Дивергент

Когда все неофиты снова стоят на твердой земле, Лорен и Сехун ведут нас по узкому тоннелю. Стены сложены из камня, как и потолочные скосы, и в результате кажется, будто я погружаюсь в самое сердце земли. Тоннель освещен через большие промежутки, так что в темных переходах между тусклыми лампами я боюсь, что заблудился, пока не налетаю на чужой локоть. В лужицах света я снова оказываюсь в безопасности. Эрудит передо мной резко останавливается, и я врезаюсь в него, ударяясь носом о плечо. Спотыкаясь, я шагаю назад и потираю нос, приходя в себя. Остановилась вся толпа, и три наших лидера стоят впереди, сложив руки на груди. — Здесь мы разделимся, — говорит Лорен. — Неофиты, рожденные в Бесстрашии, — за мной. Полагаю, вам экскурсия не нужна. Она улыбается и подзывает неофитов-бесстрашных. Они откалываются от группы и растворяются среди теней. Я слежу, как последние пятки скрываются во мраке, и перевожу взгляд на тех, кто остался. Большинство неофитов родились в Бесстрашии, так что осталось всего девять человек. Из них я единственный переходник из Альтруизма, а переходников из Дружелюбия нет вовсе. Прочие — из Эрудиции и, как ни странно, Искренности. Наверное, нужна смелость, чтобы все время быть честным. Мне об этом ничего не известно. Сехун обращается к нам. — Большую часть времени я работаю в диспетчерской, но следующие несколько недель я ваш инструктор, — сообщает он. — Меня зовут Сехун. — Сехун? — переспрашивает Кай. — Это что-то типо общество и мир? Вы-то? — Да, — подтверждает Сехун. — Что-то не так? — Нет. — Хорошо. Сейчас мы пойдем в Яму, которую вы рано или поздно полюбите. Это… Кай фыркает: — Яма? Отличное название. Сехун подходит к Каю и наклоняется к ее лицу. Его глаза сужаются, и мгновение он просто смотрит на него. — Как тебя зовут? — тихо спрашивает он. — Кай, — пищит он. — Вот что, Кай, — шипит он, — если бы я хотел мириться с наглецами-искренними, я бы вступил в их фракцию. Вот первый урок, который я тебе преподам: держи язык за зубами. Понял? Он кивает. Сехун идет к тени в конце тоннеля. Толпа неофитов следует за ним. — Вот придурок, — бормочет он. — Наверное, он не любит, когда над ним смеются, — отвечаю я. Пожалуй, с Сехуном лучше быть поосторожнее, осознаю я. На платформе он казался безмятежным, но теперь его спокойствие чем-то меня настораживает. Сехун распахивает двойные двери, и мы входим в помещение, которое он назвал Ямой. — Ох, — шепчет Кай. — Теперь понятно. «Яма» — самое подходящее название. Это подземная пещера, такая огромная, что я не вижу противоположной стороны со дна, на котором стою. Неровные каменные стены возвышаются над головой на несколько этажей. В них высечены ниши для еды, одежды, припасов и отдыха. Соединяют их узкие тропинки и лестницы, вырезанные из камня. Перил, чтобы люди не падали, нет. На одной из каменных стен лежит косой оранжевый луч. Крыша Ямы сделана из стеклянных панелей, а над ней возвышается здание, которое впускает солнечный свет. Наверное, оно казалось обычным городским зданием, когда мы проезжали мимо на поезде. Голубоватые фонари, такие же как в Зале выбора, с неравными промежутками висят над каменными тропинками. Их свет становится ярче по мере захода солнца. Люди повсюду, все в черном, все кричат и разговаривают, оживленно жестикулируя. Я не вижу в толпе пожилых. Существуют ли пожилые бесстрашные? Они не доживают до старости или их просто отсылают прочь, когда они больше не в состоянии прыгать с несущегося поезда? Стайка детей бежит по узкой тропке без перил так быстро, что у меня колотится сердце, и хочется крикнуть им, чтобы притормозили, пока не убились. Перед глазами вспыхивает воспоминание об упорядоченных улицах Альтруизма: колонна людей справа проходит мимо колонны людей слева; скупые улыбки, склоненные головы и тишина. У меня сводит живот. Но в хаосе Бесстрашия есть нечто чудесное. — Идите за мной, — говорит Сехун, — и я покажу вам пропасть. Он манит нас вперед. Его лицо кажется довольно заурядным по стандартам лихачей, но, когда он поворачивается спиной, из-под воротника его футболки выглядывает татуировка. Он ведет нас к правой стороне Ямы, отчетливо темной. Я щурюсь и вижу, что пол, на котором я стою, кончается железным заграждением. Мы подходим к перилам, и я слышу рев — это вода, стремительно несущаяся вода разбивается о камни. Я выглядываю за край. Пол обрывается под острым углом, и в нескольких этажах ниже мчится река. Неукротимый поток разбивается о стену и брызжет вверх. Слева от меня вода спокойнее, зато справа — сплошь белая, пенящаяся на камнях. — Пропасть напоминает нам о тонкой грани между отвагой и глупостью! — кричит Сехун. — Безрассудный прыжок с этого уступа оборвет вашу жизнь. Такое уже случалось и будет случаться и впредь. Я вас предупредил. — Невероятно, — замечает Кай, когда мы все отходим от перил. — Вот именно, невероятно, — киваю я. Сехун ведет группу неофитов через Яму к зияющей дыре в стене. Комната за ней освещена достаточно хорошо, чтобы видеть, куда мы идем: обеденный зал, полный людей и звенящих столовых приборов. Мы заходим, и все бесстрашные встают. Они аплодируют. Топают ногами. Кричат. Шум окружает и переполняет меня. Кай улыбается, и через мгновение я присоединяюсь к нему. Мы ищем свободные места. Мы с Каем находим почти пустой стол на краю комнаты, и я оказываюсь между ним и Сехуном. Посередине стола стоит тарелка с незнакомой едой: круглые куски мяса между круглыми ломтями хлеба. Я зажимаю один пальцами, не зная, как к нему подступиться. Сехун пихает меня локтем. — Это говядина, — подсказывает он. — Вот, намажь сверху. Он передает мне маленькую мисочку красного соуса. — Ты никогда не ел гамбургеров? — удивляется Кай с широко распахнутыми глазами. — Нет, — отвечаю я. — Это так они называются? — Сухари едят простую еду, — объясняет Сехун Каю. — Почему? — спрашивает он. Я пожимаю плечами. — Затейливость считается потаканием своим прихотям и излишеством. Он ухмыляется. — Неудивительно, что ты ушел. — Ага. — Я закатываю глаза. — Все дело в еде. Уголок рта Сехуна дергается. Двери в столовую открываются, и все умолкают. Я оборачиваюсь. Входит молодой мужчина, и в тишине слышны его шаги. Его лицо узкое и длинное. Губы расплылись в наглой ухмылке, оглядывая новобранцев. На его шее можно заметить множество тату и пирстинг в оттопыренных острых ушах. Но зловеще он выглядит не поэтому. Его ледяной взгляд скользит по комнате. — Кто это? — шепчет Кай. — Его зовут Пак Чанёль, — отвечает Сехун. — Он лидер Бесстрашия. — Серьезно? Но он так молод. Сехун мрачно смотрит на него. — Возраст здесь не главное. Я вижу, что он собирается спросить о том же, что волнует и меня: «Тогда что главное?» Но Чанёль заканчивает осмотр комнаты и идет к столу. Он идет к нашему столу и плюхается на стул рядом с Сехуном. Он не здоровается, так что мы тоже не здороваемся. — Ну что, представишь меня? — Он кивает на нас с Каем. Сехун произносит: — Это Лухан и Кай. — Ого, Сухарь, — ухмыляется Чанёль и я морщусь. — Посмотрим, долго ли ты протянешь. Я должен что-то сказать, например, заверить его, что протяну очень долго… но слова не идут на ум. Не понимаю почему, но мне не хочется, чтобы Чанёль смотрел на меня. Ни сейчас, ни в будущем. Он барабанит пальцами по столу. Костяшки его пальцев сбиты, как будто он слишком сильно ударил их обо что-то. — Чем ты занимался в последнее время, Сехун? — спрашивает он. Сехун пожимает плечами. — Да так, ничем. Они друзья? Мой взгляд мечется между Паком и Сехуном. Все, что делает Чанёль — сидит с нами, расспрашивает Сехуна, — говорит о том, что они друзья, но поза Сехуна, напряженная, словно натянутая струна, заставляет предположить, что они нечто иное. Соперники, быть может, но разве это возможно, если Чанёль — лидер, а Сехун — нет? — Сюмин говорит, что пытается встретиться с тобой, а ты не показываешься, — произносит Пак. — Он просил разузнать, что с тобой происходит. Сехун несколько секунд смотрит на Чанёля, прежде чем ответить. — Скажи ему, что я вполне доволен своим местом. — То есть он хочет предложить тебе работу. Возможно, Пак воспринимает Сехуна как потенциальную угрозу его положению. Отец говорит, что те, кто стремится к власти и добивается ее, живут в вечном страхе ее потерять. Вот почему мы должны вручать власть тем, кто к ней не стремится. Чанёль останавливается перед деревянной дверью и складывает руки на груди. Мы собираемся вокруг него. — Если кто не в курсе, меня зовут Пак Чанёль, — сообщает он. — Я один из пяти лидеров Бесстрашия. Мы здесь очень серьезно относимся к инициации, поэтому я вызвался проследить за большей частью вашего обучения. От услышанного меня начинает подташнивать. То, что лидер Бесстрашия будет приглядывать за нашей инициацией, само по себе плохо, но оттого, что это Чанёль, мне по-настоящему худо. — Несколько основных правил, — продолжает он. — Вы должны приходить в учебный класс к восьми утра каждый день. Обучение ведется без выходных с восьми до шести, с перерывом на обед. После шести вы вольны делать все, что хотите. У вас также будет немного свободного времени между ступенями инициации. Слова «делать все, что хотите» застревают у меня в голове. Дома я ни единого вечера не мог делать то, что хотел. Я должен был сначала позаботиться о нуждах других. Я даже не знаю, что мне нравится делать. — Покидать лагерь разрешается только в сопровождении бесстрашных, — добавляет Пак. — За этой дверью — комната, где вы будете спать следующие несколько недель. Обратите внимание, что кроватей десять, а вас всего девять. Мы ожидали, что сюда доберется больший процент переходников. — Но сначала нас было двенадцать, — возражает Кай. Я закрываю глаза и жду замечания. Ему надо научиться молчать. — Всегда есть по меньшей мере один переходник, который не добирается до лагеря, — отвечает Чанёль, ковыряя под ногтями, и пожимает плечами. — Как бы то ни было, на первой ступени инициации мы держим переходников и неофитов-бесстрашных порознь, но это не значит, что вас и оценивать будут по-разному. В конце инициации ваши ранги будут определяться в сравнении с рангами неофитов-бесстрашных. А они уже выше, чем ваши. Так что я думаю… — Ранги? — переспрашивает эрудитка с мышиного цвета волосами справа от меня. — Но зачем нас ранжировать? Пак улыбается, и в голубоватом свете его улыбка кажется злобной, как будто ее прорезали ножом. — Ранжирование преследует сразу две цели, — поясняет он. — Первая — определение порядка, в котором вы будете выбирать работу после инициации. Есть всего несколько по-настоящему хороших мест. У меня сосет под ложечкой. Глядя на его улыбку, я понимаю — как понял в ту же секунду, когда вошел в проверочную комнату, — что сейчас случится что-то плохое. — Вторая цель, — произносит он, — состоит в том, что только лучшие десять неофитов будут приняты в члены фракции. Мой живот пронзает болью. Мы стоим неподвижно, как статуи. А потом Кай говорит: — Что?! — Неофитов-бесстрашных — одиннадцать, вас — девять, — продолжает Чанёль. — Четырех неофитов отсеют в конце первой ступени. Остальных — после заключительного испытания. Это значит, что, даже если мы пройдем все ступени инициации, шесть неофитов не станут членами фракции. Краешком глаза я ловлю взгляд Кая, но не могу ответить ему тем же. Я не свожу глаз с Чанёля. Мои шансы как самого маленького неофита, как единственного переходника-альтруиста невелики. — Что мы будем делать, если нас отсеют? — спрашивает Питер. — Покинете лагерь Бесстрашия, — равнодушно отвечает Пак, — и станете бесфракционниками. Девушка с волосами мышиного цвета прижимает ладонь ко рту и подавляет всхлип. Я вспоминаю бесфракционника с серыми зубами, который выхватил пакетик яблок из моих рук. Вспоминаю его тусклый, пристальный взгляд. Но вместо того чтобы заплакать, как эрудит, я становлюсь холоднее. Жестче. Я стану членом фракции. Обязательно стану. — Но это… нечестно! — кричит искренний с широкими плечами, Тао. Несмотря на злость в голосе, он выглядит напуганным. — Если бы мы знали… — Хочешь сказать, что если бы знал это до Церемонии выбора, то не выбрал бы Бесстрашие? — рявкает Пак Чанёль. — Раз так, убирайся немедленно. Если ты действительно один из нас, тебе должно быть все равно, что ты можешь провалиться. А если не все равно, ты трус. Чанёль толкает дверь в спальню. — Вы выбрали нас, — говорит он. — Теперь наша очередь выбирать. Я лежу в кровати и прислушиваюсь к дыханию девяти человек. Я никогда раньше не спал в одной комнате с девочкамии, но выбора у меня нет, разве что лечь в коридоре. Все остальные переоделись в одежду, которую нам выдали бесстрашные, но я сплю в своей одежде Альтруизма, которая еще пахнет мылом и свежим воздухом, как дома. Я привык к своей собственной комнате. Я видел из окна лужайку, а за ней туманный горизонт. Я привык спать в тишине. При мысли о доме глаза начинает припекать, я моргаю, и по щеке скатывается слеза. Я прикрываю ладонью рот, чтобы заглушить всхлип. Я не могу плакать, только не здесь. Я должен успокоиться. Все будет хорошо. Я могу смотреть на свое отражение в любое время. Могу подружиться с Каем. У меня дрожат руки, и слезы катятся все быстрее, застилая взор. Неважно, что, когда я в следующий раз увижу родителей, а это произойдет в День посещений, они с трудом узнают меня… если вообще придут. Неважно, что мне больно, когда их лица встают перед мысленным взором всего на миг. Даже лицо Криса, несмотря на то, как сильно его тайны обидели меня. Я стараюсь вдыхать и выдыхать в унисон с другими неофитами. Все это неважно. Размеренное дыхание прерывается придушенным звуком, а затем горьким всхлипом. Пружины скрипят под тяжелым телом, и подушка приглушает рыдания, но не до конца. Они доносятся с соседней двухъярусной кровати — это плачет искренний Ал, самый крупный и широкоплечий из неофитов. Мне и в голову не приходило, что он сломается. Его ноги всего в нескольких дюймах от моей головы. Я должен утешить его… должен хотеть утешить его, потому что меня так воспитали. Вместо этого я испытываю отвращение. Такой сильный человек не должен быть слабаком. Почему он не может плакать молча, как все остальные? Я с трудом сглатываю. Если бы мать знала, о чем я думаю, представляю, как она бы на меня посмотрела. Уголки ее рта опущены. Брови нависают над глазами — не хмуро, а почти устало. Я провожу ладонью по щекам. Ал снова всхлипывает. Я почти чувствую, как его рыдания скребут у меня в горле. До парня всего несколько дюймов… я должен коснуться его. Нет. Я опускаю руку и переворачиваюсь на бок, лицом к стене. Никто не обязан знать, что мне не хочется ему помогать. Я могу сохранить это в секрете. Глаза слипаются, и я чувствую приближение сна, но стоит мне чуть-чуть задремать, как я снова слышу Ала. Возможно, дело не в том, что я не могу вернуться домой. Я буду скучать по матери, отцу и Крису, по вечернему камину и перестуку маминых спиц, но это не единственная причина для сосущей пустоты в животе. Возможно, дело в том, что, даже если бы я вернулся домой, я был бы чужой среди людей, которые отдают не раздумывая и заботятся не стараясь. При этой мысли я скриплю зубами. Я накрываю голову подушкой, чтобы заглушить рыдания Ала, и засыпаю, прижавшись щекой к мокрому пятну.