Дивергент

Я опускаю глаза и встаю за рожденными в Бесстрашии неофитами, которые решили вернуться в собственную фракцию. Все они выше меня, так что, даже запрокинув голову, я вижу лишь обтянутые черным плечи. Когда последняя девушка делает свой выбор — Дружелюбие, — наступает пора уходить. Бесстрашные покидают зал первыми. Я иду мимо мужчин и женщин в серой одежде, своей бывшей фракции, и не свожу глаз с чужого затылка. Но я должен увидеть родителей еще раз. Я оборачиваюсь через плечо в последний момент перед тем, как пройти мимо них, и немедленно жалею об этом. Взгляд отца обвинительно впивается в меня. Сначала, когда у меня жжет глаза, мне кажется, что он нашел способ поджечь меня, наказать за то, что я сделал… но нет, просто я готов расплакаться. Рядом с ним улыбается мать. Сзади напирают, гонят прочь от семьи, которая выйдет из зала последней. Они даже могут остаться, чтобы составить стулья и очистить чаши. Я верчу головой, чтобы отыскать Криса в толпе эрудитов за моей спиной. Он стоит среди остальных неофитов, пожимая руку другому переходнику, бывшему Искреннему. Его беспечная улыбка — акт предательства. У меня сводит живот, и я отворачиваюсь. Если для него это так легко, возможно, это должно быть легко и для меня. Я бросаю взгляд на парня слева, который был эрудитом, а теперь бледен и тревожен не меньше меня. Я все время потратил на размышления, какую фракцию выбрать, и ни разу не задумался, что случится, если я выберу Бесстрашие. Что ждет меня в штаб-квартире Бесстрашия? Толпа бессташных ведет нас к лестнице вместо лифтов. Я думал, только альтруисты пользуются лестницами. Затем все пускаются бегом. Вокруг раздаются уханье, возгласы и смех, и десятки ног топают в нестройном ритме. Для бесстрашных хождение по лестнице — не акт бескорыстия, это дикий всплеск. — Что за чертовщина тут творится? — кричит парень рядом со мной. Я лишь качаю головой и продолжаю бежать. Я задыхаюсь, когда мы достигаем первого этажа и бесстрашные вываливаются на улицу. Воздух снаружи морозный и свежий, а небо оранжевое от закатного солнца. Оно отражается в черном стекле «Втулки». Бесстрашные рассыпаются по улице, преграждая дорогу автобусу, и я прибавляю ходу, чтобы догнать хвост толпы. Мое замешательство рассеивается на бегу. Я давным-давно не бегал. Альтруизм не одобряет ничего, что делается исключительно для собственного удовольствия, и вот результат: мои легкие горят, мышцы болят; свирепое удовольствие бега во весь опор. Я следую за бесстрашными по улице, поворачиваю за угол и слышу знакомый звук: гудок паровоза. — Только не это, — бормочет эрудит. — Мы должны запрыгнуть на эту штуковину? — Да. — Я задыхаюсь. Хорошо, что я так часто наблюдал за прибытием бесстрашных в школу. Толпа вытягивается в длинную очередь. Поезд скользит к нам по стальным рельсам, его фонарь мигает, гудок ревет. Двери всех вагонов открыты в ожидании лихачей, и они грузятся группа за группой, пока не остаются одни неофиты. Неофиты, рожденные в Бесстрашии, давно привыкли это делать, так что через мгновение остаются только переходники. Я шагаю вперед с другими ребятами и пускаюсь трусцой. Мы пару секунд бежим рядом с вагоном и затем бросаемся вбок. Я не такой высокий и сильный, как некоторые, и потому не могу подтянуться. Я цепляюсь за ручку рядом с дверью, ударяясь плечом о вагон. Руки дрожат, и наконец искренний хватает меня и затаскивает внутрь. Задыхаясь, я благодарю его. Я слышу крик и оборачиваюсь. Коротышка-эрудит с рыжими волосами вовсю работает локтями, пытаясь догнать поезд. Эрудитка у двери протягивает парню руку, но он слишком отстал. Когда мы уезжаем, он падает на колени рядом с рельсами и обхватывает голову руками. Мне становится не по себе. Он только что провалил инициацию Бесстрашия. Теперь он бесфракционник. Это может случиться в любой момент. — Все в порядке? — живо спрашивает искренний, который мне помог. Он высокий, с темной кожей и короткими волосами. Хорошенький. Я киваю. — Меня зовут Кай. — Он протягивает руку. Рук я тоже давным-давно не пожимал. Альтруисты приветствуют друг друга кивком, знаком уважения. Я неуверенно беру его ладонь и дважды встряхиваю, надеясь, что жму не слишком сильно или слабо. — Лухан, — представляюсь я. — Ты знаешь, куда мы едем? Ему приходится перекрикивать ветер, который задувает через открытые двери все сильнее с каждой секундой. Поезд набирает скорость. Я сажусь. Ближе к земле проще сохранять равновесие. Парень выгибает бровь. — Быстрый поезд значит ветер, — поясняю я. — Ветер значит падение. Садись. Кай садится рядом и подается назад, чтобы прислониться к стене. — Наверное, мы едем в штаб-квартиру Бесстрашия, — говорю я, — но я не знаю, где это. — А разве кто-нибудь знает? — Он качает головой, усмехаясь. — Можно подумать, они выскакивают из дыры в земле. Порыв ветра проносится по вагону, и остальные переходники валятся друг на друга, сбитые с ног. Я наблюдаю, как Кай смеется, хотя ничего не слышу, и растягиваю губы в улыбке. За моим левым плечом оранжевый свет заходящего солнца отражается в стеклянных стенах, и я смутно вижу ряды серых зданий, служивших мне домом. Сегодня очередь Криса готовить ужин. Кто займет его место — отец или мать? И что они найдут в его комнате, затеяв уборку? Я воображаю книги, запихнутые между комодом и стеной, книги под матрасом. Жажда знаний заполнила все тайники в его комнате. Он всегда знал, что выберет Эрудицию? А если знал, как я мог не заметить? Какой же он хороший актер! При этой мысли меня начинает подташнивать. Пусть я и оставил родителей, но, по крайней мере, я не слишком искусно притворялся. И все знали, что я недостаточно самоотверженный. Я закрываю глаза и вижу, как отец и мать сидят за обеденным столом в тишине. Последние остатки бескорыстия заставляют мое горло сжаться при мысли о родителях; а может, это своекорыстие, ведь я знаю, что никогда больше не буду их сыном? — Они спрыгивают! Я поднимаю голову. Шея болит. Я сижу, скрючившись у стены, уже по меньшей мере полчаса, прислушиваясь к реву ветра и глядя, как размазанный город проносится мимо. Я подаюсь вперед. В последние несколько минут поезд замедлил ход, и я вижу, что крикнувший парень прав: бесстрашные из передних вагонов выпрыгивают из поезда на крышу. Рельсы протянуты на высоте семи этажей. От мысли, что придется выпрыгнуть из движущегося поезда на крышу, зная, что между краем крыши и рельсами есть щель, меня едва не выворачивает. Я пробираюсь вперед и, пошатываясь, иду на противоположную сторону вагона, где остальные переходники выстраиваются в очередь. — Нам тоже придется спрыгнуть, — говорит искренний. У него большой нос и кривые зубы. — Замечательно, — отвечает искренний, — чего уж разумнее, Тао. Спрыгнуть с поезда на крышу. — На это мы и подписались, — указывает девушка. — Ну и пусть, а я не буду, — произносит товарищ за спиной. У него оливковая кожа, на нем коричневая рубашка — он единственный переходник из Дружелюбия. Его щеки блестят от слез. — Ты должен, — говорит Кай, — или провалишь инициацию. Ну же, все будет хорошо. — Нет, не будет! Я лучше буду бесфракционником, чем мертвецом! Товарищ качает головой. В его голосе паника. Он продолжает трясти головой и смотреть на крышу, которая приближается с каждой секундой. Я с ним не согласен. Я лучше буду мертвым, чем опустошенным, как бесфракционники. — Ты не можешь его заставить, — говорю я, глядя на Кая. Его карие глаза широко распахнуты, а губы сжаты так сильно, что изменили цвет. Он протягивает мне руку. — Возьми, — произносит он. Я поднимаю бровь, собираясь сказать, что мне не нужна помощь, но он добавляет: — Я просто… не смогу, если меня кто-нибудь не потащит. Я беру его за руку, и мы встаем на краю вагона. Когда он пролетает мимо крыши, я считаю: — Раз… два… три! На «три» мы выпрыгиваем из вагона. Мгновение невесомости, и мои ступни врезаются в твердую землю, а голени пронзает боль. Из-за жесткого приземления я растягиваюсь на крыше, прижатая щекой к гравию. Я выпускаю руку Кая. Он смеется. — Это было забавно, — говорит он. Кай легко вольется в ряды лихачей — искателей острых ощущений. Я смахиваю камешки со щеки. Все неофиты, кроме товарища, оказались на крыше, с тем или иным успехом. Искренняя с кривыми зубами, Тао, морщится и держится за лодыжку, а Питер, искренний с блестящими волосами, гордо улыбается — должно быть, приземлился на ноги. Затем я слышу вопль и поворачиваю голову в поисках источника звука. Бесстрашный стоит на краю крыши, смотрит вниз и ревет. Бесстрашный обнимает ее сзади, чтобы не упала. — Рита, — повторяет он. — Рита, успокойся. Рита… Я встаю и выглядываю за край. На мостовой под нами лежит тело; девушка с руками и ногами, изогнутыми под неестественными углами; ее волосы веером раскинулись вокруг головы. У меня сосет под ложечкой, и я перевожу взгляд на рельсы. Не все справились. И даже бесстрашные не в безопасности. Рита падает на колени, всхлипывая. Я отворачиваюсь. Чем больше я буду смотреть на нее, тем вероятнее расплачусь сам, а я не могу плакать перед этими людьми. Я говорю себе как можно строже, что здесь так заведено. Мы совершаем опасные поступки, и люди умирают. Люди умирают, и мы совершаем следующий опасный поступок. Чем скорее я усвою урок, тем больше у меня шансов пережить инициацию. Я больше не уверен, что переживу инициацию. Я говорю себе, что досчитаю до трех, а когда закончу, продолжу свой путь. «Раз». Я представляю тело девушки на мостовой и содрогаюсь. «Два». Я слышу всхлипы Риты и неразборчивые утешения парня за ее спиной. «Три». Сжав губы, я отхожу от Риты и края крыши. Локоть болит. Я задираю рукав, чтобы его осмотреть; рука дрожит. Кожа содрана, но крови нет. — Ого! Какой скандал! Сухарь обнажил кусочек тела! Я поднимаю голову. Сухарь — кличка альтруистов, а я здесь единственный альтруист. Питер тычет в меня пальцем и ухмыляется. Я слышу смех. Мои щеки вспыхивают, и я опускаю рукав. — Тихо все! Меня зовут Сюмин! Я один из лидеров вашей новой фракции! — кричит мужчина на дальней стороне крыши. Он старше остальных, с глубокими морщинами на светлой коже, и он стоит на бортике крыши, как будто на тротуаре. Как будто никто только что не упал и не разбился насмерть. — Несколькими этажами ниже — вход в наш лагерь. Если вы не сможете собраться с духом и спрыгнуть — вам тут не место. Наши неофиты вправе пойти первыми. — Вы хотите, чтобы мы спрыгнули с бортика? — уточняет эрудитка. Она на несколько дюймов выше меня, с мышиного цвета волосами и полными губами. У нее отвисает челюсть. Не понимаю, почему ее это шокирует. — Да, — отвечает Сюмин. Похоже, ему весело. — Там внизу вода или что-нибудь в этом роде? — Кто знает? — Он поднимает брови. Толпа перед неофитами раздается, освобождая для нас широкий проход. Я оглядываюсь. Никто особенно не рвется прыгать с крыши — все смотрят куда угодно, только не на Сюмина. Кто-то изучает свои царапины или смахивает камешки с одежды. Я кошусь на Питера. Он ковыряет ноготь. Старается вести себя небрежно. Я гордый. Когда-нибудь это не доведет меня до добра, но сегодня придает храбрости. Я иду к бортику и слышу смешки за спиной. Умин отходит в сторону, освобождая мне путь. Я подхожу к краю и смотрю вниз. Ветер продувает одежду насквозь, хлопает тканью. Здание, на котором я стою, является стороной квадрата, образованного еще тремя такими же зданиями. Посередине квадрата — огромная дыра в бетоне. Я не вижу, что там, внутри. Нас берут на испуг. Я благополучно приземлюсь на дне. Это знание — единственное, что помогает мне ступить на бортик. У меня стучат зубы. Идти на попятный поздно. Только не с этими людьми за спиной, которые бьются об заклад, что я провалюсь. Мои пальцы теребят воротник рубашки и нащупывают пуговицу. Через несколько попыток я расстегиваю рубашку от воротника до подола и стягиваю ее с плеч. Внизу у меня серая футболка. Она обтягивает сильнее, чем любая другая моя одежда, и никто меня в ней раньше не видел. Я скатываю рубашку в комок и оглядываюсь на Питера. Сжав зубы, я со всей силы швыряю в него комок ткани. Он попадает ему в грудь. Питер глядит на меня. Я слышу свист и возгласы за спиной. Я снова смотрю на дыру. Мои бледные руки покрываются мурашками, живот сводит. Если я не сделаю это сейчас, я вовсе не смогу это сделать. Я с трудом сглатываю. Я не размышляю. Просто поджимаю колени и прыгаю. Воздух завывает в ушах, когда земля несется ко мне, разрастаясь и ширясь, или я несусь к земле, а сердце колотится так сильно, что становится больно, и каждая мышца в теле напрягается по мере того, как ощущение падения скручивает желудок. Дыра окружает меня, и я падаю в темноту. Я сильно ударяюсь о нечто. Нечто прогибается и баюкает мое тело. Удар вышибает из меня дух, и я хрипло пытаюсь вдохнуть. Руки и ноги болят. Сеть. На дне дыры — сеть. Я смотрю вверх, на здание, и смеюсь, наполовину от облегчения, наполовину в истерике. Меня сотрясает дрожь, и я закрываю лицо руками. Я только что спрыгнул с крыши. Я должен снова встать на твердую почву. Я вижу несколько рук, протянутых от края сети, хватаю первую, до которой могу достать, и подтягиваюсь. Я перекатываюсь и чуть не падаю лицом на деревянный пол, но он ловит меня. «Он» — это молодой мужчина, обладатель руки, за которую я ухватился. У него тонкая верхняя губа и полная нижняя. Его глаза посажены так глубоко, что ресницы касаются кожи под бровями; темно-карие глаза мечтательного, сонного, ждущего цвета. И идеальная переносица. Он случайно не подкрашивает брови? Он хватает меня за плечи и отпускает на мгновение позже, чем я выпрямляюсь. Замечаю его выражение лица, такое выражение присуще только британскому Лорду. Завораживает. — Спасибо, — благодарю я. Мы стоим на платформе в десяти футах над землей. Вокруг нас — открытая пещера. — Поверить не могу, — произносит голос из-за спины парня. Он принадлежит темноволосой девушке с тремя серебряными колечками в правой брови. Она ухмыляется, глядя на меня. — Сухарь спрыгнул первым? Неслыханно. — Он не просто так их оставил, Лорен, — возражает он глубоким, рокочущим голосом. — Как тебя зовут? — Э-э… — Не знаю, почему я замялся. Но «Ву Лу Хань» больше не кажется правильным именем. — Подумай как следует. — Его губы кривятся в слабой улыбке. — Второй раз выбирать не придется. Новое место, новое имя. Здесь я смогу родиться заново. — Лухан, — уверенно отвечаю я. — Лухан, — усмехается Лорен. — Объяви, Сехун. Парень — Сехун — оглядывается и кричит: — Первым спрыгнул Лухан! По мере того как глаза привыкают, в темноте материализуется толпа. Люди одобрительно кричат и машут кулаками, а затем еще кто-то падает в сеть. Падение сопровождают крики. Кай. Все смеются, но снова одобрительно кричат. Сехун кладет руку мне на спину и говорит: — Добро пожаловать в Бесстрашие.