at your fingertips.

Пальцы мягко разминали упрямый кусочек глины, что успел слегка затвердеть, лишенный внимания последние несколько дней. Вдохновение ускользало между пальцев, растворялось сизой дымкой в воздухе, и поймать его было почти невозможно, по крайней мере Бэкхён не мог. Внутри него клубились десятки бабочек, щекотали своими бархатными крыльями легкие, перебирали тонкими лапками по стенкам грудной клетки, осыпая сердце шелковистой пыльцой, на деле же — чешуйками, слетевшими с нежных крыльев. Он не знает, бывает ли так на самом деле, но ощущение именно такое: словно все его нутро покрыто чем-то мягким, до безумия приятным, искрящимся на солнце, если бы только можно было раздвинуть ребра и впустить его туда. Это была влюбленность — так сказал Минсок. Он не мог утверждать наверняка, но что-то ему подсказывало, что бабочек там нет точно, но влюбленность — уж в этом он был уверен — чувствовалась именно так, и благодарил своих «гейских» богов, что прислушались к нему и подарили Бэкхёну хорошего парня. Это заставляло Бэкхёна улыбаться, потому что так у него было впервые. Который день он просыпался с легкой улыбкой на губах, утыкаясь носом в подушку от одной только мысли, что сегодня встретит Чанёля. Немного глупо, пожалуй, но эти мысли делали его немного счастливее, как и сам мужчина. Вот только желание работать так и не приходило, и, пожалуй, это впервые расстраивало его не так уж и сильно. Даже вдохновению нужно время — он был в этом уверен, оттого, сидя перед заготовкой, — портретом, что не столь давно всколыхнул его душевное равновесие, — он даже не пытался. Странный сон все не переставал ему сниться, хоть уже и не так часто. В нем все тот же силуэт, та же тень, наверное, несуществующего человека продолжала тянуть к нему свою руку. Звать с собой, но идти за ним уже не хотелось. Еще совсем недавно этот сон не давал ему покоя, бередил и без того неспокойную душу, изводя даже при свете солнца, не давая покоя бесконечными вопросами, на которых ответа не было. Кто он? Почему он приходит в его сны? Почему возвращается так часто? Сейчас его голова была забита совершенно другим, смущающим, но более приятным, и эти мысли вытесняли из головы все остальное. Впитавший тепло его тела, ставший совсем податливым, кусочек глины лег на стол — сейчас он не нужен, как не был нужен вчера и позавчера. Разогретые работой кончики пальцев коснулись безликого портрета, очертили острую линию челюсти, широкую скулу, которую он, если честно, даже не уверен, что в самом деле видел, но ему кажется, что она должна быть именно такой. Это было бы гармонично. Красиво. Прикрывая глаза, он знает, что не увидит ничего, ничего не вспомнит, потому что не смог сделать этого ни разу. Обхватывая портрет руками, словно пытаясь обнять ладонями щеки, которых нет, улыбаясь сам себе. Глубоко в душе он знает, что это имеет значение — этот сон и силуэт, появляющийся в нем. Он, определенно, важен, просто сейчас, возможно, еще не время. Он обязательно поймет его, увидит и сможет закончить этот портрет, но только позже, а пока… Словно сквозь толщу собственных мыслей, слуха касается мелодичный перелив дверного звонка, запущенного явно не в первый раз, по крайней мере Бэкхёну так кажется. Словно первые два, а то и три звонка прошли мимо, не решаясь пробираться в чужие мысли, но незваный гость был слишком настойчив. Он никого не ждал, не имея привычки приглашать друзей в дом, но все равно поддается трели звонка. Наспех вытирая руки о полотенце, он нехотя встает со своего места, направляясь в прихожую. На часах только начало третьего — самое время заняться обедом, чтобы к вечеру, аккурат к закрытию книжного, навестить Чанёля. Эти мысли немного вдохновляют, по меньшей мере добавляют капельку энтузиазма, которому юноша охотно поддается, куда решительнее открывая дверь, совершенно забыв об элементарных мерах предосторожности. — Чанёль? — щелчок замка сменяется удивлением, что вынуждает пару раз сморгнуть, чтобы убедиться в том, что это не зрительная иллюзия. По ту сторону двери и в самом деле стоял Чанёль. Слегка взъерошенный, растрепанный, точно после прогулки по ветреной улице, но с мягкой улыбкой на губах, излишне довольной. Такое внезапное появление слегка дезориентировало, заставляя отшатнуться назад, что было воспринято как приглашение пройти, которым мужчина тут же воспользовался, ловко проскальзывая в приоткрытую дверь и закрывая ее за собой. — Прости, я не помешаю? — он словно запоздало приходит в себя, задаваясь вопросом, кажется, исключительно ради приличия, и ответ его волнует слабо, что было совсем не далеко от истины. — Я хотел позвонить, но подумал, что сделать сюрприз лучше. И я принес нам ужин… Взгляд опускается ниже, и в самом деле натыкаясь на пару довольно увесистых пакетов, которые принес с собой мужчина. Бэкхён впервые пригласил его к себе только на прошлой неделе — тем же вечером, когда уснул в книжном. Тогда все закончилось парой чашек чая и пиалой с печеньем, а после не прошло и часа, как Чанёль ушел, полагая, что Бэкхёну нужно отдохнуть. О походах в гости больше не было и речи, и такой сюрприз и в самом деле оказался сюрпризом. — Сейчас же только обед… — звучит немного растерянно, но это на самом деле волнует Бэкхёна меньше всего. Ему приятно, чертовски приятно, что Чанёль решил прийти к нему, но сейчас он все еще пытается справиться с удивлением и желанием скорее сменить старую «рабочую» футболку на что-то более приличное. — Знаю, но ужин еще нужно приготовить, — Чанёль отмахивается, делая короткий шаг вперед, отчего Бэкхён неловко пятится, и, опустив пакеты на пол, протягивает к младшему руку. Давно успев привыкнуть к чужим прикосновениям, сейчас, находясь в стенах собственной квартиры, чувствуя себя особенно спокойно и комфортно, Бэкхён отвечает без сомнений. Вкладывает свою ладонь в чужую даже не вздрагивая, когда его притягивают ближе и заключают в крепкие объятия. Чанёль заметно прижимается носом к его виску, зарываясь в ещё не уложенные с утра волосы, торчащие «творческим беспорядком», скользит чуть ниже, вдоль острой скулы, и замирает на мягкой щеке, когда губы находят поцелуем чужие. Легкие мурашки пробегают вдоль позвоночника, а тонкая дорожка от прикосновения все еще чувствуется теплом на коже, хотя чужой нос и был холодным с улицы. Как и губы, что сейчас обжигали мягким поцелуем его собственные. Объятия становились все теснее, все больше распаляя желание ответить на них, и Бэкхён отвечал. Разом на все. Целуя так же открыто и глубоко, накрывая ладонями чуть напряженные плечи, скрытые шерстяным пальто, медленно поднимаясь чуть выше, к шее, чтобы теплыми руками коснуться все такой же холодной кожи. Все это казалось чертовски приятным — то, как непривычно холодные губы целуют все так же горячо и как все это чувствуется на коже, пока поясницы не коснулись до боли холодные пальцы, заставляя вздрогнуть, проронив задушенный чужими губами вскрик. Тихий, урчащий смех коснулся слуха, немного шкодливый как для взрослого мужчины, но оттого не менее приятный. — От тебя пахнет мастерской, ты работал? — послушно убирая холодные пальцы с кожи, Чанёль вновь уткнулся согревшимся кончиком носа в висок, глубоко вдыхая совершенно специфический аромат юноши, который он до сих пор не мог идентифицировать для себя, разобрать на тонкие составляющие, зная лишь, что так пахнет его мастерская. — Не то чтобы… скорее пытался, — младший улыбается чуть смущенно, утыкается носом в столь удобно подставленное плечо, прикрывая на секунду глаза. Его немного смущает то, как именно старший это определил, но кажется отчего-то милым. — Я не буду тебя отвлекать и займусь ужином. А ты работай… — поцелуй обжигает висок, и мужчина порывается отстраниться, но Бэкхён не отпускает, пусть и не сразу отрывая щеку от чужого плеча и слегка недовольно глядя на мужчину. — Что? Нет уж, ты же мой гость! — он хмурится еще чуть больше, отчего на переносице образуется очаровательно-недовольная складочка, но вместо ответа получает лишь мягкую улыбку и поцелуй в лоб, что волшебным образом разглаживает чужое недовольство, оставляя лишь недоумение. — Что за глупости, я не гость, я — твой парень. Так ведь? — сейчас это звучало как официальное предложение, которого у них не было. Никто не спрашивал: «Согласен ли ты?», никто не отвечал: «Да». Все это казалось само собой разумеющимся — их отношения, что уже давно не ограничивались приятными беседами и прогулками от книжного к дому Бэкхёна. Поцелуи становились глубже, объятия — теснее, в разговорах стало проскальзывать то самое «малыш», к которому Бэкхён почти привык, хоть и все еще смущался. Он и не задумывался о том, как эти отношения можно назвать, принимая их как должное и просто плывя по течению, потому что течение это было из ряда вон приятным. И сейчас слова Чанёля так и кричали о том, что он уже давно считает Бэкхёна своим. Своим парнем. И у младшего совершенно не было причин, чтобы спорить с этим. — Так… — звучит чуть более смущенно, чем хотелось бы, но Чанёлю это нравится только больше. — Вот и не беспокойся, продолжай работать, а когда ужин будет готов — я тебя позову, — очередной короткий поцелуй в припухшие от ласк губы, и, подхватывая пакеты с продуктами, Чанёль бредет на кухню, словно и не гость вовсе, и от этого становилось приятно. Вот только о работе у Бэкхёна больше нет и мысли. Их и до прихода мужчины было не слишком много, а теперь испарились последние, и страшно даже подумать, что будет, когда отпуск завершится и работать все же придется, а будет это уже очень и очень скоро — буквально на следующей неделе. Кухня волшебным образом пропитывается жизнью: загорается свет, тихо хлопают дверцы шкафчиков — наверняка проходит рейд по изучению того, что и где хранится, а после начинают шуршать пакеты. Бэкхён наблюдает за этим с пару минут, воровато укрывшись за дверным проемом и глупо улыбаясь оттого, что на этой кухне впервые готовит кто-то, кроме него. Немного запоздало Бэкхён вспоминает о свежей футболке, которую было бы очень кстати надеть взамен той, что была на нем. Чанёля это, кажется, совсем не смущало, но сам Бэкхён чувствовал себя немного некомфортно в рабочей одежде, когда дома… нет, не гости — его парень. Эти мысли смущали только сильнее, и, оттолкнувшись от стены, из-за которой он наблюдал за мужчиной, Бэкхён направился в спальню. Переворошив все, что было в шкафу, он с огромным трудом нашел то, что выглядело бы достаточно уместно для домашнего ужина и не слишком вычурно, чтобы Чанёль не подумал, что он наряжается для него. Это было немного глупо, по крайней мере Бэкхён чувствовал себя именно так, но пересилить совершенно не мог. По квартире медленно расползался сладковатый аромат чего-то мясного, и это ненавязчиво подгоняло юношу в желании поскорее вернуться к старшему и если уж не помочь — хотя бы составить компанию. Ноги сами вели его в душ — смыть с тела давно и прочно въевшиеся в кожу запахи мокрой глины и канифоли, от воскового пластилина, которым юный скульптор любил баловаться больше для себя, воплощая мимолётные задумки. Он напрасно пытался заместить его свежим цветочным ароматом геля для душа, хоть и прекрасно знал, что искусственная сладость быстро сойдёт, растворится в аромате мастерской, которой пропахла вся квартира. Чанёля это совершенно не смущало, он видел в нем толику шарма — изюминку, которую сложно найти в жизнях других людей. Бэкхён был особенным, буквально уникальным. Возможно, так казалось только из-за того, что он был единственным знакомым скульптором в жизни мужчины, но Чанёль знал, что это не так. Он заинтересовался Бэкхёном ещё задолго до того, как узнал о нем хоть что-то. Наблюдал издали за юношей, что изучал бесконечную череду книг в их маленьком магазине. Бредя по собственному дому словно воришка, едва ли ступая на носок, чтобы не быть замеченным. Наблюдать за Чанёлем из-за дверного проема чертовски интересно. Интересно хотя бы потому, что впервые он так уверенно хозяйничает на его кухне, и это сочетание симпатичного ему мужчины на своей территории кажется чертовски вдохновляющим, но простоять там все оставшееся время, пристыженно наблюдая из своего укрытия, кажется ему слегка странным, уж точно не подходящим их ситуации, ведь они встречаются. Верно? А значит, Бэкхён может позволить себе куда больше, чем бессовестное подглядывание. — Я могу помочь тебе? — понимая, что увлеченный делом Чанёль вряд ли заметит его беззвучные перемещения по комнате, младший подаёт голос, вот только сам Чанёль даже не вздрагивает, словно с самого начала заметил его и только ждал. От этих мыслей становится слегка неловко, словно и в самом деле воришка, пойманный с поличным, вот только не понятно, что он пытался украсть. Стол был ещё совсем пуст; вся суета сосредоточилась на столешнице у плиты, где кипела не иначе как магия. Готовя самостоятельно, Бэкхён редко задумывался о том, как сам выглядит со стороны, да и сейчас он не был уверен, что выглядит так же. Возможно, это черта исключительно Чанёля. Мужчина оборачивается вместо ответа, окидывая слишком пристальным взглядом только подошедшего юношу. Мимолётная неловкость сменяется смущением, от которого Бэкхён неуверенно отводит взгляд, словно его оценивают. Такое должно быть ему давно привычно — его внешность довольно необычная и часто привлекает внимание прохожих, но внимание Чанёля — это совершенно другое. Оно смущает. — Ты хорошо выглядишь, — мужчина мягко улыбается, довольный тем, что видит, и делает свои выводы, не слишком отличные от истинной причины такого чужого поведения, и Бэкхён знает это — чувствует в чужом взгляде, что изводит его только больше. — Это становится похожим на свидание. — Я не хотел садиться за стол в рабочей одежде, — Бэкхён оправдывается, и хоть это не ложь, скорее — всего одна часть правды, он знает, что верят ему с натяжкой, и, черт возьми, не зря. Чанёль улыбаться не перестает, хоть и пытается сдержать довольную улыбку, но толку почти нет, и он отворачивается, чтобы не смущать юношу и не испортить ужин, ради которого и пришел сюда. Хотя, скорее, ради времени, которое они проведут наедине. — Раз так, помоги мне с посудой, — мужчина больше не оборачивается, но в голосе отчётливо слышится мягкая улыбка, все такая же смущающая и в то же время заставляющая улыбаться в ответ. — Я принес немного закусок: не знал, что ты любишь, так что купил всего понемногу, разложишь? Лениво снуя от одного угла к другому, сервируя стол, доставая из холодильника принесенные старшим закуски, он невольно вспоминал родительский дом и самих родителей. Они всегда готовили вместе, потому что так было интереснее и проще, до сих пор не изменяя своей традиции. Бэкхён не придавал этому особого значения, воспринимая как должное, хоть эта особенность ему и нравилась. Сейчас же, деля одно пространство на двоих, мельком поглядывая, как ловко и в то же время красиво нож, крепко сжатый сильными мужскими пальцами, мелко нарезал зелень, он как никогда ясно понимал, насколько эта привычка потрясающая. Ужин оказался невероятным, почти что готовым соперничать с маминой готовкой, чем Чанёль невероятно гордился, получая смущённые комплименты. То, что мужчина в шутку назвал свиданием, на деле оказалось простым семейным ужином, по крайней мере, Бэкхён был в этом почти уверен. Под аккомпанемент историй из далекого прошлого, едва ли не детства, тарелки пустели слишком быстро. Заканчивать это не хотелось, даже когда остались только острые закуски, да и те — ополовиненные. Теперь уже сам Бэкхён вызвался похозяйничать — все же кухня его, как и дом в целом. Разогревая чай и находя в закромах сладкое печенье. Десерт откровенно слабоватый, но как дополнение к чаю и хорошей атмосфере — самое оно. Чанёль против не был, ему в целом было совершенно все равно, все его внимание было целиком и полностью сосредоточено на юноше, что, совсем расслабившись, кажется, адаптировался к тому, что в его доме есть кто-то, кроме него. Разливая кипяток по чашкам, он возвращается к столу, садясь уже не напротив, а чуть ближе к мужчине, отчего истории кажутся более доверительными, и даже голос сбавляет децибелы, и можно прикоснуться, легко, почти незаметно, и все равно быть пойманным с поличным. Теперь уже без стеснения изучая чужие крепкие руки, не переставая улыбаться от очередного казуса в жизни мужчины, сжимать узловатые пальцы, очерчивая напряжённые крепкие вены, ползущие от запястья к предплечью и выше. И Чанёль тянулся навстречу, не без удовольствия наблюдая за тем, как тонкие пальцы юноши касались его кожи, изучая. — Уже так поздно, — Бэкхён, к собственному удивлению, замечает, как подступающая ночь накрыла пеленой город, заставляя мелкие точки, окна чужих домов, загораться мягкими всполохами. Почти что опустевшая чашка уже не греет ладони, а Бэкхён с какой-то тоской оглядывает улицу из окна, даже не поднимаясь со своего места. Время на часах решительно подползает к десяти вечера, и уже давно было пора разойтись по домам, точнее — Чанёлю уйти. Но все как-то упустили тот момент, когда и в самом деле стоило, слишком увлекшись друг другом. — Время так быстро пролетело, — Чанёль чувствует лёгкое удивление оттого, как быстро пришел вечер, а ведь, казалось бы, не прошло и часа с того момента, как они сели за стол, и вот уже от ужина осталась лишь посуда и даже недопитый чай совершенно остыл. — Мне и в самом деле пора. Звучит немного расстроенно, и мужчина этого даже не скрывает. Окидывает чуть печальным взглядом Бэкхёна, что за столько времени успел подобрать ноги, скрещивая их на небольшой подушке высокого стула, точно птенец на жердочке, и мягко улыбается вместо лишних слов. Бэкхён тоже чувствует слабое разочарование оттого, что время расставаться пришло так быстро. С Чанёлем было приятно и уютно, с ним хотелось говорить ещё и ещё, слушать его чуть хриплый голос, видеть улыбку, сидеть чуть ближе, чем они могли бы вне стен этой квартиры. — Может, останешься? — немного неуверенно Бэкхён отрывает взгляд от сплетенных между собой пальцев, его и мужчины, словно от страха сжимая чужую руку чуть крепче, не отдавая себе в этом отчет. Чанёль видит чужое волнение, скорее, даже нервозность, не зная наверняка, как стоит ее расценивать — неуверенностью в собственных решениях или простым смущением оттого, что в самом деле предложил это. Гадать можно сколько угодно: пытаться разглядеть ответ на дне чуть расширенного зрачка, прочесть в едва заметной дрожи на кончиках пальцев или учащенном на пару вдохов дыхании — и даже так оказаться неправым, оттого мужчина идёт наиболее короткой и верной дорогой. — Ты уверен? — он даёт юноше возможность отказаться, рассматривая подобный вариант как один из возможных. И даже если он услышит «нет» — это не обидит и не расстроит, не заставит грустить. Им совершенно некуда спешить, и впереди ещё очень много времени — он в этом более чем уверен. Бэкхён и без того излишне смущенный и осторожный во всем, даже простых прикосновениях, словно такие отношения для него впервые и он просто привыкает. Чанёля бы такой расклад устроил, на самом деле его устроил бы совершенно любой, если в итоге Бэкхён будет с ним. — Да. Думаю, да, — младший облизывает пересохшие губы, а внутри все больше разрастается колкое, словно электрический ком, волнение. Он знает, что это предложение его ни к чему не обязывает. Чанёль вряд ли решится приставать к нему, даже несмотря на его харизму и умение красиво напирать, считай, подталкивать к новому витку отношений. Да и пусть даже решится — Бэкхён знает, что одного его отказа будет достаточно, чтобы прекратить любые поползновения в свою сторону, если таковым будет его желание. Или нежелание. Смотря с какой стороны посмотреть. Важно лишь одно: что бы между ними ни происходило, он уверен, что Чанёль не сделает того, чего сам Бэкхён не будет хотеть. — Тогда я просто обязан помочь с посудой, — все ещё не уверенный наверняка и между тем чувствуя себя чуть спокойнее, Чанёль поднимается с места, хотя чужую ладонь так и не отпускает, или не отпускают его самого. — О нет, ты уже приготовил ужин, посуду оставь мне, — Бэкхён противится, потому что сам чувствует себя гостем в своем же доме, оттого упрямо держит чужие пальцы, глядя на мужчину снизу вверх, ещё больше, чем обычно, запрокидывая голову назад. — Сходи пока в ванную, она примыкает к спальне, ты ее найдешь — единственная дверь из холла, кроме двери в мастерскую. Полотенца в ванной в угловом шкафчике, ты их увидишь, а сменную одежду я принесу через несколько минут. Он не уговаривает — скорее ставит перед фактом, и Чанёль послушно идёт на поводу, не желая спорить, правда, не отказывает себе в удовольствии, словно на прощание, коснуться щеки юноши поцелуем, тут же коротко приникая к губам, — мимолетное желание, которому противиться было сложно. Бэкхён тоже не сопротивлялся, только улыбался немного глупо, отвечая на короткую ласку, мягко похлопав мужчину по бедру. — Иди уже, у нас еще будет время, — сама собой фраза слетает с губ словно обещание, едва ли не план мероприятий на грядущий вечер, и это смущает, по крайней мере самого Бэкхёна. А на губах мужчины расцветает слишком довольная улыбка, от которой хочется спрятаться, хотя бы закрыть руками лицо, чтобы не видеть ее, но это будет слишком глупо. Чанёль видит, знает, что вот-вот младший просто взвоет от собственных слов, оттого послушно поднимается со стула, стараясь сдержать невольный, но довольный смешок. Дверь ванной закрывается уже через минуту, и ее щелчок Бэкхён слышит даже в кухне, и от этого становится чуть легче, хотя смущение все никуда и не девается. Посуда с рекордной скоростью мигрирует в посудомоечную машину, потому что возиться с ней самостоятельно никогда не было любимым занятием юноши. Он торопится в свою комнату, слыша, как в ванной шумит вода, а значит, время у него еще есть. Впопыхах натягивая на себя собственную пижаму, боясь, что потом это сделать будет сложнее, он торопится к шкафу, раздвигая зеркальные дверцы, надеясь найти там что-то подходящее. Обещание принести одежду через пару минут растягивается еще на пару и еще. Бэкхён пообещал, но, когда говорил это, совершенно не думал о том, что у них с Чанёлем не один размер. Мужчина куда выше и шире в плечах, и хотя сам Бэкхён никогда не жаловался на собственные — у него тяжелая работа руками, ведь не всегда приходится работать только с глиной: порой встречаются и более твердые, тяжелые материалы, вроде мрамора или гранита, — Чанёль в целом был крупнее него. Это ощутимо усложняло поиски одежды, пожалуй, даже слишком. У него была пара футболок большего размера, чем носит он сам, но Бэкхён был уверен, что с Чанёлем у них разница не в один размер, и это слегка стопорило процесс и разводило в шкафу беспорядок. За суетой он даже не заметил, как затих звук льющейся воды в ванной, но щелчок замка не заметить было нельзя; оборачиваясь скорее инстинктивно, чтобы извинится за отсутствие чистой одежды, Бэкхён только замирает, беззвучно приоткрывая рот и тут же отворачиваясь обратно, чувствуя, как щеки горят от смущения. Он совершенно не предполагал, что, обернувшись, увидит совершенно обнаженного мужчину с еще чуть влажной, раскрасневшейся от горячей воды кожей, с одним только жалким полотенцем на бедрах, что не доставало даже до колен. — Прости, я не успел ничего найти, у меня нет ничего твоего размера, но как минимум у меня есть новая упаковка белья, думаю, в него ты влезешь, — Бэкхён смущенно рассуждал себе под нос, словно стыдясь говорить громче. В голове в безумном вихре вертелась одна только мысль — мысль о том, что позади него Чанёль стоит совсем обнаженный, с одним только полотенцем, повязанным на бедрах, и от этой мысли даже собственные руки отказывались работать так, как нужно. Он бестолково перебирал вещи в шкафу, добавляя все больше беспорядка, искать в котором было только сложнее, но преодолеть себя и успокоиться было выше его сил. Чанёля такая реакция лишь забавляла, и вместе с тем было приятно, что на его обнаженное тело реагируют именно так. Все же они оба — парни: здесь нет никакой интриги — нет того, чего не может быть у другого, но такая смущенная заинтересованность льстит и распаляет немного детское желание смутить еще больше, которому мужчина следует без раздумий. Звук шагов теряется в шуршании одежды, и Бэкхён слишком поздно понимает, что мужчина подошел ближе к нему — лишь ощутив крепкие ладони, обхватившие его бока, и горячее дыхание, коснувшееся хрящика уха. — Мне вполне комфортно и так, — шепот на выходе обжигает слух, отчего по телу проносится волна колких мурашек, а стоит чужим губам припасть к испещренной чернилами коже под ухом — легкие покидает шумный вздох. Бэкхёну хочется ответить, что «так» некомфортно ему, но он молчит, понимая, что любые его слова сейчас будут казаться слишком неубедительными. Он давно привык к прикосновениям мужчины, изучил их, прочувствовал, как ему кажется, каждое, и даже это ему знакомо, но все равно все они заставляют его терять рассудок и выдержку. Шею обжигает еще одно прикосновение — легкий поцелуй в последний завиток надписи, так полюбившейся мужчине, и легкие покидает очередной шумный выдох, едва ли не стон, и оба они понимают: если поцелуй станет чуть более ощутимым на коже — вздох тоже станет более слышимым. — Ты такой чувствительный, — Чанёль невольно улыбается, понижая тембр голоса до низкого урчания, замечая, как юноша реагирует на это участившимся дыханием. — Я заметил это уже давно и не мог перестать наблюдать за тобой. То, как ты реагируешь на прикосновения, как вздрагиваешь, покрываешься мурашками даже от самых невинных; как ты отвечаешь на поцелуи, как весь дрожишь в эти моменты, едва ли не стонешь, — он впервые делился своими наблюдениями — тем, что начал замечать, как только их отношения стали чуть ближе простых наблюдений со стороны. Крепкие ладони огибали подтянутый торс юноши, ночная рубашка, столь предусмотрительно застегнутая на все пуговицы, предательски сминалась, ползла все выше по телу, подбираясь к кромке штанов, норовя приоткрыть низ его живота. От этого волнение возрастало, и жар, исходящий от обнаженного тела позади, делал только хуже, заставляя губы пересыхать от частого дыхания; а стоило кончикам чужих пальцев коснуться кожи над резинкой пижамных штанов — стало совсем плохо. Бэкхён смущенно краснел, до этого момента считая, что его излишняя тактильная чувствительность — его собственный секрет. То, что сложно заметить, если не знать, на что обращать внимание. Чанёль делал то, что до него никто даже не пытался. Он первый смог прочесть его тело во всех возможных смыслах: узнать в замысловатом плетении татуировок латынь, узнать в легкой дрожи его наибольшую слабость и в то же время его сильнейшее преимущество. — Я не мог перестать прикасаться к тебе, боялся, что ты заметишь это, а после заметил сам: ты тянешься ко мне точно так же, — не желая прекращать эту приятную им двоим пытку, Чанёль почти касался губами чужого уха, обжигал горячим дыханием, чувствуя собственным телом, как сильно дрожит чужое. — Пытаешься коснуться, даже когда сам, кажется, этого не замечаешь, и сам же покрываешься мурашками, делая это. Так очаровательно, — тонкого хрящика коснулся мягкий поцелуй, а очередной судорожный вдох коснулся слуха мужчины. — Что ты делаешь? — Бэкхён совершенно не мог держать себя в руках, хотя всегда считался обладателем неплохой выдержки. Выдержку — в принципе как и все остальное, что было в его теле, — рушил Чанёль, оставляя после себя чувство жара и возбуждения, приятными волнами стекающее от груди ниже. Младший понимал, что если они не остановятся — ничем хорошим это не кончится. Точнее, кончится тем, к чему никто из них не готовился. По крайней мере Бэкхён не готовился уж точно. Он в принципе не ждал гостей, особенно гостей такого рода. В его доме не то что смазки — даже презерватива нет, и он совсем не уверен, что Чанёль шел к нему с расчетом именно на это. Чанёль и в самом деле не думал ни о чем, кроме ужина, когда нажимал на кнопку дверного звонка. Они знакомы меньше месяца — стоит ли говорить об отношениях, если никто из них так и не произнес вслух ничего похожего на: «Ты будешь со мной встречаться?», хотя сам он и был уверен, что их отношения начались после их первого ужина в книжном. Первого поцелуя. Даже если так считал и Бэкхён, этого было слишком мало, чтобы сейчас просить младшего идти на столь серьезный шаг. — Прости, — эти мысли хоть и с трудом, но все же помогают вернуть толику самообладания, достаточную для того, чтобы ослабить объятия, желая чуть отступить. — Я слишком увлекся… я не должен был… Ладонь, до этого обжигающая низ его живота, двинулась ниже, желая выбраться из-под рубашки, но так и замерла под давлением чужой немного дрожащей от волнения ладони. Бэкхён не был уверен, что потом, когда все это закончится, он не будет жалеть, что поторопился, но идти на попятную сейчас он уже не мог. Половины шага назад хватает, чтобы коснуться спиной напряженной груди мужчины, вместе с тем чувствуя поясницей его возбуждение, и, чуть откинув голову назад, находя затылком плечо, прикрыть глаза, без слов давая свое согласие. — Ты уверен? — Чанёль и подумать не мог, что его дурацкое желание подразнить младшего может окончиться так, и сейчас пытался уберечь их от ошибки, совершенной под влиянием возбуждения и желания. Бэкхён уверен не был. Его руки дрожали в большей степени от волнения и страха, но что-то внутри подталкивало к действиям, тихо нашептывало: «Давай», словно знало то, чего сам юноша не знал. И он поддавался внутреннему чутью, тихо урчащему голосу из глубины своего сознания. Не решаясь отвечать словами, зная, что голос дрогнет и выдаст его страх, он чуть покачнулся, оборачиваясь к мужчине лицом, находя его горячую щеку ладонью, а губы — поцелуем. Такого ответа было более чем достаточно, и мужчина сам перенял инициативу в свои руки — так, как привык это делать всегда. Бэкхён был уверен, что его поступок будет подобен нажатию на курок: запустит безумную реакцию, которую будет невозможно остановить без потерь и которая сведет его с ума, вскружив голову и заставив потерять почву под ногами, но все оказалось иначе. Чанёль не сходил с ума, словно лишившийся самообладания зверь, действующий опираясь лишь на инстинкты. Он был все так же мягок и осторожен, так же бережно сминал припухшие губы, и только ладонь, теперь касающаяся кожи поясницы под рубашкой, напоминала о том, что они преодолели очередную черту. Первый шаг сделал Бэкхён. Буквально. Пошатнулся вперед, заставляя старшего отступить, тем самым чуть приблизившись к кровати. Ведомый страхом передумать или боясь, что первым передумает сам мужчина, Бэкхён ступал еще и еще, медленно оттесняя старшего к постели. Такая решимость едва ли вязалась с привычными ему смущением и растерянностью, но задумываться об этом не хотел ни один из них. Не мог. Ладонь, до этого лежащая на чужой щеке, скользнула ниже, очертила напряженную, чуть влажную от стекающей с волос воды шею и, посомневавшись, опустилась ниже. Прикасаться к обнаженному телу мужчины было слишком непривычно, почти что страшно. Его кожа казалась горячей, а под ней ощутимо сокращались мышцы, ведомые возбужденным напряжением, пронизывающим все тело, а под грудной клеткой безумным ритмом заходилось сердце. Кончиками пальцев он касался чужого тела, горячей кожи, под которой скрывалось настоящее волшебство, а в голове уже знакомыми ему картинками вращался такой разный и в то же время такой одинаковый лес, тот самый, что много лет назад пустил корни в этом самом мужчине. Одного ловкого движения сильных рук хватило, чтобы сменить положение на горизонтальное, словно мужчина только этим и занимается — укладывает тощих мальчишек на постель. Простынь холодила кожу, несмотря на рубашку, скрывающую спину, и жар, исходящий от нависшего сверху Чанёля. Этот контраст невольно возвращал к реальности, заставляя раскрыть немного безумные и вместе с тем испуганные глаза, встречаясь со взглядом старшего. Он видел в потемневших зрачках тлеющие угли грядущего костра, начало безудержной стихии, и не испытывал ни капли страха, словно знал, что сможет с ней совладать. Обнимая шею мужчины руками, младший подался вперед, желая получить продолжение — очередной сводящий с ума поцелуй, выбивающий из мыслей дурацкие сомнения. Коснулся кончиком носа щеки, вдыхая аромат собственного геля для душа, получая легкое, совсем невинное касание к губам и чувство прохладного воздуха, коснувшегося разгоряченной кожи. Секундный жалкий страх, что мужчина мог передумать, заставляет крепче вцепиться в обнаженные плечи, вместо ответа получая тихий, мягкий смешок — настолько простыми и понятными были его мысли, точно написанные на лице, оттого смущающие, но поцелуй, коснувшийся шеи, развеял беспричинный страх. Губы обжигали, и в тех местах, где они касались, кожа пылала. Перед глазами проносились отголоски прикосновений — маленькие сверхновые, что яркими вспышками под кожей рождали крошечные галактики, целые вселенные. Вселенные имени Пак Чанёля, что расцветали внутри и тут же умирали, как умирал и сам Бэкхён от происходящего с ним. Он чувствовал себя всецело оголенным нервом, отзываясь мурашками на каждый новый поцелуй, коснувшийся оголенной кожи, а стоило им опуститься чуть ниже — и вовсе потерял ощущение собственного тела в пространстве, чего с ним никогда не случалось. Первая пуговица ночной рубашки мягко выскользнула из петли под давлением узловатых пальцев, и шелковую ткань мягко сдвинули чуть в сторону, точно снимая верхний слой его собственной кожи, чтобы добраться до скрытых ранее участков его тела, изучить губами. Чанёль дышал тяжело и шумно, втягивал носом полюбившийся ему аромат чужой кожи с тонким привкусом чего-то маслянистого, только сейчас понимая, что этот аромат — результат частого пребывания в мастерской, словно и сам юноша взял свое начало именно там, — идеальное творение безумного, но гениального скульптора. Он прижимался губами к гладкой коже, касался ее кончиком носа, с трудом сдерживая желание прижаться к телу щекой, ощутить как можно ярче всю его мягкость, потому что это не поддавалось его пониманию. Тонкие, почти прозрачные волоски на чужом теле вставали дыбом, а кожа покрывалась мурашками, которые хотелось собрать, и мужчина пытался уловить их, прихватывая губами бежевое полотно, но их становилось только больше. Пуговица за пуговицей, пока петлю не покинула последняя и края тяжелого шелка не сползли с тела, открывая то, о чем Чанёль мог только думать, мысленно представлять то, что скрывала одежда и что сам он с трудом мог ощутить во время объятий, теперь он видел это собственными глазами — чужое тело, безумно любимое. Приподнимаясь на вытянутой руке, он не мог отказать себе в этом удовольствии, и Бэкхён не сопротивлялся, хотя щеки и казались излишне алыми, но это никого не волновало. Освещение в комнате было слишком тусклым — всего от одного ночника, да и того ближе к шкафу, но даже так Чанёль видел то, что ему было нужно, то, что он давно хотел знать, но не считал уместным спрашивать: все волшебство было именно в том, чтобы увидеть их самому, все до единой. «Etiam sanato vulnere, cicatrix manet» — гласят две витиеватые строчки, тянущиеся вдоль изгиба ребер по левой стороне, всего на пару сантиметров ниже сердца, и это же заставляет Чанёля слабо улыбаться. «И даже когда рана зажила, шрам остается» — Бэкхён знает, что мужчина это прочел, знает, что понял, иначе и быть не может, если он совладал с куда более витиеватой прописью на его шее, понять которую в разы сложнее. Теперь же Чанёль знал и эту, что казалось куда более интимным, чем тусклый свет и расстегнутая рубашка, потому что эти строчки мог увидеть далеко не каждый, мужчина чувствовал это и был благодарен, что ему позволили узнать еще немного. Мягкий поцелуй коснулся тонкого промежутка между ребер, следуя строке татуировки, собирая едва ли не каждую букву, если бы только они были чуть больше. Бэкхён задыхался теперь уже не столько от ощущений, сколько от понимания происходящего. У него почти не осталось секретов перед мужчиной, да и те вряд ли продержатся дольше пары часов. К концу ночи Чанёль разгадает все их. Тонкие строки, разбросанные по телу, незначительные для окружающих, — для самого юноши эти вещи значили очень многое. В них была сосредоточена вся его прошлая жизнь, и теперь она принадлежала Чанёлю. Поцелуи опускались все ниже, ласкали тонкую кожу груди, считали ребра, дразняще обходя напряженные ареолы сосков, а бабочки внутри сходили с ума: ударялись крыльями о стенки грудной клетки, тянулись навстречу мужчине, точно желая вырваться на свободу. А Бэкхён тихо скулил, только и мог, что скулить, не зная, куда деть себя от щекочущего безумия внутри и снаружи, от тонких бархатных крыльев, бьющихся о нутро, и пухлых губ, касающихся его кожи. Касаясь дрожащего от возбуждения живота, очерчивая горячей ладонью отдаленно напоминающий талию изгиб, совершенно не женский и в то же время имеющий свою неповторимую утонченность, которую сложно найти у мужчины, он медленно опустился к бедру, пробираясь кончиками пальцев под резинку штанов и белья. Кожа там была особенно горячей, чуть влажной от испарины, согретой шелком. Опускаясь все ниже, к колену, вместе с тем он медленно стягивал ненужную сейчас одежду, позволяя прохладному воздуху коснуться обнаженной кожи. Оторвавшись на одно мгновение от чужого тела, вместе с тем заставляя юношу податься бедрами вперед, окончательно избавляясь от шелка одежды и оставляя юношу полностью обнаженным не только душой, но и телом. Чанёль раскрывал все новые и новые тайны, которые таила в себе чужая кожа, бережно храня сплетения черных чернил, и останавливаться на этой он явно не собирался. «Вселенная родилась из акта любви» — гласила очередная тонкая вязь, тянущаяся аккурат вдоль впадинки по изгибу подвздошной кости. Почему-то это казалось немного пошлым и вместе с тем несло в себе долю истины. Все, что было в этом мире, взяло свое начало именно в любви — так же, как он сам, как и Бэкхён. Так же, как и их любовь станет началом чего-то нового. — Потрясающий… — мужчина роняет хриплым шепотом, оглаживая изгиб чужого бедра, кончиками пальцев касаясь витиеватой латиницы и поднимаясь все выше. Наблюдая с улыбкой, как тело отзывается мелкими мурашками на такую простую ласку, и, очертив подушечкой пальца нежно-розовую ареолу соска, накрыл чужие губы очередным поцелуем. Это, казалось бы, должно было принести облегчение, но бабочки за грудиной уже не знали покоя. Как не знал и сам Бэкхён. Облегченный стон покинул легкие, больше не сдерживаемый стыдом или сомнениями. Им не осталось места здесь. Пьянея от вкуса страсти с легким оттенком вседозволенности, он смелее прикасался к нависшему над ним телу. Прижимая ладонь к напряженной груди, чувствуя биение чужого сердца, что отдавало эхом в его собственной, оглушая. Точно звук метронома, биологические часы, не замирающие ни на секунду, бьющиеся в унисон, такт в такт, как не бывало ни с кем ранее. Пульсация, отдающая едва ли не в висках, а стоит только вновь прикрыть глаза — и уши закладывает от шума листвы, пляшущей в порывистом ветре, всколыхнувшем весь непокорный лес. Это все он — Бэкхён. Только он мог заставить Чанёля поддаться безумию. Он — его ветер. А где-то там, глубоко внутри, раздуваемое свистящим ветром, теплится маленькое пламя, которое уже нельзя потушить, которое должно разгореться безудержной стихией, поглощая собой их двоих. Развязать туго затянутый узел не составило никакого труда; стаскивая полосу ткани с обнаженного тела, Бэкхён хотел прикоснуться к нему, но все не решался это сделать, крепко сжимая влажными ладонями чужие бока и медленно соскальзывая на спину. Мужчина сделал все сам, чуть отводя в сторону бедро младшего, заставляя согнуть ногу в колене и прижимаясь к дрожащему телу собственным. Кожей к коже. Даже не удивляясь сорвавшемуся стону. Бэкхён чувствовал себя совсем маленьким, бессильным, прижатый к постели обнаженным крепким телом. Интимно и вместе с тем так странно. Он слишком давно не делил постель с другим мужчиной, и даже то, что слабыми отголосками всплывало в памяти, было совершенно не похоже на это. Разведенные ноги саднило и внизу живота пульсировало от желания свести их, но Чанёль не позволил бы, широкой ладонью сминая мягко бедро, соскальзывая все ближе к попке, в последний момент замирая. Он не мог продолжить, не причинив боли, потому что он не рассчитывал на подобное, не был к этому готов, как и сам Бэкхён, но они оба позволили себе зайти так далеко, когда останавливаться было слишком поздно. Младший понимал его без слов, чувствовал чем-то совершенно не понятным для остальных и вместе с тем привычным для себя. Видел чужое сомнение, тесно сплетенное с поволокой желания и возбуждения. Одного взгляда чуть в сторону хватило, чтобы Чанёль последовал за ним. Бэкхён знал, что на тумбочке у постели наверняка можно найти что-то подходящее, мужчина же не утруждал себя даже попытками поиска, цепляясь за первый попавшийся флакончик, стоящий у самого края, и зубами снимая с него колпачок. Потребовалось чуть отстраниться, оторваться от горячего, жаждущего тела, испытывая слабое недовольство, читая такое же в сведенных к переносице бровях юноши. Тонкая струйка масла для тела с лавандовой отдушкой обжигала влажным холодом низ живота, заставляя вздрогнуть, выгибаясь в спине от неожиданности. Лаская разгоряченную кожу, огибая возбужденную плоть, ускользая все ниже, пачкая собой ложбинку между ягодиц, заставляя бессовестно стонать от одного только контраста собственного жара и искусственного холода, коснувшегося тела. Опустевший флакон нашел свое место на краю безвозвратно испачканной постели, а ладонь мужчины, все так же теплящаяся на чужом бедре, двинулась выше. Проскальзывая во влажную ложбинку, касаясь напряженного колечка мышц, тугого, почти что девственного. Немного грубые подушечки пальцев дразнили слишком нежное тело, отчего Бэкхён задушено мычал, кусая собственные губы. Он давно забыл о том, насколько это может быть приятно, забыл об отношениях с мужчинами, слишком увлекшись девушкой, с которой они оказались слишком разными, особенно в постели. Тэён хотела лишь получать и вместе с тем ничего не давала взамен, отказываясь понимать, что для мужчины тоже нужно стараться, что он не обязан получать удовольствие просто потому, что ты есть. До чего же смешно, что в итоге только мужчина может сделать мужчине приятно, заставляя дрожать от растекающегося в теле удовольствия. С Чанёлем Бэкхён дрожал — дрожал от малейших прикосновений, словно они были чем-то особенным, аккумулировали на кончиках пальцах электричество — маленькие клубы молний, что с громовыми раскатами возбуждали каждое его нервное окончание. Бэкхён терялся в сравнениях, терялся в собственных картинках, что сменяли одна другую перед глазами: гроза и молния с одной стороны и пламя, что вот-вот поглотит собой волнующийся под ветрами лес. Несовместимые и вместе с тем хранящиеся в одном человеке. Целым миром. Нежные стенки с трудом поддавались первым толчкам узловатых пальцев. Чанёль боялся торопиться, как можно глубже лаская нежную слизистую, мягко касаясь подушечкой пальца уплотнения на внутренней стенке, прикосновения к которому отдавали несдержанными стонами. Бэкхён метался в постели, поджимал пальцы на ногах, все крепче впиваясь ногтями в широкие плечи. Он забыл, каково это, забыл, насколько его тело чувствительно к таким ласкам, но помнил Чанёль, хотя, скорее, просто понимал это. Дразнил нежное нутро, незаметно добавляя второй палец, щедро испачканный маслом, и вместе с тем накрывая губами возбужденный сосок, окончательно выбивая сознание из чужого тела. Бэкхён был уже не здесь, потерянный в недрах бесконечного голодного леса, встревоженного, возбужденного, полного волнений и желаний. Его уши закладывало от шума листвы и треска живой древесины, сгибаемой всепожирающим пламенем. Лес поддался, а маленький костер стал диким и необузданным, уничтожающим все на своем пути. — Хватит… — не зная наверняка, было ли это сказано вслух или только в его мыслях, он надеялся, что Чанёль его поймет, и Чанёль понял. Понял бы даже без слов — по одним только разведенным чуть шире бедрам и совершенно раскрытому, расслабленному телу, что принимало в себя влажные от масла пальцы. Ему тоже хватило, и где-то глубоко внутри он чувствовал, как сгорает от нетерпения. Чувствовал и Бэкхён, сгорая вместе с ним, прижимаясь ближе, оплетая крепкую шею ладонями и блаженно выстанывая от толкающейся в его тело плоти. Они оба задыхались от сильных ощущений, не похожих ни на одно знакомое им ранее, горячо выдыхая друг другу в губы, дыша загнанно, тяжело и в то же время довольно, получив желаемое. Получив друг друга. Прижимаясь бедрами к мягким ягодицам, двигаться казалось лишним, а желание насладиться чувством единения было сильнее всего остального. И тогда поцелуи стали уместны, хоть дышать было все так же тяжело, а легкие болели от нехватки кислорода, поцелуи позволяли оставаться в сознании. Сминая любимые мягкие губы, мужчина с едва заметным усилием прижимался к чужим бедрам: совсем не похоже на толчки, скорее — слабые движения из стороны в сторону, этого казалось достаточно. Бэкхён терялся в реальности, терялся в своих ощущениях, уже не понимая наверняка, где он. Чужие потемневшие глаза перед его собственными, пальцы, скользящие вдоль обжигающе-горячей влажной кожи, а где-то внутри пожар, такой же обжигающий, уничтожающий все на своем пути, сжигающий дотла тот самый бескрайний, несгибаемый лес, что не смог выстоять против пламени; и густой маслянистый дым с древесным привкусом заполнял собой лёгкие, покрывал нежное нутро черной гарью. Он умирал, но это была самая приятная смерть из всех возможных. Кислород испарялся, сгорал, чтобы пламя, ласкающее тело, могло разгореться ещё ярче, ещё сильнее, накрывая все его тело с головой, лишая воли. Такое с ним было впервые. Настолько сильные, глубокие чувства, настолько убийственные. Точно птица феникс, он сгорал в пламени удовольствия и тут же возрождался, чтобы сгорать ещё и ещё. Плавиться в горячих руках мужчины, чувствовать его дыхание на своей шее и такие же жаркие губы на своих. Отвечать точно ведомый, неживой — на своем последнем издыхании. Лес вокруг него горел, и он сгорал вместе с ним, опустившись на промерзлую землю, во влажную листву, ласкающую спину, позволял пламени касаться кожи, плавить ее, не чувствуя и капли боли и не жалея совершенно ни о чем. Первое глубокое движение отдало колкими мурашками, пронесшимися от бедер к груди, каплями холодного дождя рассекая кожу до самого нутра. Снова и снова, в такт каждому размеренному толчку, что доставали до самой души. Две несовместимые стихии нашли друг друга, сойдясь воедино и не желая отступать. Обжигающе холодный дикий дождь, разбивающийся о кожу, и точно такое же сжигающее дотла пламя, ласкающее языками изнутри. И Бэкхён, что словно распятый на распутье между стихиями. — Иди ко мне, — голос мужчины доносился откуда-то извне, едва слышимый, теряющийся в треске горящего дерева и раскатов грома. Юноша с трудом заставляет себя открыть глаза, сфокусировать взгляд на мужчине. Его кожа стала влажной, и успевшие высохнуть волосы липли ко лбу, отчего ладонь младшего дрогнула, отпуская шею и убирая волоски с виска, что тут же вернулись назад. Он был совершенно потерян для мужчины и для самого себя, все еще находясь где-то там, в мире стихий, и только лишь телом находясь здесь, в этой постели, получая удовольствие. Мужчина это понимал, видел в совершено отсутствующем, потемневшем взгляде, но даже так надеялся, что Бэкхён поймет, что должен делать. Оплетая торс юноши крепче, он мягко потянул его на себя, садясь в постели и усаживая младшего на свои бедра, отчего член внутри его тела сменил точку давления, вырывая новый измученный блаженством стон. Откидывая голову назад, широко раскрывая глаза от силы ощущений, Бэкхён задыхался наяву, в одно мгновение вернувшись в собственное тело. Он видел разводы ярких красок на потолке, хоть и понимал, что это игры его собственного опьяненного разума; чувствовал, как саднит кожа на шее от поцелуев и болят губы от них же; чувствовал, как сладко сводит бедра от истомы и как внутри скручивается тугой узел удовольствия, норовящий вот-вот развязаться. Он был на пределе, как и сам Чанёль, что без труда угадывалось в его напряжении и пульсирующей внутри младшего плоти. Был почти на грани, и Бэкхён был немного рад, что довести его к ней доверили ему самому. Юноша еще не был сверху в этом плане, находясь во власти мужчины, и от этого ощущения казались особенно яркими, что лишь подтвердило первое неуверенное движение бедрами и рычащий стон, исходящий от самого мужчины. Такая власть над чужим телом пьянила, совершенно не похожая на то, как бывает с девушкой, и это распаляло азарт, которому не суждено было разгуляться, не сегодня. Бэкхён медленно покачивал бедрами, почти не выпуская из себя чужую плоть, напряженно сжимая мышцы внутри, отчего мужчина задушено рычал, крепче сжимая его торс и прижимаясь губами к шее. Младший двигался все быстрее и быстрее, понимая, что не продержится долго, чувствуя, как его собственная плоть в такт каждому движению потирается о пресс мужчины, и в конечном счёте не выдерживая. Густые капли спермы пачкали чужой пресс, стекая ниже. Бэкхён содрогался в сладком оргазме, чувствуя, как его собственные мышцы сжимают плоть мужчины, как он сдерживается из последних сил, шепотом умоляя младшего привстать, чего сам юноша сделать не мог, скованный болезненным удовольствием, от которого все нутро сводило судорогой. Ощущение растекающегося внутри тепла не пугало. Чего уж бояться сейчас, если с самого начала никто из них даже не думал о презервативе? Бэкхён доверял старшему, возможно, немного наивно и глупо, но что-то внутри подсказывало, что ничего плохо не случится. С усилием Чанёль впивался пальцами в мягкую попку младшего; он, возможно, немного об этом жалеет: что, не подумав, испачкал младшего, но влажный поцелуй, которым накрыли его губы, выбил напрасные сомнения из мыслей. Мягко опуская Бэкхёна на постель, мужчина аккуратно выскользнул из его тела, наблюдая череду крупных мурашек от неприятного ощущения опустошенности. Масло холодило кожу и чертовски хотелось в душ, но сил совершенно не осталось ни у кого из них. Одеяло, сбившись, свисало с края постели, и, подтянув его выше, Чанёль бережно прижал младшего к себе, укутывая их в один, еще прохладный кокон, чувствуя на своей коже размеренное дыхание.

***

Перед глазами рябит от уже знакомого сизого тумана, густого молочного пара, что заслоняет собой царящие вокруг пустоту и мрак. Бэкхён знает это место, хочется сказать — как свои пять пальцев, но это все очень сомнительно. Он не видел ничего, кроме тумана, не видел того, что было в нем и что он скрывал. Только силуэт, как кажется ему, мужчины. Кажется или только хочется казаться. Он знает, что пройдет ещё секунда, прежде чем вдали, разгоняя телом белесые клубы, покажется силуэт. Безликая тень, что бесцельно изводит его ночами. Собственное тело кажется ватным, эфемерным, едва ли похожим на настоящее, точно глина — податливым и мягким. И даже так Бэкхён настойчиво пытается сделать шаг, как пытался каждую предыдущую ночь, как будет пытаться каждую последующую. Это кажется ему важным, чертовски значимым — настолько, что ради этого стоит попытаться, хотя бы чуть-чуть. Просвет вдали становится чуть ярче, словно с обратной стороны на него направили ещё один прожектор, и, точно как по утвержденному сценарию, вместе со светом вырисовываются знакомые ему черты. Силуэт замирает за тонкой вуалью тумана, что скрывает собой совершенно все, оставляя видимыми лишь очертания тела, помогая Бэкхёну в который раз вспомнить, что перед ним мужчина, о чем он забудет вновь с первыми же лучами рассвета. Острая линия челюсти, широкие плечи, высокий рост — все это кажется ему чем-то безумно знакомым и в то же время новым. Силуэт склоняется чуть вперед, тянет свою руку к нему навстречу, и Бэкхён подаётся в ответ, как и каждый раз не доставая, кажется, на какой-то жалкий сантиметр, чтобы ухватиться за чужую кисть. Он пытается шагнуть навстречу, сделать хотя бы один маленький шаг, но ноги не слушаются, отказываются идти, и Бэкхён стонет от отчаяния. Он так устал просыпаться с чувством разочарования, чувством неразгаданной тайны, что бередила душу. Он просто устал и от отчаянного желания сделать хоть что-нибудь подаётся всем телом вперёд. Покачнувшись, медленно склоняется к земле, норовя осесть на колени, упираясь ладонями в землю, готовый к тому, что вот-вот проснется, но в последнее мгновение ощущая холод чужой ладони, крепко обхватившей его собственную. Тело кажется всё таким же ватным, таким же податливым и лёгким, возможно, именно поэтому его так легко тянут на себя, заставляя вынырнуть из воздушного кокона тумана и пара. Глаза слепит яркое солнце, заставляя жмуриться, но он не может закрыть глаза, только не сейчас, когда оказался столь близок к загадке, которую создал его собственный разум. Шелест листвы касается слуха, заставляя вздрогнуть, а стоит шире открыть чуть привыкшие к солнцу глаза — он видит перед собой того, кто уже столько дней не даёт ему покоя ни во сне, ни в жизни. Чанёль улыбается, точно как и всегда, и очень сложно поверить, что происходящее — в самом деле сон. Тот самый сон. Он что-то говорит, что-то, как кажется ему, ласковое, чего Бэкхён совершенно не слышит — видит, как двигаются губы мужчины, но в уши так плотно забился шелест листвы, что за ним невозможно расслышать ничего. Он пытается расслышать, отчего-то чувствуя себя взволнованным, словно пропускает что-то в самом деле важное, но голос будто отнялся, и, сколько бы он ни пытался, не рождается ни одного звука. Точно рыба, выброшенная на сушу, Бэкхён сам себе кажется нелепым, а Чанёль улыбается только мягче, словно все понимает, понимает даже без слов, и, накрыв его щеку ладонью, подается чуть вперед, целуя. Целуя так же, как делал это обычно, и на душе наконец становится спокойно, словно ничего больше и не нужно — ни вопросов, ни ответов, ни слов в принципе. Ничего. Распахивая глаза, Бэкхён с трудом переводит взволнованное дыхание, все ещё не веря до конца в то, что он видел. В комнате было слишком темно, даже ночник, наблюдавший за ними весь вечер, не горел, наверняка выключенный именно Чанёлем. Кончик его носа почти упирался мужчине в грудь, что немного смущало, хотя после всего, что между ними было, это было лишним. Аккуратно подавшись чуть назад, отклоняясь на соседнюю подушку, Бэкхён поднял взгляд на старшего. Его лицо казалось умиротворённым, а дыхание — расслабленным. Рука, перекинувшись через бок, согревала поясницу младшего, а вторая еще минутой ранее служила подушкой. С каким-то неверием он пытался разглядеть давно знакомые ему черты лица в ночной темноте. Все тот же острый изгиб челюсти и те же выразительные скулы, которые он и не видел толком, — просто знал, что они должны быть именно такими. Было ли это в самом деле, или это иллюзия, которую он навязал сам себе, неосознанно сопоставляя столь волнующий его силуэт и мужчину, в которого был влюблен. Замещал неизвестное давно знакомым. Ответа у него не было, и вряд ли на это могло ответить время. Аккуратно выбираясь из-под тяжелой руки мужчины, чтобы не потревожить его сон, Бэкхён медленно сполз с постели. Бедра немного липли из-за масла и спермы, отчего было немного неприятно, но будить мужчину светом в ванной и шумом воды совсем не хотелось. Скользя взглядом по полу, пытаясь разглядеть хоть что-то, похожее на ночную рубашку, которую с него вчера ловко стянули, он мог лишь тихо чертыхаться, не в силах без света найти необходимое, пока взгляд не зацепился за стул, стоящий возле окна у небольшого столика. На высокой спинке аккуратно висела одежда мужчины, появившаяся там еще до похода старшего в душ, а может, в тот момент, когда был выключен ночник, но тусклый свет, заглядывающий в окно, слабо освещал накинутую поверх белую рубашку. Он никогда бы себе этого не позволил ранее, считая слишком сентиментальным, глупым, но сейчас, видя рубашку мужчины, он не мог отказать себе в этом желании. Подхватывая тонкую ткань со спинки, просовывая руки в слишком длинные, широкие для него рукава, он не мог сдержать влюбленной улыбки. Ведёт себя как девочка, хотя на девчонку совершенно не похож: его плечи достаточно широкие и крепкие и фигура совершенно не женская. Но рубашка Чанёля больше и ощутимо шире в плечах, и это создаёт иллюзию миниатюрности, хрупкости. Легкая ткань щекотала бедра, мягко похлопывая излишне чувствительную кожу при ходьбе, ласкала низ живота и легко натирала все еще напряженные соски, изводя словно специально, отчего хотелось провести шутливую параллель между владельцем и его вещами. Часы только подбирались к отметке трех утра. Квартира пахла теплом, уютом, мастерской и парфюмом Чанёля, что совершенно неожиданно вплелся в собственный аромат квартиры, так и не добравшись до спальни, но более чем ощутимо облюбовав холл. В свете уличных фонарей, воровато заглядывающих в окна, мастерская походила на заброшенный музей. Белые простыни то тут, то там скрывали под собой работы, которым было здесь не место. Одни — законченные, хоть и не имеющие конечного адреса своего обитания, другие же так и не увидят мир, ждущие своего часа на «переработку». И только один, все так же стоящий посреди комнаты, чуть ближе к наиболее светлому окну, — наваждение юного творца. Стул неприятно скрипит, а обоняние щекочет еще влажная с обеденного времени глина. Тусклый свет рождает мелкие тени на все еще неидеальной поверхности заготовки, и, мягко коснувшись совсем сухой рукой портрета, Бэкхён аккуратно разглаживает лишнюю горбинку, которой быть не должно. Почти одно лицо. По крайней мере, одно очертание. Он мог бы заметить это и раньше, догадаться сам. Может, все его сны — всего лишь игры подсознания. Может быть, он на самом деле уже давно заметил мужчину — мужчину, который понравился ему так сильно, просто сам не понимал этого, пропускал сквозь пальцы, рассеянный и невнимательный, а что-то внутри уже привязалось к тогда еще незнакомцу, заинтересовалось и желало большего. А может, именно так выглядит судьба. Знаки свыше, которые мало кто заметил бы, запомнил, цепляясь, как обезумевший, за короткие обрывки снов даже наяву, а все это — всего лишь попытки чего-то свыше намекнуть: это твой человек, не упусти его. Руки мягко опускаются в остывшую воду, находят еще не затвердевший кусочек материала, разминая его теплыми от волнения пальцами. Он прикрывает глаза, полагаясь на собственные ощущения, чутье, что не подводило еще никогда. Тонкие пальцы живут своей жизнью: совершенно не поддающиеся пониманию и объяснению привычки в конечном итоге рождают собою искусство. Макет обретает пока еще грубые, но уже вполне читаемые черты лица — вырисовываются тонкая переносица, высокий лоб, надбровные дуги и широкие глазные впадины, точно для больших, слишком добрых глаз Чанёля. Бэкхён увлекается, теряет счет времени, кажется совсем забывая, что он в доме не один, а на дворе еще даже до рассвета слишком далеко, осень ведь. — Малыш, — дверь приоткрывается бесшумно, и хриплый ото сна голос заставляет юношу вздрогнуть, распахивая глаза и оборачиваясь. В проеме стоял Чанёль, очаровательно сонный, взъерошенный и обнаженный. Словно не сумел найти даже собственное белье, а может, и не собирался искать. Да и в самом деле — к чему оно? Бэкхён впервые не испытывал смущения с мужчиной, окидывая его тело довольным взглядом и не испытывая желания отвернуться, даже наоборот. — Не помню, чтобы приглашал обнаженного натурщика, — легкая ухмылка касается его губ, а взгляд жадно очерчивает уже знакомые кончикам его пальцев изгибы. Если бы когда-нибудь ему пришлось воссоздать эталон мужской красоты современного мира, наподобие Аполлона, Дорифора или Диадумена, он, несомненно, выбрал бы именно Чанёля как неповторимую никем натуру для нового творения. — Могу накинуть простыню, будет как тога, — мужчина тихо смеется, не испытывая ни капли смущения. Его собственная нагота не стесняет совершенно, особенно если рядом был только Бэкхён. Есть ли смысл смущаться, особенно сейчас, когда их отношения преодолели новую черту. — О, не стоит, так эстетичнее, — младший вторит чужому смеху, понимая, что одного его уже не оставят, да и сам он вряд ли сможет отправить Чанёля спать, оставшись в мастерской. Как бы ему здесь ни нравилось, теплая постель с любимым мужчиной под боком манила куда больше. Ополаскивая руки в воде, он с трудом находит во мраке комнаты небольшое полотенце. Даже глаза, привыкшие к темноте, помогают ему нехотя, совсем лениво, будто и вовсе сонно, и это даже не странно. Его так измотали за вечер, выбив последние силы из хрупкого тела, а сейчас он едва ли проспал пару часов, проснувшись все от того же неспокойного сна, что впервые обрел свою развязку. — У меня есть шанс свергнуть Аполлона с его пьедестала и стать эталоном мужской красоты? — мужчина не спеша подходит ближе, дожидаясь, когда чужие руки оставят клочок махровой ткани на испачканном столике, и совершенно беспардонно увлекает юношу в свои объятия, заставляя подняться с места. Отпускать его не хочется. Ни сейчас, ни когда бы то ни было еще; даже стыдно признаваться, что его заставило проснуться отсутствие горячего тела в объятиях. И, мягко прижимаясь губами к виску, вдыхая все тот же, уже такой родной даже ему аромат мастерской и канифоли, мужчина мягко подхватывает юношу на руки, крепко придерживая под бедра, желая скорее оказаться в теплой постели. — В моей мастерской — определенно, — Бэкхён не противится — у него нет даже шанса против большого и сильного Чанёля, оттого, послушно оплетая крепкую шею руками, он лишь смущенно улыбается, пряча улыбку в чужой шее. — Для меня ты уже давно на первом месте…