at your fingertips.

Ноги снова привели его сюда, потому что привычка порой побеждала силу воли. Бэкхён стоял в нескольких шагах от двери в уже знакомый книжный, все не решаясь преодолеть разделяющие их полметра и войти. Ветер щекотал щеки, трепал чуть отросшие пшеничные прядки, заставляя их пробираться под оправу и неприятно лезть в глаза. С того дня, когда он был здесь в последний раз и держал в своих руках книгу современника, того самого, что позже догнал его в кофейне, прошло уже шесть дней. Почти одна неделя, и это ощутимый срок, как кажется самому юноше. За одну неделю та встреча должна была достаточно забыться, чтобы сейчас войти в уже знакомое помещение и сделать вид, что ничего и не было. Вот только встреча не забывалась, а каждое воспоминание о ней ласкало щеки смущением. Бэкхён не дурак — он понимает, что мужчина с ним как минимум заигрывал, а ещё понимает, что ответить ему взаимностью он не может, и не потому, что он парень, нет. Потому что сейчас отношения — последнее, что его интересует. Мысли плотно заняты личным проектом, а через три недели закончится его маленький отпуск и студия, в которой он числится внештатным скульптором, вновь начнет подбрасывать интересные заказы, которые будут отнимать время и мысли. Тэён такого темпа не вынесла: не смогла сосуществовать с тем, кто был на восемьдесят процентов отдан работе, просто не вмещая свои требования в оставшиеся двадцать. Отношения требуют самоотдачи, а Бэкхён не мог позволить себе такой роскоши. Вывод прост: сейчас он не готов для отношений. Вдыхая холодный, пропахший сыростью воздух, юноша чувствует, как начинают замерзать кончики его пальцев, и это уже достаточно весомый стимул, чтобы зайти. Собраться с мыслями, вдохнуть поглубже и открыть знакомую стилизованную под старину дверь. Аромат книг и пыли быстро вытесняет собой сырость улицы, согревая изнутри продрогшее тело, а юноша робко косится на прилавок, где ютится винтажный кассовый аппарат, но там совершенно пусто, и это немного радует. Мягко ступая по паркету, стараясь обходить особенно скрипучие доски, что уже, кажется, выучил наизусть, юноша идёт к самым дальним полкам — тем, где лежат издания современных писателей. Впервые он шел сюда с определенной целью, не только ради атмосферы и особого, неповторимого тепла — сегодня он хотел узнать немного больше. Слова мужчины о том, что книга на самом деле была скучна и полна недочётов, сильно его затронули. Как творец творца он понимал его и хотел убедиться лично, увидеть, насколько бывают слепы люди к тому, что создали сами. Насколько слеп может быть он сам? Впервые Бэкхён хотел прочесть книгу. Это был своего рода спортивный интерес, но отказать себе в нем юноша не мог, хоть и пытался. Уговаривал себя почти неделю, что все это совершенно не для него, но желание и интерес правили балом. Уже давно знакомая полка, знакомая череда почти похожих корешков книг, и только одна — та самая, та, которую он помнит на ощупь. Кончики пальцев уже столь привычно касаются разномастных клавиш литературного мира, заставляя звучать каждую. Рождая в мыслях затяжное глиссандо* из коротких вспышек, ярких ощущений, что струятся от подушечек пальцев, проходят волной мурашек вдоль позвоночника и отдают в затылке, пока он не находит ту самую. Уже знакомая ему гладкая ламинация, знакомый тонкий корешок, знакомая «безликая» книга. Впервые он знакомится с ней осознанно, изучает не только мягкими прикосновениями, но и пристальным взглядом. Пак Чанёль. «Дневник морской пены*». Название, которое не говорит ему ровно ни о чем, но даже эта неопределенность интригует. Заставляет вновь раскрыть страницы и прикоснуться к ним ещё раз, теперь зная немного больше. Зная того, кто ее создал. Возможно, вся проблема была именно в том, что Бэкхён знал Чанёля. Знал едва ли как плохой знакомый, но даже этого ему было достаточно, чтобы книга заиграла новыми красками. Красками своего создателя. Она была все такой же безликой, молчаливой, не желавшей говорить ему свою историю, как делали это старые, видавшие жизнь рассказы, отметившие не один десяток лет, порой и сотню. Эта книга настаивала быть прочитанной, и все, что мог почувствовать Бэкхён, лаская едва ли шершавые страницы кончикам пальцев, — это Чанёля. Мягкий, ласкающий кожу ветер, девственно голубое небо над головой, древесная кора под кончиками пальцев и запах смятой под ногами травы. Щебет птиц где-то там, в глубине редкой чащи, а позади — лай собак. Маленький рай, раскинувшийся далеко за чертой города, где высокие здания не съедают собой небо, а чуть вдали, за домами, тянется худая, но теплая река с ленивым течением и пологими берегами. Все это — это Чанёль, автор, но никак не книга. Она все так же молчала. — Не ожидал, что вы вернётесь за ней. Или вас не впечатлила моя оценка книги? — дежавю горчит на кончике языка, а листва с раскидистой кроны опадает к ногам, выталкивая юношу из провинциального рая и окуная в реальность. Чанёль, точно как в день их первой встречи, втянут в темного цвета фартук, словно это и не книжный вовсе, а кофейня; а на рубашке, отчаянно цепляясь за нагрудный карман, висел все тот же бейджик с именем и должностью — консультант. — Думаю, вы слишком предвзяты как автор, — словно обзаведясь некоторым иммунитетом к внезапному появлению мужчины и его вопросам, Бэкхён отвечает излишне уверенно. — Создатель часто слишком придирчив и не в состоянии взглянуть на свое творение глазами обывателя. Иммунитета никакого не было, но были некоторые подозрения, что гложили его перед походом сюда. Слишком велика была вероятность вновь встретить этого мужчину, и юноша отчаянно к этому готовился. Сложно сказать, насколько плодотворной была подготовка, но ему было достаточно хотя бы того, что желание развернуться и убежать, как в первый раз, не берет верх над сдержанностью и силой воли. — Кажется, вы знаете, о чем говорите, — Чанёль не скупится на мягкую улыбку, сокращает расстояние между ними на один короткий шаг и словно прячется от возможных новых покупателей за стеллажом вместе с юношей. Неловкости от этого становится чуть больше, и, чувствуя себя словно меньше рядом со столь высоким и широкоплечим мужчиной, Бэкхён невольно отступает на шаг. Это не страх, вовсе нет, — более чем уверен он, но что именно руководит им в этот момент — не знает. Словно в одно мгновение глупый детский комплекс дал о себе знать, напоминая, как сам он мечтал вырасти именно таким, но недотянул, застопорившись на метре семидесяти трёх сантиметрах, да и те хоть бы были. В Чанёле же было не менее метра восьмидесяти пяти, отчего, стоя с ним столь близко, приходилось чуть приподнимать взгляд вверх, и уже тут появлялось ощущение себя, как кого-то маленького, даже миниатюрного, и это смущало. — Я тоже своего рода создатель, — губы предательски пересыхали, заставляя смачивать их слюной, и это привлекало слишком много внимания единственного здесь наблюдателя. Бэкхён чувствовал это даже без прикосновений, словно чужая энергия, внезапно сгустившаяся в тесном пространстве между двух стеллажей, могла обжигать. — Вы — художник? — Чанёль более чем превосходно держал себя в руках, мимику — в узде, а мысли — в ежовых рукавицах. По нему и не скажешь, что что-то в чужом поведении могло всколыхнуть его внутреннее спокойствие, и то, что чувствовал сейчас Бэкхён, не имело понятного ему названия и вообще слабо поддавалось объяснениям, но что-то определенно было. — Тогда, в кофейне, у вас был блокнот с набросками… Что-то обжигающее и одновременно смущающее. Что-то, что Бэкхён не привык чувствовать, просто стоя рядом и глядя собеседнику в глаза. — Я скульптор, — такое давление выбивало из колеи, и юноша судорожно старался адаптироваться, осмыслить происходящее и себя самого, потому что все это напоминало ему игру. Манипуляцию над собственным мироощущением, что схлопывала его широко развернутый спектр до размера рисового зерна. — Впервые встречаю скульптора, — чужое удивление кажется искренним. Мужчина на секунду теряет концентрацию, которой, как кажется теперь, было слишком много, и юноша глубоко вдыхает, внезапно для себя понимая, что дышал едва ли через раз. — Думал, вы как лесные нимфы: живёте там, где вас никто не найдет. — Мистические обитатели мастерских и студий, — шутка получается натянутой, как и смешок, следующий за ней. Он пользуется минутной передышкой, опуская взгляд на книгу и пытаясь понять, куда делось ощущение свободного пространства и прохлады, куда делись необъятные просторы полей, которые он чувствовал ранее. Почему сейчас все вскипает от одного только нахождения рядом? А что будет, если прикоснуться? Сгорит ли он? — Мне бы хотелось узнать о вас больше, и не только как о творце, — воздух вновь накаляется на пару лишних градусов, или так кажется Бэкхёну из-за собственного смущения, потому что с ним не иначе как вновь заигрывают. Он неловко отшатывается чуть назад, словно просто переминается с ноги на ногу, но несколько спасительных сантиметров все же появляются между ними. Сантиметров, которые тут же вычитает Чанёль, делая более заметный шаг следом, любопытно склоняя голову чуть набок. — Это звучит немного… — Двусмысленно? — мужчина, кажется, даже не слушает, по меньшей мере не вслушивается, следуя принципу «вижу цель — не вижу препятствий». — Вам стоит склониться ближе к тому подтексту, что подразумевает мою заинтересованность. В вас. — Он добавляет немного конкретики, хотя в ней нет совершенно никакого смысла, а Бэкхён с ужасом понимает, что его щеки краснеют, и этот факт, кажется, здорово ласкает чужое самолюбие и вместе с ним уверенность в правильности выбранной тактики, заставляя добивать юношу окончательно. — Возможно, даже приглашает вас на свидание. — Я не думаю, что это хорошая идея, — Бэкхёна откровенно душит чужой напор, хотя причин для этого, казалось бы, и не было. Чанёль даже не говорил в лоб. Намекал — да, изощрённо и совершенно прозрачно, но не отрезал пути к бегству, не лишал возможности отказа. По крайней мере очевидно. — И не думайте. Просто соглашайтесь, — мягкая улыбка трогает чужие губы, совершенно неподходящая ситуации, как кажется юноше, но именно в этот момент он понимает: то, что делает Чанёль, происходит неосознанно. Он совершенно не понимает, какое на самом деле влияние может иметь на людей, и это, пожалуй, самое страшное. — Одно свидание — это такая мелочь. То, что чувствовал Бэкхён, находясь в столь опасной близости с мужчиной, то, чем душил его самообладание Чанёль, имело простое, совершенно незадачливое название, которое сам Бэкхён осознавал с некоторым ужасом и отчасти неверием. Это была харизма. Обостренная чувствительность юноши сбоила, а в мозгу мерцали красные огни тревоги. Харизма есть в лучшем случае в одном из десятка мужчин, у кого-то — чайная ложка, у кого-то — небольшая кастрюлька. Бэкхён видел много мужчин, преподавателей, репетиторов, коллег по работе... даже сокурсники в большинстве своем были мужчинами, и обладателей этим качеством можно было сосчитать на пальцах одной руки, но Чанёль — совершенно другая история. Он понимал, что является обладателем как минимум чайной ложечки харизмы — достаточной дозы для того, чтобы заинтересовать собеседника, а порой и очаровать. И он нагло пользовался ею даже сейчас, беседуя с Бэкхёном, но он совершенно не понимал, что ложечка эта едва ли чайная, да и едва ли ложечка. — Хорошо, одно свидание… — спорить смысла не было, не было даже шанса. Бэкхён понимал, что, если начнет юлить, его просто дожмут, как половинку лимона о соковыжималку, а такого состояния допустить было нельзя. — Тогда дайте мне минуту: я возьму свое пальто, — искреннее довольство озаряет чужое лицо, хотя на деле это даже не широкая улыбка. Сдержанная, четко контролируемая ухмылка, и тем не менее полная искренней радости. Бэкхён чувствует это почти что кожей. — Что? Сейчас? — словно с каким-то опозданием мозг переваривает чужие слова, а мурашки тревоги от затылка спускаются вдоль позвоночника, кажется, к самым пяткам. Он ещё не готов. Совершенно. Десятиминутный разговор рушит его крепкие стены самоконтроля, а чужая уверенность и настойчивость горячей лавой просачиваются в щели. — А когда ещё? Позже вы можете передумать, а я не могу этого допустить, — Чанёль бессовестно веселится, улыбается чуть шире и, жестом попросив его дождаться, исчезает между стеллажей, скрываясь за дверцей в комнату для персонала. Жар спадает, стоит только мужчине отойти, а холодный свежий воздух окутывает тело, врываясь в лёгкие. Книга в руках все так же уперто молчит, а Бэкхён совершенно не понимает, чего ему ждать, когда мужчина за ним вернётся. Бежать хочется чертовски сильно, и хоть он и понимает — это не выход, ноги все равно несут его ближе к двери, заставляя остановиться у кассовой стойки. Внутри загнанным зверем бушует страх с лёгкой примесью совести. Он пообещал, и будет нечестно свое обещание не выполнить, да и сам мужчина, кажется, был очень в нем заинтересован, а значит, не причинит ему вреда, по крайней мере не должен. Взгляд невольно опускается вниз, натыкается на книгу, в которую сам он столь крепко вцепился, словно за спасательный круг, и которую совершенно забыл вернуть на полку. Слабая потуга сдвинуться с места и при этом не ускользнуть за входную дверь, трусливо сбегая, — проваливается с грохотом. Юноша не успевает сделать и шага, когда дверь комнаты для персонала открывается. Чанёль идёт торопливо, натягивает на ходу пальто, словно в любой момент готов броситься в погоню, как минимум готовый к тому, что Бэкхён мог сбежать. Но Бэкхён не успел, если и вовсе собирался сделать это в самом деле. — Прогуляемся немного, вы не против? — широкая ладонь касается его спины где-то в районе лопаток, стоит только мужчине оказаться рядом, и юноша вздрагивает от неожиданности. От ощущения горячей кожи на собственной, холодной от волнения, его отделяет два слоя одежды: свитер толстой вязки и шерстяное пальто с подкладкой. И все равно чужое прикосновение заставляет чувствовать себя неловко. Он безвольно поддаётся чужому давлению — делает несколько шагов к двери, плотнее прижимая к груди книгу, и именно это приводит его в сознание, заставляя обернуться и окинуть взглядом совершенно пустой магазин. — А как же ваша работа? И книга: я за нее не заплатил… — он неуклюже приподнимает последнюю, едва ли не тыча обложкой в чужое лицо, все норовя повернуться к двери спиной и встретиться с мужчиной взглядом. О том, что это не самая лучшая идея, он старается не думать, да и мужчина не позволяет, накрывая ладонью верхушку книги и опуская ее ниже. — Это пустяк, спрячьте ее, — он мягко улыбается, смотрит с каким-то безмятежным озорством во взгляде, словно подобные вещи для него — рутина, а сам он уже давно устал наблюдать за реакцией впечатлительных мальчишек, к которым сам Бэкхён себя никогда не относил. И тем не менее он наивно поддается — спускает с плеча лямку рюкзака и заталкивает печатное издание внутрь, пока мужчина продолжает, переходя едва ли не на крик: — Вэйла, приглядишь сегодня за кассой? Бэкхён невольно вздрагивает, не ожидая, что в магазине есть еще кто-то, кроме них, а из комнаты для персонала и в самом деле выныривает девушка, уверенно шагая к прилавку с чашкой чего-то горячего в руках. Он видел ее, и не раз, тонкую, невысокую, на полголовы ниже его самого, с короткой стрижкой шоколадных волос, что косой челкой обрамляли лицо. Капризный изгиб губ и острые стрелки, подчеркивающие медовые глаза. — Разумеется, — между тем откликается девушка, кажется, более чем довольная происходящим, особенно — чужим смущением, что нежным румянцем коснулось едва сокрытых оправой щек. — Хорошо проведите время, мальчики, — тонкая ладошка вздымается вверх, озорно перебирая пальчиками, а Чанёль тихо фырчит вместо ответа, наконец более уверенно подталкивая юношу к выходу, и он наконец не сопротивляется. Прохладный ветер первым же порывом возвращает в чувства, но щеки все равно горят, и это смущает. Хочется прижать извечно холодные пальцы к пылающей коже, но он понимает, что это будет выглядеть слишком странно и слишком очевидно. Чанёль стоит рядом, так и не убрав ладонь с чужой спины, словно забывшись, а Бэкхён впервые был так тесно окутан неловкостью, что даже не замечал этого ненавязчивого жеста. — Не стоит смущаться, — склонившись чуть ближе к юноше, мужчина протянул едва слышно, почти переходя на шепот. — Мы с ней давние друзья, — мягкая улыбка касалась его губ, и сам с трудом мог сдержать такую свою реакцию на чужую растерянность. Бэкхён казался ему слишком очаровательным, особенно сейчас, когда щеки едва заметно пылали румянцем, а взгляд был растерянным, словно его выбили из колеи. И от этого его хотелось утешить. Широкая ладонь столь же ненавязчиво скользнула вдоль позвоночника, опустившись от лопаток чуть ниже, замирая в изгибе поясницы, и этот короткий жест не остался незамеченным, просто не мог им остаться. Малая доля смущения, что затуманивала собой сознание, вмиг рассеялась, и Бэкхён вздрогнул, чуть приходя в себя и делая короткий шаг вперед, просто чтобы уйти от чужого прикосновения и при этом не выглядеть напуганным щенком. — Она знает о вас, — это не был вопрос — констатация факта. Нечто слишком очевидное и слишком ожидаемое, если верить словам мужчины о том, что они друзья. Это ведь нормально — делиться подобным с друзьями? — Многие знают, — Чанёль пожимает плечами, показательно пряча руки в карманы пальто, словно говоря, что больше не собирается нарушать чужое личное пространство. — Я не имею привычки врать или давать людям ложных надежд. Я тот, кто я есть, — мягкая улыбка касается его губ, и мужчина вновь сокращает то жалкое расстояние между ними, которое столь ненавязчиво пытался восстановить Бэкхён, и это служит небольшим толчком для юноши, чтобы выйти из-под козырька над входом и двинуться вдоль улицы. Чанёль не отстает от своего спутника, в два широких шага догоняя юношу, и, поравнявшись с ним, продолжает путь почти нога в ногу. Такая близость слегка смущала, но, находясь на открытом пространстве, в гуще людей, что, покинув душные офисы, суетливо мельтешили по просторным тротуарам, торопясь домой, Бэкхён чувствовал себя комфортно. Куда более комфортно, чем в тесном пространстве между стеллажей книжного, где воздух накаляется в считанные секунды и не дает юноше дышать. — А что насчёт вас? — словно так и не дождавшись никакой реакции, Чанёль задает в самом деле интересующий его вопрос. Он, кажется, уже знает на него ответ — делает выводы из того, что он видит, и ему кажется, что они правильные. Бэкхён не придал большого значения его словам о сюжете книги в день их знакомства в кофейне, попытался обосновать правильность описанной в книге однополой любви, а сегодня согласился на это маленькое свидание, и Чанёль искренне надеется, что согласился не из-за его напора, а потому, что сам этого хотел, но боялся признать. Бэкхёна же такой вопрос ставит в тупик. Заставляет воспроизвести в мыслях последние слова мужчины, придав их более тщательному осмыслению, и вместе с тем рассмотреть заданный ему вопрос в другом подтексте. Что же насчёт него? Смущение удается с трудом сдержать внутри, не позволяя ему выбраться наружу, вновь коснуться щек и заставить сердце заходиться в груди от волнения. Ответа на этот вопрос он не знает; возможно, его попросту нет. Он не считал себя… геем. Не потому, что это казалось ему неправильным или противоестественным, просто он не считал это своим. В далекие школьные годы, когда половое созревание достигло своего пика, а гормоны не знали, куда себя приткнуть в юном теле, его снедало любопытство. Это ведь не редкость, верно? Когда хочется попробовать что-то новое, незнакомое ранее... Правда, его интерес воспринимался окружающими как выходящая за рамки патология, которой совершенно не было места в их обществе. Побег из маленького городка в куда более просторный и разносторонний, как ему казалось, Сеул был своего рода спасением, а совершенно небольшой университет — и вовсе маленьким островком рая в мире, полном рамок и запретов. Ему все еще было интересно, и в подобном месте было куда проще утолить этот интерес. «Творческие на всю голову» студенты совершенно не боялись узнавать что-то новое, не боялись экспериментов и в большинстве своем не видели в них ничего плохого. Именно там он смог утолить свою тягу к новому. Это не было чем-то фееричным или выходящим далеко за пределы общепринятого, просто он не ставил себе рамок, имея лишь два критерия: никаких серьезных отношений и отношений некомфортных. Им двоим должно быть всецело приятно, а кто именно второй — не столь уж и важно. Это было интересно и даже познавательно, и это же помогло ему куда лучше узнать себя и собственные желания, узнать свой собственный мир удовольствий. Мир, который мало кто мог понять так, как ему это требовалось. И тяга к экспериментам быстро потухла, а после в его жизни появилась Тэён. Тэён, на которую он изначально не ставил много, но глупая, не поддающаяся логике влюбленность правила балом, пусть и недолго. Тишина, разбавляемая звуком шагов и редкими беседами проходящих мимо людей, затягивается, и сам Бэкхён понимает, что молчит слишком долго, наверняка смущая этим мужчину, но Чанёль даже не придает этому большого значения. Он прекрасно знает, как для многих сложны подобные темы, знает, оттого дает юноше время разложить собственные мысли по полочкам. — Я не думаю, что при выборе человека, с которым хочется провести всю жизнь или хотя бы какую-то ее часть, стоит опираться на половую принадлежность, — Бэкхён тянет довольно тихо, невольно оглядываясь по сторонам. Сеул, каким бы большим и всеприемлющим он ни казался, на деле был совершенно таким же, как и его родной город: опасающийся нового и непривычного для себя. — Есть столько качеств характера, тонкостей воспитания, личных качеств, предпочтений. Целый ворох, среди которого нужно найти то самое, что подходит именно тебе, и это куда важнее того, что у человека в штанах. Юноша говорил, и Чанёль слушал его, прочно впитывая каждое слово, что отдавало легкой улыбкой на губах. Его предположения, хотя правильнее сказать — надежды, оказались верны, и от этого словно спадал камень с плеч, позволяя чувствовать себя куда более уверенно и даже смело. — Я в вас не ошибся, — понимая, что продолжения не будет, мужчина не сдержал куда более широкой улыбки, на долю секунды встречаясь с чужим слегка недоуменным взглядом, и, не стесняясь собственных слов, продолжил: — Вы так давно заходите в наш книжный, что невольно стали постоянным посетителем. Смотрите, но ничего не покупаете, и это было интересно, — Чанёль говорит, едва ли не физически чувствуя чужое смущение. Бэкхён даже не предполагал, что его столь частые посещения магазина могут привлекать столько внимания. — Мы с Вэй наблюдали за вами, пытались понять, и в какой-то момент, признаюсь, я решил, что вы приходите из-за меня. Так самонадеянно, — тихий, даже смущенный смешок касается слуха юноши, а сам он испытывает удивление пополам со смущением. Неужели его внешний вид мог натолкнуть кого-то на подобные мысли, ведь было бы куда логичнее предположить, что его привлекла девушка. Или нет? — И когда я попытался с вами заговорить, вы поспешно сбежали, подтверждая мои догадки, но следом развеяли их в пух и прах в кофейне. Сбили всю спесь. Мужчина смеется мягко и дружелюбно, а Бэкхён чувствует себя совершенно выбитым из колеи. Не в своей тарелке. После выпуска из университета с ним никогда не заигрывали парни, даже не пытались. Возможно, ему просто не доводилось встречать тех, кто был бы в этом заинтересован, но и себя он совершенно не считал тем, кто выглядит столь… располагающим к подобным знакомствам. Уж кто с кого и сбил спесь, так это Чанёль своими словами. — Простите, что ввел вас в заблуждение, просто… — и сам не зная отчего, Бэкхён чувствовал себя виноватым. Он дал мужчине понятную только ему надежду, а сейчас лишь больше ее укоренил, согласившись на это свидание. — Мне очень нравится атмосфера вашего магазинчика. Я нашел его случайно, за компанию с другом — тем ещё любителем почитать, и он запал мне в душу. Там лучше думается, когда в работе застой. Он оправдывается, и сам не зная почему, испытывая стыд из-за чужой безответной симпатии. Мысль о том, что симпатия, возможно, даже не безответная, совершенно отказывается приходить в его голову. И тем не менее это странное чувство в груди имеет место быть. Бэкхён чувствует себя смущенным и неловким в чужой компании, слова из раза в раз застревают в глотке, и сердце стучит безумно. Он списывает все это на патологическое влияние чужой харизмы, уверенности в себе, коей не обладает и половина его знакомых мужчин. Ищет оправдание своей податливости и вместе с тем повод, чтобы прекратить происходящее. Ищет и не находит. Дома его давно никто не ждет — никто, кроме станка с глиняной основой на ней. Он никому ничего не обещал и никому ничего не должен. Он свободен и волен сам решать, что и когда ему делать. И — главное — с кем. И сейчас он совершенно не должен отталкивать мужчину, особенно если сам этого не хочет. Отрывая взгляд от земли, он переводит его на мужчину рядом с собой. Чанёль смотрел далеко вперёд, а уголки губ были слегка приподняты в мягкой улыбке, он выглядел расслаблено, и, казалось, происходящее доставляет ему удовольствие. Он так настойчиво приглашал его, Бэкхёна, на свидание, а сейчас, видимо, испытывал удовольствие от времени, что они проводили вместе. Внутри разгоралось желание прикоснуться к мужчине — не потому, что он внезапно начал испытывать симпатию, как раз именно для того, чтобы выяснить, распробовать, как именно нутро откликнется на всё ещё новое знакомство. Он помнит их первое осознанное рукопожатие, чувство умиротворения и спокойствия, живущее на кончиках чужих пальцев, прохладный ветер, холодную росу, прячущуюся на изгибах травы, что щекотала ноги. Свободу. А теперь, как кажется Бэкхену, ещё и гармонию с самим собой. Чанёль не врёт другим и себе, не отрицает, не прячется за маской. Он тот, кто он есть, — так он сказал несколько минут назад. А ещё Бэкхён помнит, что чувствовал не более чем часом ранее, в книжном, сжатый тисками закрытого пространства, стеллажами по бокам и мужчиной перед собой. Тогда о безмятежном спокойствии не приходилось и думать, и, он уверен, стоило лишь прикоснуться к чужой коже — его бы окутал жар. Жидкая лава, что сжигала все на своем пути, выжигая кислород из лёгких и растекаясь по венам. Но что бы он почувствовал сейчас? Руки едва ли поддаются контролю, а сам юноша с трудом сдерживает набирающее обороты желание, и спрятанные в карманы кисти мужчины немного облегчают его борьбу. Было бы слишком странно вздрагивать от каждой попытки нарушить его личное пространство, а уже через полчаса самому вторгаться в чужое. И он сцепляет собственные пальцы между собой, отвлекая себя и возвращая телу немного концентрации. — Я бы даже не подумал, что кого-то может вдохновлять наш книжный, — Чанёль, кажется, и в самом деле был удивлен чужими словами, и, поддавшись любопытству, перевел взгляд на юношу, не ожидая встретиться с чужими изучающими глазами, чем невольно смутил того, заставляя вновь отвернуться. — Но, если это так, почему бы вам не приходить поработать к нам, когда дела идут неважно? Вдруг это поможет лучше, чем кратковременные прогулки между стеллажей. — Это не очень удобно, да и у вас там не так уж много места, я бы не хотел мешать, — словно пойманный за чем-то постыдным, Бэкхён слишком очевидно перевел взгляд вперёд, изучая безликую толпу людей, сжимая пальцы между собой все сильнее, чем привлекал лишь больше внимания. Чанёль, как кажется юноше, совершенно не понимал глубины того, что делает. Необходимости этого. Он руководствовался собственными порывами, чувствами и аргументами, что заставляли его вынуть руку из кармана пальто и протянуть ближе к своему спутнику, накрыть тонкие ладони своей, обжигающе теплой, согретой в кармане. Бэкхёну, возможно, было бы стыдно за собственную реакцию — пробежавшие по коже мурашки от неожиданного прикосновения, ещё плохо знакомого, не изученного так, как хотелось бы, и несущего в себе новые краски. Уверенность и решимость, что чувствовались в крепких, напряжённых пальцах, отдавали чем-то древесным, мускусным; воздух в один момент показался тяжёлым, пропитанным влагой и приятной растительной сыростью, словно почва в хвойном лесу. Где-то там, слишком высоко, за верхушками столетних деревьев, скрывалось солнце, и там же плясал холодный ветер. Далеко. Маленький кусочек рая, живущий своей жизнью, далёкий от течения времени, людей и суеты, которую они неизменно приносят с собой. Немного дикий. Не знающий смены дня и ночи, игнорирующий существование всего, что может нарушить его покой. Умиротворённый и пугающе сильный, как и любой цельный, бескрайний массив. Один организм длиной в несколько километров. Место, где можно было скрыться от всего, — таким он показался сейчас, именно в этот момент. Такой похожий на их первое знакомство в кофейне и в то же время совершенно другой, немного пугающий и вызывающий бескрайнее восхищение. — Ваши руки холодные, вы позволите? — вряд ли Чанёль в полной мере понимал, что именно чувствует юноша, что он испытывает в один короткий момент, наполненный прикосновением к другому человеку, но о чем-то он, несомненно, догадывался. Уже не в первый раз видя подобную реакцию — прикрытые на несколько секунд глаза, дрожание, словно тревожно, ресниц и глубокий, размеренный вдох. — Да… конечно, — Бэкхён приходит в себя с чувством неловкости. Расцепляет собственные пальцы, позволяя чужой ладони плотнее оплести его руки, вторую пряча в карман, чтобы не мёрзла. Сейчас его совершенно не волнуют недовольные взгляды прохожих, не волнует чужое смущение и неприятие, хотя раньше он бы трижды подумал, прежде чем идти с другим мужчиной за руку. Видя сплетённые между собой ладони, он не чувствует ничего, кроме тепла и уверенности, чужой, но такой заразной, что невольно хочется быть смелым и самому. Самому так же решительно идти вперёд, вдоль переполненной людьми улицы, и совершенно не обращать внимания на чужие недовольные шипения. Чанёль лишь улыбается, наблюдая за чужой реакцией, за смущённо опущенным на их руки взглядом, ненавязчивым, словно и вовсе случайным, и от этого его уверенность становится только больше — он делает все так, как нужно. Он делает всё правильно. Какое-то время проходит в приятном молчании. Они сменяют свой курс чуть дальше от центральной улицы, утопая в небольшом искусственном парке, где к вечеру не так много людей. Чанёль упорно заставляет себя молчать, чувствуя, что юноше требуется немного времени поразмыслить над чем-то. Бэкхён же и в самом деле выглядит задумчивым, почти ушедшим в себя, и только мягкая улыбка на губах говорит, что эти мысли ему приятны. Он все исследует свою ассоциацию — воплощённую в яркие картинки тактильную чувственность. Вышагивает мелкими шажками по лесу, чувствуя, как под ногами шелестят опавшие сосновые иголки. Он не знает, правильно ли это, но ещё будучи ребенком привык придавать особенно сильным ощущениям образы: картинки, запахи, вкусы. Так их было проще объяснить окружающим, а после и самому себе. Это стало нормой его жизни, чем-то таким же естественным, как дыхание и биение сердца в груди. Чем-то необходимым. — Может, пропустим чашечку кофе? — чувствуя слабую дрожь, в одно мгновение коснувшуюся чужого тела, Чанёль трактует ее по-своему. На улице уже давно стемнело, а с наступлением темноты и температура упала ещё на пару градусов. Чужое тонкое пальто совершенно не вселяло ему доверия в сохранении тепла, а тонкие пальцы казались замёрзшими даже в его теплых ладонях. — Я не думаю, что стоит… — Бэкхён возвращается к реальности нехотя. До этого и сам не замечая, что стало ощутимо холоднее, а теперь, вынырнув из собственных мыслей, вновь вздрогнул, теперь и в самом деле от прохлады. — Вы снова думаете, прекратите это делать, — мягко улыбнувшись, Чанёль позволил себе остановиться, вместе с тем вынуждая и юношу это сделать. Поворачивая его к себе лицом и заключая прохладную ладонь двумя руками. — Вы ведь замёрзли, и вы можете простудиться. Он слушает немного рассредоточенно, вновь опуская взгляд на собственную ладонь, так тесно скованную чужими тёплыми пальцами, и невольно приходит к мысли, что это красиво. Достаточно красиво, чтобы запечатлеть это в своих мыслях, а после, когда-нибудь потом, придать этому и жизнь в податливой глине. — Мне бы не хотелось привлекать лишнее внимание, все же там могут отдыхать семьи… — он облизывает губы и отводит взгляд от неуверенности и нежелания признаваться в своих истинных мотивах. Признаваться, что он трус, который не хочет, чтобы на него глазели и где-то за спиной называли неправильным. — Вот оно что, — мужчина едва заметно кивает, потому что понимает чужие сомнения. Он и сам боролся с ними слишком долго и требовать таких смелых поступков от других считает лишним, мысленно благодаря чужую выдержку за то, что позволила им прогуляться вот так, держась за руки. — Тогда хотя бы сегодня разрешите провести вас домой? — Мне неловко вас утруждать… — юноша вздрагивает, возвращая взгляд мужчине, и немного тушуется от чужой непоколебимой уверенности, понимая, что спорить смысла нет. — Это ведь свидание. С моей стороны будет просто недопустимо пригласить симпатичного мне парня на свидание и даже не проводить его домой. Я хочу быть уверенным, что вы добрались в целости и сохранности, — Чанёль подтверждает его догадки, улыбается обезоруживающе мягко, и Бэкхён сдается. Они меняют свой маршрут, выбираясь за пределы парка, и медленно удаляются все дальше от центра, скрываясь среди спальных многоэтажек. Молчать больше не хочется, по крайней мере Чанёлю. Он все так же крепко сжимает чужую ладонь в своей и все так же, как в их первую встречу в кофейне, советует не читать бесполезную книгу. Бэкхён невольно смеётся вместо ответа, но обещает себе пересилить свою нелюбовь и прочесть, просто для того, чтобы лучше узнать этого мужчину. Между тем Чанёль признается, что ему двадцать семь, и Бэкхён невольно удивляется, ведь выглядит он немного старше, чему сам мужчина оказывается не слишком рад, расстроенно вздыхая, а юноша смеётся впервые за все время их знакомства, и от этого расстраиваться хочется куда меньше. Один поворот сменяется другим, и чуть меньше чем через час они останавливаются у двери подъезда очередной многоэтажки, такой же, как и десятки других в этом же районе. Чанёль окидывает взглядом внутренний двор, цепляется за табличку с названием улицы и номером дома на углу, ориентируясь для себя и выставляя свой внутренний компас в верном направлении. — Я живу вот здесь, так что… — Бэкхён неловко улыбается. Сейчас, познакомившись с мужчиной чуть ближе, изучив его тепло кончиками пальцев, он чувствовал себя куда более спокойно рядом с ним. Возможно, от этого расставаться именно сейчас было немного тоскливо. — Теперь я буду спокоен. Мужчина мягко улыбается и не врет. Ни капли. Столь приятное знакомство и столь же приятное свидание, чем бы оно ни выглядело со стороны. Желанное, пусть даже немного скованное, оно делало его счастливым, и только слабый привкус недосказанности расстраивал. Чанёль смотрел на стоящего перед собой юношу, что все не переставал едва заметно, смущенно улыбаться. Держал его ладонь в своей, не решаясь отпустить, а может просто не желая. Он ведь так долго наблюдал за ним, слишком долго, как кажется сейчас; встречал все в той же кофейне, видимо так и оставаясь незамеченным безликим наблюдателем. Смотрел и не решался подойти, а ведь стоило сделать это намного раньше. И желание сделать что-нибудь запоминающееся на прощание разрасталось все сильнее, затапливая собой грудь. Мысли о том, что юноша может сбежать и больше не вернуться в книжный, пугали. Пугали, но против желания закончить это свидание чем-то особенным не имели и шанса. Едва заметный шаг навстречу, чуть ближе к столь же трепетно замершему юноше, такой уверенный взгляд глаза в глаза, что, кажется, немного обезоруживал, и слабая попытка приблизиться. Он пристально наблюдал за чужой реакцией, а Бэкхён, кажется, даже не замечал, что что-то происходит, не понимал. Но теплая ладонь, что держала его собственную, начинала постепенно обжигать. Жар, что набирал обороты симметрично с учащающимся биением сердца в чужой груди, — он заставлял понимать. Объяснял все без единого слова, и Бэкхён это слышал. Читал между строк, между спонтанно вспыхивающих мыслей на дне чужого зрачка; читал то, что сам мужчина вряд ли бы смог ему сказать, но о чем говорили тепло его кожи и кончики пальцев, что, невольно дрожа, сжимали ладонь все крепче. — Я… — он приходит в себя слишком поздно, когда между телами остаётся лишь пара жалких сантиметров расстояния, а чужое дыхание от взволнованного выдоха обжигает губы — настолько близко оказался мужчина. — Я не целуюсь на первом свидании. Он говорит, не замечая, как дрожит его собственный голос, как жалобно прикрыты глаза, а взгляд увяз в чужих потемневших зрачках. Не замечает, как облизывает губы от волнения, но замечает, как это действует на мужчину, что подмечает каждую деталь, от которых желание прикоснуться кипит столь сильно, что обжигает Бэкхёна. Обжигает без прикосновений. — Вы просто вскружили мне голову, — мужчина шепчет, отчего его голос приятным урчанием ложится на слух, хотя Бэкхён, казалось бы, никогда не был чувствителен к подобным вещам. Или все дело в такой непозволительной близости, которую он сам же и позволил, потеряв связь с реальностью, когда чужое дыхание обжигало губы, а терпкий парфюм — обоняние. Чанёль обладал неизвестной ни одному из них магией, и Бэкхён едва ли находил в себе силы с ней бороться. Чужие губы, находящиеся в каких-то жалких сантиметрах от его собственных, и затопленные черным пламенем зрачки напротив — искушали, но он пытался держать осаду. Почти успешно. Почти. — Но вы правы: я слишком тороплюсь, — дрожащее на кончике ножа терпение, готовое вот-вот сорваться вниз, позволить юноше поддаться чужому очарованию, вмиг отступило назад, точно как мужчина столь же неожиданно отпрянул, давая юноше облегчённо и вместе с тем немного расстроенно выдохнуть, возвращая себе утраченное самообладание. Ещё один короткий шаг — и теплая ладонь отпускает его, похолодевшую от накала и волнения, желания и страха, что сплелись слишком тесно в его теле. — Я буду ждать вас в нашем маленьком книжном. Вы ведь ещё придёте? — Приду… Он не раздумывал ни секунды, всё ещё чувствуя жар чужого тела, терпкий парфюм, страх надвое с предвкушением, разбившиеся в теле, и вкус незавершенности на кончике языка. Провожая взглядом мужчину, что, лишь мягко улыбнувшись вместо ответа, медленно удалялся прочь, Бэкхён знал, что ещё вернётся туда, вернётся за тем, чего его только что так бессовестно лишили.