Сила Любви

      Никогда не думала, что мое сердце будет замирать от одного даже не взгляда, а тени мысли о человеке, но надо же, сподобилась. То, что началось как сумасшедший эксперимент двух магов-недоучек, превратилось в нить, по которой я теперь живу.       В прошлой жизни все было совсем непросто — в год с небольшим меня подкинули на порог Дурслям, молодой семье, в которой был свой ребенок, кредиты за дом и машину, которые были просто обычными маглами, не знающие как справляться с магическими выбросами маленького волшебника. Думаю, я в свою прошлую жизнь была для всех символом, и только несколько человек видели за мною личность. Для магического мира я был символом победы над Темным Лордом, для Дурслей — символом проблем. Они познакомились с волшебством очень плохо и трудно — от зависти Петуньи (а кто не мечтал в детстве быть особенным?), заканчивая знакомством с Лили и ее женихом, где молодые безголовые волшебники немного пошутили над основательным и слишком серьезным Верноном Дурсль.       За все их надежды — магов и маглов, расплачиваться пришлось мне. Но это было интересно, я познавал мир, который так отличался от моего привычного, с энтузиазмом постигал собственные возможности, с интересом первооткрывателя изучал руны — самый доступный вид волшебства на тот момент. Время шло, а сдерживать свой характер, взрослые привычки и взгляды становилось все сложнее, поэтому Хагрид увидел замкнутого и одинокого ребенка. Поступление в Хогвартс стало для меня большим событием, не меньшим чем для оригинального Гарри Поттера. На первом курсе я еще относился к этому как к игре, для меня это был просто интересный квест — доучиться семь лет, не спалиться перед Дамблдором и другими, победить Темного Лорда.       То, что моя новая жизнь есть самая настоящая реальность, до меня дошло в конце первого курса, когда мои собственные руки отняли чужую жизнь. Дразнить Драко, переругиваться с Роном, почтительно внимать Гермионе — все это отошло на задний план. Они живые, все живые, думают, радуются, печалятся… Мне понадобилось долгих одиннадцать лет, чтобы принять свой новый мир. И ужаснуться — ведь я знал, что должно случиться. И начал искать выход — и столкнулся с тем, что в океане моей безграмотности плавают малюсенькие острова знаний. Взрослых, на которых можно положиться и довериться, не было, а дети вокруг меня были слишком … детьми. Тогда в отчаянии, мой взгляд столкнулся с другим, глазами сурового неба и наметившийся бури, столкнулся и увидел моего соперника без купюр и прикрас. Мантия-невидимка многое рассказала об этом двенадцатилетнем наследнике древнего рода. Мог ли я тогда предположить, как тяжело жить, когда вокруг тебя все с самого детства тычут — тот самый Малфой, откупились, уроды-Пожиратели, пожирательские отродья….       Как тяжело жить, зная, что в твой родной дом могут в любое время ворваться мужчины в красных мантиях, будут оставлять грязные следы на белом мраморе, трогать каждую безделушку, которую он так любовно расставлял со своей матерью, будут сквозь зубы общаться с его нежной, милой и такой беззащитной мамочкой? Будут заходить в его комнату, в библиотеку, а его гордый и несгибаемый отец только сжимать губы и стискивать на неизменной трости длинные пальцы? И маленький мальчик научился нести свою фамилию гордо, задирал подбородок повыше, и смотрел презрительно на всех людей, которые в будущем оденут ненавистную красную мантию и будут мучить его мать, отца, оставлять грязные следы на белом мраморе? Драко не имел возможности быть ребенком — он был наследником с самого детства. «Драко, ты не можешь плакать, ты же наследник! Драко веди себя достойно! Драко, будь сдержанней!». Отец был неумолим, и желая защитить своего ребенка, он почти его сломал. Поэтому, когда маленький блондин увидел у мадам Малкин щуплого, одетого в вещи с чужого плеча мальчишку, то был удивлен — глаза у мальчика были такими же как у него, ищущими и почти убитыми. Но Драко уже разучился быть маленьким мальчиком, он был наследником, и волнуясь, только оттолкнул возможного друга. Целый год он мстил этому похожему на него мальчику, находя в этих стычках силы каждый день гордо поднимать подбородок и с царской небрежностью нести бремя фамилии Малфой.       Василиск и крестраж в тетради стали отправной точкой нашей дружбы, в которую мы оба окунулись с головой. У нас обоих были проблемы с доверием, мы оба не умели дружить, но пытались это делать с отчаянностью обреченных. К четвертому курсу мы знали, что Темный Лорд грядет и мы будем вынуждены будем жить по разную сторону баррикад, и пытались взять от жизни все. Мы стали экспериментировать — с зельями и артефактами, скрытно отправлялись в опасные места, знакомясь с миром магии не только в книжках. Ритуал воззвания душ был на самом деле жестом отчаяния, нам так не хватало надежды.       Только ни он, ни я не знали, что в тот момент, когда мои глаза столкнуться с алыми, полными ненависти к миру и всему живому, мой мир расколется и склеится вновь, сверкая своими гранями. И самым сильным желанием станет показать этот мир тому, кто потерял все, почти потерял себя. В тот момент, когда яростные красные глаза пылали для других, я поклялся себе, что сделаю все, дабы этот человек вновь начал жить, и пылал он только для меня.

***

— Мадара… — мой тихий шепот разносится в темноте и грудь стискивает от счастья.       Не знаю, как я смогла пережить этот пир, не смотреть даже в сторону учителей, боясь сорваться, и уйти под покровом мантии туда, где вновь пылало мое сердце. Дверь в преподавательские покои открылась почти бесшумно, и тени сформировались в высокую фигуру. Мне не надо было смотреть на обстановку и внимательно вглядываться в стены — я точно знала, что это помещение безопасно, целый комплекс чар и фуин-печатей развернут в том месте, где спит шиноби.       Шагнуть вперед, сбрасывая серебристую легкую ткань с плеч и дотронуться кончиками пальцев до высоких, будто лепных скул, попутно отмечая, как замирает сердце от восторга. Его рука перехватывает мою, горячее дыхание согревает озябшие пальцы, а он смотрит на меня мерцающими ониксами, впитывая мой новый образ. И даже задавать глупых вопросов — не против ли он моего нового воплощения, не надо. Мы любим не тела, а души друг друга. — Гарри, — его голос окутывает и проникает в мою сущность, заставляя дрожать. Он тягуче, как умеют только шиноби, делает шаг, и его рука зарывается в волосы, мягко массирует затылок, а вторая легко, как крыло бабочки проходит по моему лицу, шее, ключицам, спускаясь все ниже, оставляя горящие следы на коже. Мадара всегда такой — пламенный, горячий, согревающий все мое существо.       Дотронуться друг до друга — уже даже не желание, а самая настоящая потребность, когда ты задыхаешься без него. И долгожданные губы накрывают мои, наполняя меня жизнью и желанием. Сухие, немного обветренные, пахнущие табаком и совсем тонким ароматом виски, сминающие мои властно, почти на грани грубости, в противовес этому — мягкие и нежные поглаживания спины, посылающие электрические импульсы.       Думаю, ни один из нас не вспомнил бы, как оказались оба без одежды, как безумие захватило нас обоих. Зато я помню, как горела кожа от поцелуев, как распухли красные губы, как мы горели оба в лихорадке, как интимно и до невозможности правильно стучало чужое сердце под ладонью. Невиданное доверие — ведь так легко смять неожиданную преграду, впиться пальцами в теплую мякоть, но мы оба знаем, что никогда не сделаем подобного, с первого взгляда знаем. И доверяем, открываем спину, мы свободны в тот момент как никогда. Нет, последнюю грань мы пока не перейдем — хоть в этой жизни хочется сделать все правильно. Но не прикасаться друг к другу, не желать доброго утра, когда первые солнечные лучи золотят его кожу, не смеяться, когда он хмурится на излишне сладкий кофе — отказаться от этого невозможно.       Наша жизнь похожа на бурную реку — в школе мы должны вести себя безупречно, не давая повода для сплетен, все-таки Мадара преподаватель. Он соглашается, не хочет ломать мне игру и дает довести партию до завершения, помогает всеми силами. Мы ведем себя как подростки — увлеченно целуемся в альковах, бегаем на свидание в разные точки мира, благо порт-ключи я научилась делать еще в прошлой жизни, охотимся на акромантулов в Запретном Лесу, смотрим за играми единорогов, где лунные лучи вырисовывают таинственные узоры на серебристых шкурах. Мы срываемся в выходные на его заказы, где Мадара может быть самим собой — воином и убийцей, где черную строгую мантию с моном Учиха сменяет черная водолазка, джинсы, кожаная куртка и ботинки военных образцов. Контракты короткие — школа никуда не делась, иногда, чтобы пополнить денежный запас, но чаще всего — чтобы развлечься и добыть мне очередной ингредиент для экспериментов в артефакторике. — Я не могу вас научить покоряться судьбе, принимать ее удары с благосклонностью, а только лишь тому, что ваша судьба в ваших руках. Изменить можно любое будущее, — редкое ноябрьское солнце заглядывает в аудиторию осторожно, подсвечивает золотистую кожу, играет с черными волосами, залегает тенями в глазах. Очередной урок ЗОТИ был в самом разгаре, и Мадара стоял возле кафедры, привычно сложив руки на груди. — Откуда у вас сложилось такое мнение? — Лаванда Браун кокетливо крутит локон на пальце и склоняет голову к плечу. Учиха пожимает плечами, и я замечаю усмешку в его глазах. — На моей родине ходила когда-то одна легенда. Жил на свете один воин, который потерял всех близких и всем сердцем желающий мира, но не умеющий никому доверять. Тогда он решил покончить с войнами, выбрав довольно радикальный путь. С каждым днем, с каждым прожитым годом воин становился все сильнее, пока его имя не стали бояться произносить, а сам он считал себя почти богом. Этому воину никто не мог противостоять в одиночку, и воин объявил войну всему миру. Он считал, что если покорит все народы и станет правителем, то сможет запретить все войны и наступит мир. Но люди ему не верили, они потеряли близких в сражениях с воином, боялись, что он будет слишком жестоким правителем и собрали целую армию, чтобы уничтожить воина. Было произнесено пророчество, что этого воина сразят двое и все с нетерпением ждали этого момента. Шло сражение день и ночь, гибли люди, а воин все стоял, ведь он по силе почти сравнился с богом, и никто не надеялся победить…- Мадара сделал паузу, а усмешка стала явственнее. — Пока вдруг на поле боя не оказалась ведьмочка. Покрутила она головой, покрутила, сказала: «Ой, как интереееесно!» — шиноби очень верно передал интонацию, что Драко, сидящий рядом со мной вздрогнул и посмотрел дикими глазами. — Оглушила воина и утащила в свою пещеру. С тех пор воина никто не видел, а люди стали жить своим умом. Так что никогда не сдавайтесь, даже на самого большого злодея найдется своя ведьмочка с империусом наперевес.       Мне хочется сразу нескольких вещей — стукнуть его, покраснеть и захихикать. Но ограничилась я только полыхающим взглядом. — Значит, с империусом наперевес? — вечером, когда мы уже остались одни, я гневно ударила его грудь, а Мадара расхохотался и перехватил мои кулачки. — Не дерись, аи, а то поранишься, — мягко заметило это чудовище, вызвав желание вырваться и надрать ему задницу. Но слишком активные действия заставляют замереть нас обоих — и уже совсем другой жар расползается по коже. — Вот, говорил же, империус, — хрипло шепчет этот задира, поднимая на меня затуманенные глаза, только в этот раз спорить мне не хочется.

***

— Встретить с тобой Рождество? — Мадара поднимает взгляд от многочисленных свитков и устало трет переносицу. Он откидывается на спинку стула, который жалобно застонал под его весом и складывает руки на груди. — В этом мире у тебя есть семья, Гарри. Ты уверена, что это хорошая идея? — мягко спрашивает Учиха, не давая своим мыслям отразиться на лице. — Ты — моя семья, Мадара. Я благодарна Сириусу за все, что он для меня сделал в этом мире, правда благодарна, но никому не позволю встать между мной и тобой. Ты — моя жизнь, — просто произношу я, беря его за руку и разминая пальцы. Стол скрипит от неудовольствия под моим весом, но я сажусь на самый краешек, чтобы видеть любимое лицо. — Если они не смогут принять тебя как моего партнера и возлюбленного, это будет просто означать, что я доверилась не тем.       Молчание, долгое, густое накрывает нас. Он до сих пор не верит, что является для меня самым важным во всех мирах, а мне уже не страшно от мысли, на что я готова ради него. — Хорошо, но я настаиваю, чтобы ты подготовила своих родных к моему приезду. Мне не хочется, чтобы и в этом мире у тебя не было близких. — Спасибо… — я целую твердые губы и внутренне торжествую. Рождество — семейный праздник. И мне хочется, чтобы у Мадары тоже была семья. Почему-то я верю в Сириуса и Селену.

***

— И кого такого важного ты хочешь пригласить? — Сириус ненадолго остался в Хогвартсе после зачета и нетерпеливо поглядывает на часы, желая вернуться к Селене, но удивляется моей просьбы, внимательно вглядываясь в меня. — Кто это, Гарри? — осторожно переспрашивает крестный. — Учиха Мадара, — имя слетает с моих губ, и я с отчаянием всматриваюсь в лицо напротив. Пожалуйста, мне так не хочется ошибаться… — Вашего профессора? — Сириус уже понимает, но не желает верить. — Моего партнера, — твердо отрезаю. Нет, я не буду скрывать его как постыдную тайну и точно не хочу это делать в родном доме. Сириус какое-то время рассматривает меня, а потом криво ухмыляется. — Я знал, что ты не выберешь какого-нибудь обычного парня, Гарри. Не буду спрашивать, уверена ли ты и правильно ли я тебя понял. Ты — самый взрослый и разумный ребенок, с которым я встречался, так что я доверяю твоему выбору. Приезжай на каникулы с твоим… возлюбленным. Селена будет рада новому гостю. — Сириус! — в горле запершило, а глазам стало горячо. — Спасибо…. Мы оба знаем, что я благодарю даже не за приглашение, а за оказанное доверие. Спасибо, что не предал, Сириус Блэк.