at your fingertips.

Поправляя чуть сползшие на кончик носа очки, Чанёль скользил сосредоточенным взглядом вдоль строк, исчертивших плотные листы книги. Смысл проходил мимо, а большинство слов оставались непонятыми, страницы — «пролистанными». Но даже это не мешало ему поддерживать иллюзию полной погруженности, сосредоточенности на мудреном сюжете, не обращая никакого внимания на пристальный взгляд со стороны, что буквально прожигал дыру в виске. — Я всё ещё не могу поверить, что ты ничего мне не расскажешь, — не выдержав напряжения, в очередной раз выпалила Вэйла, хлопком закрывая книгу, которую искренне пыталась читать. Чанёль показательно молчит, хотя уголки его губ заметно приподнимаются в улыбке. Это, кажется, стало делом принципа — оставить свое при себе. Потому что Бэкхён наверняка очень смутится, узнав, что он рассказал об их свидании, и потому что Вэйла, умирающая от любопытства и от этого злящаяся на мужчину, выглядит очаровательно и даже немного забавно, отчего дразнить ее хочется только больше. Он лениво вкладывает тонкую алюминиевую закладку-перо в книгу и тихо закрывает, поднимая смешливый взгляд на девушку. Та, кажется, только чудом сдерживает кипящие внутри негодование и желание встряхнуть мужчину за плечи. Ее редко волновали любовные дела окружающих людей, но именно сейчас она совершенно ничего не могла с собой поделать. Чанёль был ее близким другом далеко не один год, ещё задолго до начала работы в книжном. Они выросли вместе, жили на одной улице, ходили в одну школу, и хоть между ними была заметная разница в возрасте — это, кажется, было только приятным дополнением. Чанёль с особым удовольствием примерял на себя роль старшего брата, пока это не стало их реальностью. — Есть вещи, которые должны оставаться только между двумя людьми, — звучит излишне глубокомысленно, философски даже, отчего девушка злится только больше и шутливо тычет длинным ноготком в плечо мужчины, выражая наивысшую степень обиды. Она его прекрасно понимает, возможно и сама не став бы рассказать об отношениях, которых, по сути, ещё даже нет. Ей ли не знать, когда и как начали общаться эти двое. Почти не выбираясь из магазина, она видела и не такие драмы. И тем не менее хочется немного побыть врединой — хочется расшевелить мужчину и заставить лишний раз улыбнуться. — Ты только больше интригуешь, ты же понимаешь это? — обида теряет последние крупицы серьезности, но, пока магазин совершенно пуст, почему бы и нет? Тонкие девичьи пальцы тянутся к чужим рёбрам, желая пересчитать их все до единого, прекрасно зная, как это нехитрое действие может довести мужчину до поверженного писка. Чанёль поддаётся чужому настроению, отмахивается от чужих рук, при этом стараясь пощекотать в ответ, словно в старые добрые времена, когда совсем детишками бесились между собой, порой доводя шутку до серьезных сражений не на жизнь, а на смерть. Вот только в этот раз сражению было не суждено случиться. Дверь едва слышно скрипнула, а грубая подошва ботинок ступила на паркет, заставляя дурачащуюся парочку вздрогнуть, принимая более-менее приличный вид. Замерший в дверях Бэкхён казался излишне смущённым, готовым в любую секунду развернуться и затеряться на холодных улицах, в ворохе людей. Прийти сюда после того, что между ними было, точнее — после того, чего так и не случилось, Бэкхёну было тяжело. Нутро разрывалось надвое между желанием никогда больше не появляться на пороге книжного и желанием вернуться. Вновь встретиться нос к носу с мужчиной и, набравшись смелости, добавить в их неловкое свидание каплю конкретики — обозначить границы их «отношений». Он боялся начинать новые отношения, ещё не успев толком оправиться от предыдущих, ведь… А что, если не сложится? Сможет ли он справиться с этим? Но назад дороги не было — он уже пришел сюда, нашел в себе силы войти в книжный, и его, как назло, заметили уже на входе, отрезая пути к бегству, и Бэкхён берет себя в руки. Коротко кивает замершей за стойкой парочке друзей и проходит мимо как ни в чем и не бывало, скрываясь за очередным стеллажом. Позорно прячась — думает он сам. Приглашая поговорить наедине — трактует Чанёль, растеряв все озорство и игривость. Видя чужую скованность и напряжённость, внутри разгорается мысль о том, что его сейчас попросят прекратить это, оставить в покое и не нарушать более хрупкое душевное равновесие. Думать об этом, откровенно говоря, страшно, и, будь Чанёль чуть большим романтиком, чем есть, он сказал бы, что причина этому — любовь с первого взгляда. Он, конечно, романтик, но понимание того, что это просто симпатия, все же берет верх. Симпатия и безумный интерес, которые оправдались более чем. Бэкхён был особенным: глубоким и непонятным настолько, что хотелось разгадать. Девушка понимает чужие мысли без слов — видит их в темных глазах мужчины, в одно мгновение заполнившихся беспокойством. Более чем уверенная, что слова сейчас будут лишними, она мягко касается чужого плеча, вырывая мужчину из взволнованных раздумий. — Дашь нам немного времени? — Чанёль шепчет едва слышно, опасаясь, что его слова может услышать тот, кто не должен, хоть прекрасно знает, что урчащий на подоконнике приемник не позволит. Вэйла лишь слабо кивает вместо ответа, поднимаясь со своего стула, на секунду сжимая плечо чуть сильнее прежнего — безмолвная поддержка, и покидает комнату, скрываясь в подсобке для персонала. Чанёль сомневался меньше секунды, как кажется ему, поднимаясь с места, стоило двери подсобки туго закрыться. Шаги отдавали глухим эхом, и, кажется, даже приемник стал урчать чуть тише, боясь спугнуть, и не зря. Бэкхён маялся у стеллажа со сказками, словно нежный отголосок детства мог его успокоить. Касаясь кончиками пальцев рельефного корешка, он медленно и глубоко дышал, словно каждый вдох — решающий перед прыжком в самый омут. Пальцы второй руки согревал высокий стаканчик кофе, что едва заметно дрогнул в такт телу, стоило Бэкхёну понять, что больше он не один. Чанёль стоял за его спиной, замерев в проходе и не решаясь заявить о своем присутствии, но даже это уже было лишним. Рука отрывается от корешка книги, обнимая стаканчик по инерции, чтобы занять чем-то руки и не чувствовать себя столь открытым и беззащитным. Он поворачивается к мужчине словно нехотя, все ещё сомневаясь, а стоит ли и не поздно ли сбежать, но бежать поздно. Чанёль оказывается куда ближе, чем Бэкхён думал, буквально в паре шагов от него, и это на секунду выбивает из колеи, но поддаваться этому нельзя. Он пришел сюда, нашел в себе силы войти, находит их и чтобы смотреть мужчине в глаза. Немного напугано, может, даже задушенно, но он находит. Значит, должен найти и для всего остального, пока решимость окончательно не покинула его тело. — Вы все же пришли, рад вас видеть, — голос приятно урчал, лаская слух бархатным переливом, оставляя после себя слабый осадок, едва заметно горчащий волнением. Они оба чувствовали себя не в своей тарелке, и их волнение было схожим: они боялись допустить ошибку. Быть чересчур настойчивыми или же недостаточно и в конечном счете потерять то, что сейчас кажется столь необходимым. Нужным каждому из них. Именно этот страх помогает Бэкхёну взять себя в руки, вдохнуть поглубже и напрячь спину, натягиваясь струной от чувства уверенности, которого явно надолго не хватит. Он смотрит на мужчину, видит беспокойство на дне его глаз, трусливое сомнение, не идущее ни в какое сравнение с уверенностью, что он умудрялся проявлять ранее. Словно запал закончился, а нежелание давить и вынуждать заняло первое место. И поэтому Бэкхён берет все в свои руки и в первую очередь — собственные сомнения. Он уже принял решение, принял еще в день их первого свидания. — Да, я принес вам кофе, — рука неуверенно вздрагивает, а взгляд опускается на темную крышечку стаканчика, неловко переминая ладонями и робко протягивая мужчине. Чанёль с трудом сдерживает улыбку, но уголки губ все равно слегка приподнимаются. Кофе — это просто предлог, и оба они это понимают. Бэкхён хотел прийти. Хотел, вот только первый шаг — это совершенно не про него, не в таких отношениях. С девушками все иначе: проще и, как кажется ему самому, легче. А вот с мужчиной... Таких отношений у него не было, только удовольствие, не обязывающее ни к чему, но с Чанёлем подобного не хотелось. Хотелось чего-то большего. Мужчина принимает стаканчик из чужих обжигающе-горячих рук, на какую-то жалкую секунду, словно и вовсе случайно, касаясь кончиков чужих пальцев. Колкие мурашки пробегают вдоль спины, и Бэкхён замирает на долю секунды, боясь утратить ощущение чужого тепла, чувствуя задушенную волнением решимость, харизму, что сейчас была спрятана глубоко внутри, боясь спугнуть напором и желанием. Но Бэкхён перестал бояться, убедил себя в том, что это его жизнь и он может делать то, что он сам захочет, и он вовсе не обязан отказываться, не обязан сомневаться. Понимание того, что он так и не отнял руку, приходит с ощутимым опозданием, заставляя распахнуть само собой прикрытые глаза. Чанёль явно не понимал, что и почему происходит: почему юноша замер, едва ли не затаив дыхание, но получал от этого удовольствие. От слабого прикосновения пальцев друг к другу, подпитываемого теплом стаканчика кофе, от умиротворенного на первый взгляд выражения лица юноши, от его размеренного дыхания, словно ему тоже нравилось происходящее, — и это разжигало похороненную под волнением уверенность, заставляя ее вновь выбираться наружу, чтобы взять происходящее под контроль. Но вот с этим Бэкхён согласен не был, у него был свой расчет, которому он собирался следовать, потому что считал это правильным. — И… ещё кое-что, — не давая даже толком опомниться, Бэкхён ловит едва ли не за хвост ускользающую решимость, но он ведь уже начал и будет слишком глупо идти на попятную именно сейчас. Так и не выпустив стаканчик кофе из своих рук, не выпутавшись из тепла чужого прикосновения, что заражало уверенностью в себе. Он делает короткий шаг навстречу мужчине, сокращая и без того жалкое расстояние между ними, привставая на носочки, и, в последний раз глубоко вдохнув, мягко прижался губами к чужой щеке. В точности как в первый раз — первое их прикосновение, — мысли заполонил шелест листвы. Прохладный ветер ласкал тело; солнце, проскальзывая между ветвей раскидистой кроны, слепило глаза, играя зайчиками на коже. Всего лишь одно робкое прикосновение к коже, что даже поцелуем можно назвать с натягом. Они давно взрослые люди, и смущенный поцелуй в щеку, наверное, был слишком «ни о чем», но Бэкхён не стыдился. Он получал откровенное удовольствие, чувствуя чуть грубую от бритья кожу под собственными губами. Чувствуя мягкое, размеренное тепло чужого тела, совершенно не похожее на обжигающий жар их первого свидания. Чанёль был обескуражен, немного растерян, но глубоко внутри испытывал откровенное удовольствие. С трудом сдерживая довольную улыбку, боясь этим спугнуть, боясь, что Бэкхён опомнится. Отстранится, попросит прощения за подобную вольность, потому что извиняться здесь было совершенно не за что. Это нравилось им двоим и хотелось стать чуть ближе, не переходя той границы, что сейчас очертил Бэкхён. Ладонь словно сама легла на чужую поясницу, не пытаясь прижать младшего к себе, давить на него или принуждать, лишь заключая в слабые, едва заметные объятия, между строк говоря: «Только не убегай». Бэкхён бежать не собирался, даже когда «поцелуй» пришлось прервать. Оставить ощущение бескрайнего, естественного уюта теплиться в воспоминаниях, пока вновь не подвернется случай очутиться в нем. Смотреть в глаза мужчины было неловко, даже немного стыдно, а слабые объятия, что не исчезли, даже когда Бэкхён отстранился, заставляли смущаться еще сильнее. — Я думал, вы не целуетесь на первом свидании, — Чанёль подливал масла в огонь, и сам не понимая, какую бурю стеснения и негодования разжигал в юноше своими словами. Ладонь на пояснице обжигала, словно всё сомнение разом спало. Мужчина больше не сомневался, без лишних объяснений понимая, что хотел этим сказать Бэкхён, а вот сам юноша едва ли справлялся с желанием сбежать, потому что щеки горели, а сердце заходилось в трусливом волнении. И он смотрел в чужие глаза напуганным зайчонком, боясь моргать, чтобы не утратить контроль ситуации, боясь дышать, еще больше боясь двигаться. — Это первое с половиной, — и тем не менее выдавать свой смущенный страх не хотелось. Он не понимал, что скрывать его было бессмысленно и глупо: Чанёль его прекрасно видел, и эти нелепые попытки юноши храбриться лишь больше забавляли. Даже немного очаровывали. — В таком случае, может, нам стоит поторопить второе? — жалкое пространство между ними накаляется и становится немного меньше, что бросается в глаза не сразу. Мужчина распаляется, склоняясь все ближе к младшему, не сводя взгляда с чужих напуганных глаз. Ощутив уверенность в том, что его не оттолкнут и не сбегут, он вновь позволил собственному обжигающе тяжелому очарованию окутать юношу. — Как насчёт ужина? Сегодня. Я знаю одно уютное местечко… Чанёль ненавязчиво переходит на шепот и вместе с тем столь же ненавязчиво склоняется к юноше лицом к лицу настолько тесно, что можно было ощутить запах чужого тела, отдающий горячим какао с легкой имбирной отдушиной. Не стоит и гадать, где до этого был юноша и откуда принес ему этот самый кофе, что все так же был сжат тесными оковами чужих рук. Хотелось податься еще чуть ближе, провести кончиком носа вдоль мягкой, кажущейся излишне нежной щеки, вдохнуть шоколадный аромат, пытаясь вычленить в нем принадлежащий самому юноше. Но переходить границы было нельзя — не сейчас, когда Бэкхён только осмелился пойти к нему навстречу, сделать робкий, но очень важный для них шаг, показав, что чужое внимание ему очень даже по душе. — Я не уверен, что это будет удобно… — воздуха становится все меньше, точно как в их прошлую беседу здесь, между стеллажами, наполненными книгами, и Бэкхён с трудом держит собственное сознание при себе, не давая ему ускользнуть между пальцев, растворяясь в чужом обжигающем напоре. Желании. Не том, которое пошлое, кричащее о желании тела. Другом. Робком, тихо шепчущем желании быть рядом, изучить, прикоснуться, вдохнуть сладкий аромат тела, провести ладонью по мягким волосам, пробраться в саму душу. Бэкхён чувствовал себя обнаженным, не в силах противостоять чужому вяжущему желанию узнать его. — Люди… Он уточняет, и сам не зная зачем, добавляет немного конкретики, надеясь обратить внимание мужчины на слова, отвлечь от столь пристального изучения, когда голодный взгляд скользил от широко распахнутых глаз к тонкой переносице и не слишком пухлым губам с округлой крапинкой родинки в уголке, что вызывала безумное желание прикоснуться. — Вы боитесь косых взглядов? — Чанёль шумно сглатывает, стараясь прийти в себя, но отстраняться, восполняя нехватку кислорода между их телами, не спешит. Не видит необходимости, получая удовольствие от чуть затуманенного ситуацией взгляда юноши. — Не хочу привлекать внимание, — младший и сам не замечает, как понижает голос до полушепота, зато вполне осознанно касается свободной ладонью чужого плеча. Словно напрасная попытка сохранить дистанцию, чуть оттолкнуть, не позволяя старшему преодолеть последние жалкие сантиметры, разделяющие их. — Не хочу чувствовать осуждение в спину, это портит впечатление от свидания… — Вы правы, — он соглашается без раздумий, кажется, и без сомнений, прекрасно понимая, что еще не время для столь смелых поступков и свидание будет совершенно напрасным, если Бэкхён не получит от него удовольствие. И вместе с тем он не намерен отступать, кажется заранее имея запасной план. — Но я всё равно хочу пригласить вас на свидание, вы мне не откажете? — Будто я могу… — с трудом сдерживая желание фыркнуть, Бэкхён лишь обреченно выдыхает, признаваясь в своей же слабости. Он не может. Наверное, даже если бы хотел — не смог: настолько велико чужое воздействие и влияние. — Тогда окажите мне любезность: придите сюда к семи вечера. Вы ведь сможете? — кончик носа едва ощутимо касается чужой щеки, словно на протяжении всего короткого диалога мужчина стремился только к этому и все слова — лишь способ отвлечь, а после — глубокий вдох и алый румянец, еще сильнее заливший чужие щеки. — Вполне… — юноша соглашается через силу. Выдавливает из себя слова, борясь с онемением, потому что это короткое, едва заметное прикосновение выбило из-под ног почву, заставляя тело идти против разума, желая ощутить подобное вновь. — Я буду ждать вас. Чанёль отпускает его. Ослабляет объятия, убирая с поясницы руку и смотря с мягкой, самодовольной улыбкой, а Бэкхён, наконец глубоко вдыхая, отшатывается назад. Это выглядит слишком комично, а еще слишком очаровательно — то, как юноша вылетает из книжного, не в силах справиться с собственным смущением, горящими щеками и клокочущим в глотке сердцем. И Чанёль понимает его — его сердце бьется так же сильно в ожидании этого вечера. Особенного.

***

Когда часы пересекают отметку семи вечера, на улице уже заметно темнеет. Ночь неторопливо вытесняет ставший слишком коротким день, занимая собой большую часть суток. Холодный ветер пробирается под плащ, и он же поторапливает Бэкхёна скорее зайти в помещение, минуя привычный ритуал смущенных топтаний вокруг книжного. Кажется, пальто давно пора сменить зимней курткой, но чертовски не хочется, потому что пальто приятнее к телу и куда комфортнее. Он шумно вздрагивает, забавно фырча от резкого контраста холода с теплом, и наполняет легкие запахом бумаги и чернил, библиотечной пыли, что стала давно любимой, даже родной. Он окидывает взглядом пустующую стойку, с опозданием понимая, что свет в самом магазинчике приглушен, скорее, даже выключен, освещаемый пробравшимися через окна отблесками фонарей. Без освещения комната кажется неживой, таинственной, наполненной особой магией, в которой нет места человеку, только книгам. Внутри набирает обороты острое желание уйти, выскочить на улицу, чтобы не нарушать своим присутствием атмосферу, созданную явно не для него, но заполонить собой все тело оно не успевает — из-за дальнего стеллажа ему навстречу выходит Чанёль. Мужчина чувствует себя явно комфортнее, давно привыкший к волшебству, царящему здесь, да и как иначе? Он часть этого мира — тот, чьи книги живут на этих стеллажах. Он не может быть чужим. Наверное, именно оттого звук его шагов, ударяющихся о потертый паркет, не кажется чем-то инородным, нарушающим умиротворение, скорее наоборот. Он оказывается подле Бэкхёна, как кажется последнему, в пару широких шагов. Заступает ему за спину и совершенно ненавязчиво стягивает с плеч пальто, которое сам младший расстегнул, ведомый, кажется, только лишь чужим взглядом, едва ли отдавая себе в этом отчет. — Проходите, — мужчина мягко улыбается, а ткань пальто находит свое место на кассовой стойке за неимением вешалки. За спиной тихо щелкает дверной замок, отрезая не только пути к бегству, но и весь остальной мир от маленькой волшебной утопии с ароматом пыли и чернил. — Разве мы не пойдем куда-то, или ваш рабочий день еще не окончился? — Бэкхён задает, как кажется ему самому, очень глупый вопрос. Чанёль пригласил его на свидание, и, пусть от ужина он отказался, наверняка они могли бы прогуляться по улицам, как в прошлый раз, но у мужчины, кажется, были совершенно другие планы. Он совершенно не отказывал себе в удовольствии сократить расстояние между ними, коснуться тонкого — в сравнении с его собственным — плеча. Бэкхён чувствовал чужое обжигающее нетерпение даже сквозь тонкую ткань рубашки, а поддавшись чужому давлению и пройдя вглубь магазина — туда, откуда ранее вынырнул сам мужчина, он понял его причину. Замирая, стоило только перешагнуть черту очередного стеллажа. Он точно помнит, что здесь стояла небольшая тумба с какой-то совершенно нелепой коллекцией, от которой не осталось и следа. Теперь ее место занимал небольшой округлый столик. Наверняка совершенно не новый, он более чем идеально дополнял обстановку магазина, а сейчас и царившее в нем волшебство. — Вы смутились мыслей о том, что на нас будут смотреть, поэтому… Бутылка вина по центру и тонкая свеча в резном подсвечнике, таком же старом, больше для красоты, чем практичности. Два небольших пухлых бокала напротив двух стульев, стоящих по разные стороны стола — друг напротив друга. Небольшая пиала с фруктами и столь же маленькое блюдце сыра — в лучших винных традициях. Явно собранное на скорую руку, но оттого обладающее еще большим очарованием. Чанёль старался для него. — Вы ведь шутите? — и сам не понимая, на какой ответ рассчитывает, он задает этот вопрос затаив дыхание, едва ли не прикрывая рот ладонью, потому что такого для него еще никто не делал. — Ничуть, — Чанёль явно горд и доволен собой — это слышится в его вкрадчивом голосе, а теплые руки отпускают плечи, следом мягко отодвигая такой же деревянный стульчик, приглашая юношу присесть. — Вы сказали, что вам нравится атмосфера в нашем магазине, так что… — Это потрясающе, — младший выдыхает совершенно искренне, даже не думая сдерживать свой восторг и охотно опускаясь на предложенное место. Кончики пальцев касаются отполированного, потертого временем столика. Гладкого, хрупкого, как может показаться на первый взгляд, и в то же время еще готового вынести многое. Тонкие древесные жилки приятно касались подушечек, позволяли обласкать себя, ощутить мельчайшие трещинки, оставленные годами. К нему хотелось прикасаться еще и еще, словно сам он — особенный музейный экспонат, хранящий в себе неповторимую жизнь, что сейчас тихо нашептывала Бэкхёну о былых годах. Из мыслей его вырывает дрогнувшая на фоне музыка, совершенно не похожая на привычное урчание приемника, стоящего в углу. Ноутбук не вписывался в атмосферу волшебства и старины даже с натяжкой, хоть и не портил общей картины, стоя в самом углу подоконника и даже не бросаясь в глаза, пока из стоящего подле него динамика не зазвучала музыка. Плавная, успокаивающая, подходящая атмосфере их свидания невыносимо сильно. Даже идеально. Чанёль не заставляет себя долго ждать, присаживается напротив, с долю секунды неверяще глядя на все еще горящие восторгом глаза юноши, и его самого разрывает от ощущения правильности и удовлетворения. Его старания оказались не напрасны. Пробка охотно покидает бутылку, а урчание бордового вина, что наполняет собой два бокала, ласкает слух. Обоняния касается сладковато-терпкий аромат, и в горле в одно мгновение пересыхает в желании испробовать, и сам Бэкхён не отказывает себе, приподнимая бокал за тонкую ножку. Чанёль успевает буквально за секунду до того, как тонкие губы коснулись бы бокала, мягко ударяя стеклянными стенками друг о друга и бросая едва ли не шепотом: «За наше знакомство». Такой тост смущает, и румянец слабо касается щек, пока мужчина смело проглатывает половину бокала за раз, с высокой колокольни плевав на то, как это выглядит и что так вино не пьется. Сегодня ему можно все, потому что напротив сидит Бэкхён, норовящий сбежать от него каждую их встречу. Юноша же ведет себя куда скромнее, вновь поддавшись стеснению, пытаясь короткими глотками распробовать глубокий вкус и одновременно утолить взволнованную жажду. — Я хочу оставить этот столик здесь, так что, если когда-нибудь вам понадобится еще вдохновение, я буду рад видеть вас… — мужчина прерывает молчание совершенно неожиданно, когда бокалы пустеют, а веточка винограда в пиале кажется наполовину голой. Он щедро подливает юноше вина, не забывая и о себе, надеясь, что еще немного градуса раскрепостит его чуточку больше. Не ради того, чтобы использовать это в своих интересах, — нет. Исключительно из желания узнать немного больше о смущенно молчащем парне. — Вы смущаете, — Бэкхён же, кажется, сколько бы ни выпил, не сможет отделаться от стеснения, что возрастало едва ли не после каждой фразы старшего, но тот уже совершенно не мог держать себя в руках. — Я хочу видеть вас здесь чаще, — совершенно искренне звучит в ответ, а чужие и без того алые щеки алеют еще чуть больше. То ли от вина, то ли от напора самого мужчины, Бэкхёну было все сложнее держать себя в руках. Вино расслабляло, вызывало разнеженную улыбку на смущенном личике и томящееся в груди желание прикоснуться. Он все еще не понимал этого мужчину, не понимал, куда девалось бескрайнее прохладное поле, когда мужчина начинал напирать, и откуда брался тот холодный, пугающий своей мощью лес, давящий и в то же время позволяющий дышать полной грудью, окутывая чувством свободы и уверенности в себе. Откуда все это? Музыка становится чуть живее, словно громче. В размеренный мотив вплетается звонкая скрипка, чей смычок беспрестанно ласкал струны, заставляя их петь. Откровенная, страстная классика. — Вы ведь не откажете мне? — голос мужчины привлекает немного расфокусированное внимание, заставляя упереться взглядом в раскрытую ладонь, протянутую к юноше, и только после находя смешливые, искрящие удовольствием глаза. — Танец… — Это будет выглядеть странно… — И как удачно, что мы здесь с вами одни, — Чанёль не дает отступить назад, не дает времени усомниться, проанализировать. А Бэкхён и не хочет — послушно вкладывает ладонь в чужую, сухую и горячую, послушно поднимаясь. — Вы не привыкли отступать? — замечает он с мягкой улыбкой, совершенно забывая, что еще парой минут назад безбожно смущался. Это все вина алкоголя — вторит он себе. Алкоголя и острого желания ощутить себя в крепких объятиях. — Привык бороться за то, что мне нравится, и тех, кто нравится, — мужчина не иначе как чувствует, чего именно от него ждут, чего хотят. Широкая ладонь накрывает дрожащую спину, в то время как вторая мягко сжимает тонкие пальцы в своих. Бэкхён на секунду теряет ориентацию в пространстве, перед глазами все рябит, не иначе как намекая, что вина на сегодня хватит, а уже в следующую секунду он находит себя в довольно тесных объятиях. Упираясь в грудь мужчины едва ли не носом, он чувствовал, как размеренно его дыхание и как безумно сердцебиение. Точно его собственное. Чанёль пытался держать себя в руках, но держать дистанцию не смог, прижимая излишне тесно. Мощь и лишь слегка встревоженное спокойствие, исходящие от мужчины, напоминали собой все тот же лес. Вот только теперь ветер пробирался вглубь, слабо трепал многовековые ветви, нарушая умиротворение, перебирая неподвижные тонкие иглы хвойных столетников, теряясь в раскидистых кронах. Бэкхён чувствовал себя этим самым ветром. Знал, что чужое волнение вызвал именно он, и такая власть пугала. Вместе с тем доставляя странное удовольствие, заставляя опустить свободную руку на чужое плечо, принимая жалкое подобие привычной для парных танцев позы. Двигаться в подобных объятиях было невозможно. Слишком тесно, неловко; и каждый новый шаг отдавал в теле мурашками от все новых ощущений, прикосновений тел друг к другу. Слишком интимно. — Вы ведь совершенно не умеете танцевать, — младший улыбается, когда остатки здравого рассудка умудряются проанализировать то, что происходит сейчас с ним. Чанёль не тянет даже на захудалого танцора вечеринок, неловкий и немного неуклюжий, прижимающий слишком сильно, а теперь едва заметно касающийся кончиком носа его макушки. — Вы правы, — он и не думает врать, признается чистосердечно, но лениво двигаться едва ли в такт музыке не перестает. — И пригласили меня на танец, — Бэкхёну жарко, хотя внутри его окутывает прохладный хвойный ветер, но льющийся в венах алкоголь сильнее. Он тихо смеется и, поддавшись алкогольной неге, прижимается щекой к чужому крепкому плечу, облегченно выдыхая, чувствуя себя в безопасности. — Это будет слишком нагло — признаться, что я просто хотел вас обнять? — мужчина усмехается, не собираясь скрывать истинной причины, — знает, что это уже не имеет значения, потому что Бэкхён поддался. Полностью растворился в его объятиях, расслабленно прижимаясь щекой к плечу и прикрывая глаза. От него все так же пахнет шоколадом, правда, теперь не от какао, а наверняка искусственным гелем для душа. Немного вином и виноградом, и этот странный коктейль хочется ощутить сильнее. Попробовать. И он утыкается носом во взъерошенную светлую макушку, вдыхает глубоко и блаженно прикрывает глаза. — Разве что слегка, — Бэкхён, кажется, впервые шутливо заигрывает с ним, улыбается сам себе и чуть поворачивает голову набок, словно стараясь уйти от прикосновений и вместе с тем открывая чужому взгляду шею. Взгляд врезается в витиеватую вязь букв. Он уже видел это, но не придавал особого значения, не мог рассмотреть так, как хотелось бы. Сейчас ему не смогло помешать даже тусклое освещение. Фраза уперто не поддавалась прочтению: то ли причина была в слишком витиеватой манере леттеринга, то ли в иностранном языке, который не хотел поддаваться идентификации, заставляя мысленно перебирать все, что ему когда-либо доводилось учить или встречать, пока заинтересованный разум не нашел то самое. — Ваша татуировка… — Чанёль не смог сдержать самодовольной улыбки, глядя на теперь уже совершенно понятную череду букв. Он ведь и сам едва ли не сдался в попытках разгадать, был слишком близок, чтобы озвучить свое любопытство юноше, но давно забытый курс латыни, пройденный в университете чуть меньше десяти лет назад, откликнулся, выныривая из «чертогов». И кто бы мог подумать, что и в самом деле пригодится. Пригодится, чтобы прочесть чужое тело. — Хотите спросить, что она означает? — юноша даже не вздрагивает, слишком привыкший к такому вопросу и в то же время трепетно хранящий тайну значения каждой свой надписи, особенно то, что именно они значат для него. Буквально его часть. Душа, воссозданная на коже. — Нет, в этом нет необходимости, — Чанёль чувствует ее значимость, кажется, самим нутром. Возможно, именно поэтому предпочитает не произносить вслух значение, вместо этого запечатляя на пленке собственных воспоминаний. Dum spiro, spero — «пока дышу, надеюсь», тянущееся от нежного местечка под ушком до самой впадинки над ключицей. Так символично. — Мне кажется, она вам к лицу… Как и эта. Мужчина мягко подводит ладонь, скованную его собственными пальцами чуть ближе к лицу. Теперь, зная язык чужого тела, ему не доставляет труда понимать, о чем оно говорит. Ars longa, vita brevis — «жизнь коротка, искусство вечно». Возможно, его перевод слегка хромает, но он более чем уверен, что он очень близок к истинной сути. К сути того, что хотел вложить в эти строки сам юноша. Бэкхён с некоторым опозданием понимает подтекст чужих слов. Чанёлю не нужен перевод. Он его знает. Смог прочесть спутавшиеся между собой буквы и понять их смысл. Чувствуя себя едва ли не обнаженным от подобного, он отрывается от чужого плеча, поднимая немного застланный алкоголем взгляд на мужчину, но тот и не думал на него смотреть. Сейчас все внимание старшего занимало собой замысловатое плетение, касающееся тонких, напряженных сейчас фаланг, и он не мог отказать себе в удовольствии прикоснуться к ним. Губами. Мягкий поцелуй едва ли кажется уместным, но Бэкхён молчит, не зная, что стоит говорить в такой ситуации, да и стоит ли говорить вообще. Для него подобное впервые, и раньше никто не целовал ему руки. Никто не норовил «раздеть» его, прочитав все то, что столь трепетно носило его тело. Мало кто придавал этому значение, мало кто пытался узнать смысл, да и те, кто пытался, терял интерес, получив отказ. Чанёлю было даже не нужно разрешение. — Мне кажется, вы переходите границу… — голос с трудом поддается желанию своего владельца, срывается на задушенный шепот, и мужчина идет на его поводу. Отстраняется от руки, хоть и не выпускает ее из своей, и поднимает взгляд глаза в глаза, в одно короткое мгновение оказываясь слишком близко. Слишком. Настолько, чтобы можно было ощутить отдающее вином дыхание мужчины на своих губах. — А вы хотите, чтобы я прекратил? — вопросительно выгибая бровь, он, как кажется Бэкхёну, ведет себя слишком самоуверенно и нахально, словно никто не может ему отказать. И юноша чувствует себя обиженным и безвольным, потому что в самом деле не может. Потому что поддается, позволяя прижаться чужим губам к собственным. Потому что отвечает на робкие прикосновения, отдающие болезненным жаром в груди. Чанёль прижимает его все ближе к себе, отпускает руку, чтобы коснуться пылающей смущением щеки и углубить поцелуй. Отбирая последнюю возможность дышать; и Бэкхён даже не думает сопротивляться. Цепляется дрожащими пальцами за ворот чужой рубашки и самозабвенно отвечает на откровенную ласку. Это напоминает ему маленькую смерть, потому что лес, тот самый бескрайний хвойный лес, сейчас объят пламенем. Еще живая, сырая древесина трещит под напором огня, а дыхание спирает от глубокого мускусного запаха горящей хвои и обжигающего дыма, что сжигает собой всю слизистую. Он умирает, не иначе, но если этот поцелуй — последнее, что он испытает, ему не жаль умереть сейчас.