at your fingertips.

— Малыш, я ухожу на работу… — тихий, еще чуть хриплый после ночи шепот коснулся самого ушка, обжигая приятным теплом, от которого кожа покрывалась мурашками, заставляя втягивать шею в плечи, словно это могло его спасти. — Да-да, я сейчас встану, — Бэкхён урчит сквозь поволоку сна, пытаясь раскрыть глаза, что совсем не поддаются; он лениво копошится в одеяле, надеясь найти край, которого, кажется, нет, потому что хочет проводить Чанёля на работу. Он, честно говоря, хотел бы проснуться чуть раньше, приготовить мужчине завтрак, сварить крепкий кофе, как он любит, но реальность была далека от ожидания. — Спи, еще рано, — горячий поцелуй обжигает хрящик ушка, и кончик носа утыкается куда-то в висок — слишком приятно, отчего губ касается невольная довольная улыбка. Очаровательная. — Мне вставать в восемь, — Бэкхён пытается найти оправдание и вместе с тем причину, зачем ему нужно встать именно сейчас, словно дело вовсе не в мужчине. — А сейчас семь, — старший откровенно потешается, наблюдая за бесплодными попытками младшего выбраться из постели, нащупать край одеяла, что, точно слепой котенок, шарил ладонями по постели, не в силах открыть глаза. — Я позже тебе позвоню. Люблю тебя, — очередной теплый, почти горячий поцелуй касается щеки, опускаясь к уголку губ, а после и к самим губам, отчего Бэкхён замирает, переставая бесцельно копошиться. — Люблю, — звучит точно эхо, тихо и немного смущенно, стоит мужчине отпрянуть, а после и вовсе оставить юношу одного в комнате. Щелчок дверного замка теряется где-то на грани между реальностью и сном, и, расслабившись окончательно, Бэкхён вновь засыпает с мягкой улыбкой на губах и ощущением тепла на коже, оставленного поцелуями. Такая жизнь казалось ему идеальной, хотя на самом деле именно такой она и была. Телефон противно звенел над ухом, не идя ни в какое сравнение с голосом мужчины, и, возможно, в самом деле стоило встать в семь, просто чтобы не портить утро звоном будильника, но что-то менять было уже поздно. На часах было восемь утра; весеннее солнце медленно подбиралось к ещё сонному лицу, облапав бордовую ткань одеяла, норовя коснуться бледной кожи щек, но так и не успев. Лениво откидывая теплящуюся ткань в сторону, Бэкхён медленно соскребает себя с подушки. Ступни приятно ласкает мягкий ворс ковра, а по-весеннему теплый сквозняк обнимает обнаженное тело, давая лишний стимул найти хоть какой-то клочок одежды, откинутый с вечера на пол, но ничего так и не находится, наверняка убранное заботливой рукой Чанёля. — Заботился бы так о своем столе, — отчасти недовольный отсутствием домашней одежды в поле видимости, Бэкхён урчит себе под нос, обходя широкий стеллаж, за которым, словно в нише, прятался тот самый, заваленный бумагами от и до: черновиками будущей книги, заметками — всем тем, что сам юноша понимает с большим трудом и лишь отчасти, зарекаясь даже прикасаться к чужому скарбу, чтобы не разрушить хрупкий творческий хаос, привычный Чанёлю, и все равно стаскивая с рабочего кресла одну из рубашек мужчины, ещё недостаточно грязную для стирки и не слишком чистую для шкафа — как объясняет эту привычку сам старший. Флер древесного парфюма, слабой тенью оставшийся на вороте рубашки, щекочет обоняние, и от этого становится совсем уютно. Настолько уютно, что Бэкхён немного смелеет, уходя вглубь импровизированного кабинета, очерченного от спальни стеллажом. Сразу за столом, подле высокого, сейчас зашторенного окна, стоял узкий подиум. Полый внутри, он тонкими полосами металла по диагонали тянулся от пола к узкой металлической крышке, под определенным углом напоминая собой песочные часы, а на самом верху последние несколько месяцев ютился портрет. Тот самый, что, сам того не ведая, свёл их вместе. Наваждение свыше или игра разума — Бэкхён до сих пор не знает наверняка. Единственное, в чем он может быть уверен: все должно было быть именно так. Подходя ещё чуть ближе, Бэкхён в который раз окидывает собственное творение цепким взглядом. Словно наибольший критик собственных работ, этой единственной он был доволен целиком и полностью. Потому что это Чанёль — хочется признаться самому себе, но он смущенно молчит, словно не слышит даже собственных мыслей. Кончики пальцев касаются остро очерченной скулы, оглаживают щеку вместо приветствия, будто он живой человек. Точно как Чанёль, и оно ведь не странно. Он заканчивал писать ее с натуры, неусидчивой, болтливой, что, чувствуя прикосновения юношеской ладони к своему лицу, из раза в раз срывался, цепляясь за тонкие пальцы губами, сбивая весь рабочий настрой и добивая его окончательно, воруя у Бэкхёна короткие, чувственные поцелуи. Теперь он живёт с Чанёлем — его портрет, впрочем, как и сам Бэкхён. Все чаще он оставался у мужчины на ночь, проводил выходные, а в чужом шкафу одна за другой находились пустующие полки и тремпеля для чужой одежды. От прямого предложения съехаться Бэкхён упрямо отнекивался, хотя оба понимали: это глупо. Его вещи уже переехали в чужой шкаф — какие сомнения? И сомнения пришлось отбросить, оставляя всецело родную квартиру под мастерскую. Кухня казалась слишком яркой, залитая солнечным светом, бликами, играющими на стенах. Кофеварка приятно шумела в углу, а горячие тосты дожидались своей очереди, подтапливая жаром сладкий джем. Бэкхён лениво бродил по кухне, время от времени подгибая обнаженные ноги, не имея и малейшего понятия, где именно теперь валяются его тапочки, как-то запоздало обращая внимание на дверцу холодильника и цветастый стикер, прижатый к ней магнитиком.

«Не забудь: 15:00 у фонтана. Я буду ждать. Люблю»

Дурацкая улыбка касается губ, а лёгкий румянец — нежных щек. Они живут вместе без месяца полгода, а Чанёль не прекращает делать подобные вещи: воровато приглашать его на свидания, словно в первый раз. Они давно изучили все уютные кафе и бары, где можно забиться в темный уголок и расслабиться, не переживая, что они станут центром чужого внимания. Удивить чем-то, казалось, было уже сложно, да и в целом было лишним — каждый из них ценил совершенно другие вещи, и в этом была прелесть их отношений. Но даже так отказываться от подобных незначительных свиданий казалось глупым. До трёх часов была целая бесконечность, по крайней мере так казалось юноше. Кофе закончился за два глотка, а тост доеден уже на ходу, когда рубашку сменила привычная одежда, а дверь квартиры закрылась за спиной, отрезая умиротворённый оазис дома от суеты всего мира. Нетерпение выедало изнутри, заставляя глупо радоваться, что новых заказов не поступило, а для финишной полировки последнего заказа из мрамора большого участия было и не нужно — руки делали все сами заученными до автоматизма движениями, позволяя мыслям витать отдельно от сознания. Когда стрелка часов подбирается к половине третьего, от Бэкхёна остается только след. Он сбегает из студии, даже не объясняя, куда и зачем; он здесь в принципе нечастый гость, предпочитающий забирать заказы на дом, но мрамор проще обрабатывать в студии, нежели думать, как транспортировать неограненный материал в квартиру, оттого внезапную пропажу едва ли кто-то замечает. Юноша торопится к тому самому фонтану на центральной улице — их место, находящееся аккурат между старой квартирой Бэкхёна и книжным магазинчиком. Он мысленно ругает себя за спешку, потому что до трёх ещё пятнадцать минут, а его от фонтана отделяет от силы две — до того торопился, хоть и знал, что все равно успеет, а теперь будет себя изводить, наворачивая круги вокруг каменного ограждения. Но как бы не так. Чанёль уже давно его ждёт, потому что как никто другой знает о безоговорочной пунктуальности младшего и его любви прийти чуть пораньше. Мягко улыбаясь, мужчина встаёт с ограждения, уже на расстоянии чувствуя чужое недовольство, потому что «простынешь», и пресекая любое бурчание на корню, стоит младшему оказаться рядом: мягко приобнимает ладонью за поясницу и, потянувшись навстречу, целует. Коротко, стараясь не пересекать черту, которую определили они сами, потому что вокруг целый ворох людей. Ворох людей, которые больше не волновали Бэкхёна. Обжигая губы влажным теплом весеннего леса, юноша слабо улыбается в поцелуй, упираясь ладонями в широкую грудь мужчины, словно напоминая, что им не стоит увлекаться. Но Чанёль помнит и без этого — знает, что Бэкхён все ещё привыкает говорить о своих отношениях открыто, оттого не торопит, потому что всему свое время, как когда-то пришло время и первого поцелуя, невзирая на возможных свидетелей. — Простынешь, — казалось бы, никакие поцелуи не смогут выветрить чужое недовольство из головы, отчего Чанёль тихо смеётся. Он знает, что так выглядит забота о нем, оттого совсем не сопротивляется, вместо ответа лишь коротко прижимаясь губами к небольшой родинке над верхней губой младшего. — Пойдём, я хочу кое-что показать тебе, — мягко поправляя взъерошенные теплым ветром волосы младшего, мужчина на ощупь находит одну из чужих ладоней на своей груди, сплетая между собой пальцы. Бэкхён послушно отступает на шаг, чтобы одернуть лёгкое пальто, подскочившее от затянувшегося приветствия. Фонтан остаётся позади, с каждым шагом удаляясь все больше, исчезая в ворохе людей, которых слишком много в обеденное время, когда занятия для студентов заканчиваются, а в офисах приходит время для обеда. Чанёль уперто не поддаётся уговорам, отказываясь даже намекать, что именно Бэкхён просто обязан увидеть, отчего внутри вскипает едва ли не детское любопытство. Но с каждым их шагом вариантов становится все меньше: они идут в книжный — в этом не было даже сомнений, вот только для чего — все ещё было огромной загадкой для младшего. Вэйла приветливо улыбается, стоит только им войти. Довольно щурит подведенные глаза, отчего взгляд кажется хитрым, точно она знает все и даже больше. А может, и вовсе не кажется — запоздало думает Бэкхён, приветствуя девушку, которую видел не ранее чем вчера, все так же, если не чаще, заглядывая в книжный в поисках вдохновения, занимая любимое место за круглым столиком. Небольшой уютный магазинчик обладал магией, которая не исчезла даже с течением времени и с началом отношений с мужчиной. Приходить сюда было жизненно важно, и вовсе не из-за Чанёля. Не совсем из-за него. С самого начала Бэкхён не мог для себя определить, почему его так тянет в это место, почему здесь так приятно находиться, пока ответ не нашел его сам: магазинчик принадлежал семье Пак. Его дедушке и отцу, а теперь и самому Чанёлю. — Иди сюда, — звучит немного нетерпеливо, и мужчина в самом деле выглядит именно так — взволнованно. Но волнение это приятное, отчего губы растянуты в лёгкой улыбке. Они утопают в глубине помещения, теряются между стеллажей, уходя все дальше, пока не упираются в давно знакомый Бэкхёну — современная проза. Взгляд сам собой цепляется за уже знакомую ему книгу — книгу, написанную рукой Чанёля, невольно соскальзывая на соседний корешок и замирая. — Уже? — глубоко внутри он понимает, к чему все это, почему они здесь, но верить все ещё отказывается, поддаваясь слабому чувству обиды: ему не сказали раньше о таком важном событии. — Уже, — Чанёль выдыхает едва ли не на ухо, совершенно незаметно оказавшись за спиной младшего, слабо приобнимая за пояс. — Я не сказал тебе, хотел сделать сюрприз, возьми ее… Чанёль подгоняет, потому что сходит с ума от нетерпения, и затаив дыхание наблюдает, как тонкая рука тянется к стеллажу, обхватывая корешок чуть дрожащими пальцами. Совсем легкая, тонкая, она кажется почти невесомой в чужих руках, объятая твердой обложкой, с которой на него смотрит их спальня — та ее часть, что служит кабинетом для мужчины. Все тот же заваленный бумагами стол, заметки, расклеенные едва ли не по стенам, а чуть в стороне — подиум и портрет, который создал он сам, пронзительно глядящий с фотографии на читателя. Чанёль работал над этой книгой все то время, что они были знакомы, начав, кажется, даже намного раньше. Проводил ночи у ноутбука, что так и не стал частью обложки, наверняка разрушая собой эстетику; все то время, что сам Бэкхён просиживал за станком, создавая новые скульптуры. Они посвящали себя любимому делу, оставляя немного друг для друга, и это казалось идеальным для каждого. Бэкхён видел, сколько времени и сил уходило на создание того, что было дорого Чанёлю, и, хоть сам он так и не научился понимать книги, он понимал мужчину, оттого поддерживал, дожидаясь, когда же бесконечные строки слов станут книгой, настоящей. — О чем она? — немного севшим от волнения голосом Бэкхён задавал вопрос, волнующий его далеко не первый день, не первый месяц, но каждый раз Чанёль уходил от ответа, за исключением разве что этого. — Она отчасти автобиографическая, — мужчина невольно улыбается, вспоминая, как сказал эту же фразу много месяцев назад, в их первую осознанную встречу в кофейне. — О молодом писателе, который сошел с ума, влюбившись в юного скульптора… Она о нас, Бэкхён. О тебе, — звучит с придыханием, голосом, полным волнения, потому что это — самое настоящее откровение, на которое только способен мужчина, и вместе с тем невероятно значимое для него самого. Самое громкое признание в любви — признание, которое будет жить вечно, сохраненное в каждом слове этой книги, в каждой ее копии, сколько бы их ни стало со временем. Константа, неподвластная времени. Дыхание кажется тяжелым, а слезы наворачиваются на глаза, но Бэкхён сдерживает их, боясь испортить идеальную картину обложки. Кончики пальцев дрожат, очерчивая до боли знакомую картинку, замирая на рельефном тиснении — тонкой вязи названия: «Пак Чанёль. На кончиках пальцев»*