надо было догадаться самому, что она обязательно выкинет что-то подобное! А Ивона, сама того не зная, продав медальон, избавилась от назойливого внимания монархини. Отлично, туда ему и дорога.       — Не нужно ничего возвращать, — уверил он капитана. — Я уже говорил, что бы ни сделала Ивона с вещами, которые у неё оставались, она была вправе так поступить. Мне всё равно.       Слажетны удивлённо поднял брови.       — Уверены? Вещица-то была очень дорогая…       Ни оправдываться за непонятное равнодушие к «фамильной драгоценности», ни изображать глуповатого бессребреника Шаттенвальду совершенно не хотелось, поэтому он просто поменял тему, спросив:       — А что служители Храма? Они согласились развести нас с Ивоной?       Капитан охотно заговорил о другом, укрепив Диттера в мнении, что Слажетны своего никогда не упустит и заводить снова разговор о проданном медальоне уже не станет.       — Служители утверждают, что ваш случай редкий, но не единственный. Обещают, что будут изучать записи, чтобы уточнить, какие ритуалы потребуются. Но сколько времени это у них займёт — даже сама Фаднел, наверное, не скажет, архивы в Храме огромные. Однако не беспокойтесь, я их в покое не оставлю! Думаю, что дней через десять-двадцать они что-нибудь да найдут.       — Чем быстрее, тем лучше, — подтвердил Шаттенвальд, и разговор перешёл на предметы, не связанные с тем странным и запутанным положением, в котором они трое оказались. Постепенно, слово за слово, подошли к спасению Шаттенвальда и его неожиданному возвращению.       — Можно спросить, как вам удалось выжить, если все погибли? — полюбопытствовал капитан, поглощая отбивную под белым соусом с зеленью.       Диттер ждал подобных расспросов. Однако обманывать возможных собеседников, выдумывая несуществующие события, ему претило, поэтому он заранее выбрал другой путь.       — Увы, боюсь, что не смогу удовлетворить ваш интерес. В своё время я дал обет Адолару не упоминать ни о чём, что произошло со мной после отъезда. Поймите меня правильно: оттуда, где я оказался, спастись можно было только чудом. И за это чудо я был готов заплатить любую цену. И уж коли боги удовлетворились моим молчанием, то так тому и быть. Прошу простить.       Капитан, прищурившись, пристально посмотрел на Диттера, и в глазах его явно читалось недоверие, однако настаивать он не стал — всё-таки в Вальдемарке ещё помнили, что такое обеты богам, в отличие от того же прогрессивного Гальса или даже Регардии.       — Что ж, исполнить волю богов — святое дело, — проговорил Слажетны, запив мясо крепким ягодным взваром, готовить которые вальдемарцы были большие мастера. — Хотя, откровенно скажу, жаль. Мне кажется, вам пришлось пережить много такого, о чём было бы интересно послушать. И не только мне…       В его последних словах угадывался невысказанный намёк на возможный интерес властей Вальдемарка к похождениям Диттера. Шаттенвальд мгновенно прикинул, насколько проще капитану было бы добиваться развода Ивоны с человеком, заподозренным в каких-то преступлениях, чем с вернувшимся героем, и, скрепя сердце, решил перетянуть капитана на свою сторону.       — Давайте оставим мои приключения, — обратился он к своему сопернику. — У меня к вам просьба. Я привёз кое-что для Ивоны, пусть оно ей и достанется, — с этими словами он вынул из кармана алмаз, один из тех, что подарила королева, и положил на стол перед Слажетны. — Пусть она закажет себе памятное кольцо. Всё-таки возвращение невредимым мужа, которого все считали погибшим, — достойное событие, чтобы о нём стоило помнить.       Брови капитана полезли вверх, к зачёсанным назад русым волосам, когда он как следует разглядел камень.       — Вот это да… — с восторгом выдохнул бородач, наконец, оценив чистоту алмаза и игру света на гранях. — Воистину королевский подарок! Спрашивать, откуда он у вас, тоже бесполезно?       Шаттенвальд пожал плечами.       — Можете не сомневаться, что камень получен честным путём.       В глазах капитана отразилось такое сомнение, что Диттер почти услышал его мысли: «Честным, как же! Да ты, голубчик, похоже, снюхался с пиратами, потому и уцелел… И пограбил купцов всласть за эти годы, иначе откуда у тебя такое сокровище?!»       Однако вслух ничего из этого Слажетны не сказал, а лишь уклончиво кивнул, пряча бриллиант в кошель.       — Если она не захочет носить перстень сама, вы всегда сможете пожертвовать его Храму, чтобы служители молились за сына и за меня, — напомнил Диттер, — я не буду в обиде, если Ивона решит так.       Капитан снова кивнул, но по его лицу было видно, что подобную драгоценность он из рук своей семьи выпускать не собирается.       «Цепкий, знает свою выгоду, решительный — Ивоне наконец-то повезло, — с усмешкой подумал Диттер. — Уж этот-то точно придумал бы, как извернуться и получить побольше, окажись он на моём месте рядом с Киннией. У него, поди, через четыре года уже был бы свой дворец и флот из десятка корабликов, торгующих по всему свету…»       Разговор закончился к полной обоюдной выгоде и удовольствию — негласный договор, который они заключили между собой, обязывал их помогать друг другу, а не ставить подножки, и Диттер всерьёз считал, что это было его большой дипломатической победой. Особенно, если принять во внимание, что он вообще с дипломатией не дружил.       Следующие семь дней вызвали у Шаттенвальда стойкое ощущение дежавю, с той только разницей, что теперь он мог выходить в город, когда вздумается. А в остальном это было почти то же, что и во дворце: ожидание событий, которые от него никак не зависели. Всю подготовку к разводу взял на себя Слажетны, и Диттеру оставалось только терпеливо дожидаться, когда его позовут, чтобы поставить окончательную точку в отношениях с Ивоной.       Это ничегонеделание могло бы стать невыносимым, особенно если учитывать искреннюю неприязнь к Хайдесбургу, которой проникся Шаттенвальд, но его спасало море. К собственному удивлению, ему вовсе не хотелось общаться с людьми — похоже, за время заключения он настолько отвык от них, что теперь они его раздражали. Даже еду предпочитал заказывать к себе в комнату, не желая встречаться с посетителями трактира. А уж заводить друзей в городе, который лишил его всех надежд на счастье, Диттеру и в голову не приходило.       Вернувшись к старым привычкам, он перечитывал книги, которые нашлись в сумке, заново изучал морские карты и даже пристрастился к рисованию. Каждый день, которые, как на подбор, выдались ясными и безоблачными, в свободное время он распахивал окно, из которого было прекрасно видно всю бирюзовую чашу бухты, исчерченную мачтами кораблей, раскладывал перед собой чистый лист бумаги, купленные на базаре краски, и пытался передать то, что видели его глаза. Получалось не слишком хорошо, но, по крайней мере, это занятие захватывало целиком, отвлекая от мыслей, которые крутились в голове.       Единственное, что его действительно угнетало — безделье. Тело требовало нагрузок, и Диттер подумал, что хорошо было бы выйти в море с какими-нибудь рыбаками, как когда-то в Люгге. Спрошенный трактирщик, по обыкновению, мрачно посмотрел на постояльца, но обещал узнать у знакомых, не требуется ли кому бесплатный помощник. И этим же вечером Диттера позвали вниз, где за столом сидел пожилой рыбак, не снявший даже своей шляпы с загнутыми вверх ради хорошей погоды полями. Он цедил кружку дешёвого слабого вина, разглядывая всех вокруг колючими маленькими глазками.       Шаттенвальд его не слишком впечатлил, поскольку старик пробормотал себе под нос что-то, вроде: «Ишь, белоручки… Развлечься, видать, захотели», но всё-таки взять его с собой согласился и назначил место встречи. Шаттенвальд явился раньше самого рыбака, трудился до полудня, как раб, и удостоился приглашения на ловлю на следующий день. Второй выход в море дался куда тяжелее: отвыкшее тело нещадно ломало, но Диттер стиснул зубы и работал ещё усерднее, вытравливая из себя дворцовую изнеженность и чистоплюйство.       Через пять дней, проведённых большей частью среди воды, неподъёмных мокрых сетей, рыбьей чешуи и кишок, он избавился от бледности, окреп и охрип от постоянного крика, которым приходилось общаться на баркасе. Зато, глядя на себя в небольшое серебряное зеркальце, непонятно зачем тоже сунутое королевой в сумку, Шаттенвальд чувствовал себя живым человеком, а не призраком из пыльного прошлого.       Как всегда, тяжёлая работа способствовала тому, что мысли упорядочивались, и приходило ясное понимание того, каково же настоящее положение вещей. Заканчивался целый период жизни, и надо было собраться с силами, чтобы начать что-то новое. Но куда он мог податься? Оставаться в Хайдесбурге было совершенно бессмысленно и даже глупо, здесь его больше уже ничего не ожидало, кроме болезненных воспоминаний. Вернуться в Регардию? При одной мысли об этом Диттера передёргивало. Конечно, там оставались его родители, дед, старшие братья. Но… четыре года назад, поддавшись на шантаж королевы, Диттер по сути сделал себя изгоем в собственной семье. Вздумай он вернуться домой, отмолчаться у него уже не получилось бы, и в сказочку об обете богу никто бы не поверил. Но, узнав правду, семья сама отреклась бы от него. Род Шаттенвальдов гордился тем, что жил в полном соответствии со своим девизом, начертанным на гербе: «Честь превыше».       Это означало, что, столкнувшись с посягательствами Киннии, Диттер ни в коем случае не должен был соглашаться на её условия, несмотря на угрозы семье. Ему следовало пойти прямиком в тюрьму, с высоко поднятой головой, а его родственникам — в изгнание, и это был единственный приемлемый ответ королеве. Диттер же проявил постыдную слабость, поставив превыше чести безопасность жены и сына. Его никогда не поняли бы, и не простили такого малодушия.       К тому же теперь миф о его гибели должен был рассеяться — Ивона наверняка написала родным о возвращении погибшего мужа живым и невредимым. Но сам Диттер предпочёл бы ни с кем не объясняться, просто послать короткое письмо, без подробностей. Он бы и половину камней им отослал, если бы не знал, что его подарок не будет принят без гарантий чистоты происхождения драгоценностей. А таковых он, конечно, дать не мог, потому что это опять подразумевало правдивый рассказ о том, как и где он провёл последние четыре года.       Получалось, что у него не осталось никого, к кому он был бы обязан вернуться, а значит, мог располагать собою, как вздумается. Просыпаясь и засыпая под дальний шум прибоя, Шаттенвальд решил, что ему это нравится. Море притягивало его с самого детства: оно было всегда одним и тем же, и никогда одинаковым; могло и наградить, и уничтожить; его волны были то ласковыми, как объятия возлюбленной, то смертельно опасными, как удары взбешённого хищника. Пожалуй, никакая другая служба не принесла бы ему столько впечатлений и разнообразия. Почему бы и не уплыть подальше, желательно в те самые неизведанные моря, где его уже однажды похоронили?..       Ещё больше в этом решении его укрепила встреча у судьи, на которой он, наконец, снова увидел Ивону. Правда, эта встреча прошла довольно странно: его бывшая жена и её нынешний муж сидели рядом на отполированной до блеска скамье из морёного дуба, стоявшей у дверей ратуши, а Шаттенвальд расположился от них в шагах девяти-десяти, не меньше. Когда он вышел из экипажа, Слажетны сам быстро подошёл поздороваться и указал скамью, на которую Диттер и сел. Ивона издалека ответила на его приветствие, склонив голову, но и только. Между ними не было сказано ни одного слова.       Судья назначил встречу на час пополудни, но ждать пришлось ещё не менее получаса, прежде чем их позвали. И всё это время Шаттенвальд то явно, то исподтишка разглядывал Ивону, всё больше убеждаясь, что она изменилась не только внешне, но и внутренне. Его бывшая жена была по-прежнему в траурном наряде, только прикрывалась от солнца светлым переносным балдахином, который держал дюжий слуга. Она, по-видимому, нервничала, потому что постоянно держала глаза опущенными, только изредка быстро взглядывая на Диттер или мужа. Уже знакомая служанка хлопотала вокруг: то что-то подавала, то убирала, обмахивала свою госпожу, предлагала воду или нюхательные соли. Капитан тоже то и дело наклонялся о чём-то спросить, внимательно вглядываясь в лицо Ивоны.       Они так явно заботились и беспокоились о ней, а его жена выглядела настоящей королевой, царствующей среди своего маленького двора, и Диттер наконец-то вздохнул свободно, с чистой совестью порывая последние нити, что ещё связывали их. Ивона была в надёжных и любящих руках. И всё — больше ему тут точно делать было нечего. Поэтому он совершенно спокойно отвечал на вопросы, которые задавал ему судья, когда их пригласили для подписания документов о разводе и разделе имущества. У него ни разу не дрогнул голос, не затуманился взгляд, он ни разу не запнулся, отказываясь от прав на свою бывшую жену. А ведь ещё недавно был уверен, что и слова вымолвить не сможет…       Как-то сами собой отпали вопросы и вообще всё, что он ещё хотел сказать Ивоне — о чём можно было говорить с чужой женой? Так же молча он поставил свою подпись на документах, искренне улыбнулся радостному Слажетны и уехал обратно в трактир, где заказал бутыль лучшего вина и выпил её в одиночестве, глядя на гладкую, как стекло, переливающуюся нежнейшими оттенками голубого и зелёного поверхность моря. И ощущал внутри такое же спокойствие, с лёгким привкусом соли и горечи.